Обреченные

      Около недели Гермиона делает вид, что не замечает Тома, чему он не особо рад. Ее безразличие задевает его чувства, поэтому он всячески пытается сблизиться с ней. То сядет слишком близко, так что ее колено плотно прилегает к его ноге, то вдруг ему что-то понадобится в самом верхнем кухонном шкафчике, когда она готовит очередную стряпню. Ночью, когда Гермиона крепко спит, Том позволяет себе коснуться ее щеки или убрать выбившийся локон за ухо. Мелочи, но в такие моменты будто дышать легче.       Сегодня она просыпается в холодном поту и с бледным лицом. Укутавшись в плед, сидит трясется и шмыгает носом.       — Что с тобой? — не выдерживает Том и опускается на диван с ней. Даже через махровый плед чувствуется, как она горит.       — У меня температура. Здесь есть какие нибудь медикаменты?       — Не думаю. Но я могу приготовить зелье.       — Может просто сходишь в аптеку? Она вообще здесь есть? Где мы находимся?       — Очень далеко от цивилизации. Так что тебе придется довериться мне, — говорит он и улыбается, потому что хочет она того или нет, ей придется принять от него помощь.       — Надеюсь, ты меня не отравишь.

***

      В тот день ему пришлось трансгрессировать в ближайшую деревню, чтобы найти ингредиенты для зелья. Рог двурога, корень мандрагоры, Недотрогу. Отыскать такое было непросто, но все же, спустя несколько часов, он вернулся и быстро приготовил Бодроперцовое зелье.       Гермиона снова закуталась и задремала. Он сидел с ней до тех пор, пока она не открыла глаза, время от времени протирая ее лоб прохладным полотенцем, которое он охлаждал с помощью магии. В предыдущие разы она не болела, поэтому он не подготовился и вообще не знал, как себя вести. Можно было сказать, что ей удалось застать его врасплох.       Банальная простуда — как очередное доказательство ущербности магглов. Том все еще удивлялся, насколько они слабые создания.       Размыкая глаза, она поймала его руку, нежно касающуюся ее влажного лица. Гермиона не убрала ее, а положила свою сверху.       — Спасибо, — прошептала она и снова закрыла глаза.

***

      Ранним утром Том выходит на улицу, чтобы снова скоротать ожидание. Он прикуривает сигарету и краем уха улавливает до боли знакомый хлопок от аппарации. На задворках сознания проскальзывает мысль, что надо бежать, но тело словно не слушается, продолжает стоять. Из-за старого трухлявого забора выходит молодой парень в аврорской форме. Когда он замечает Тома, то прячет палочку в рукаве.       — Доброе утро, мистер, — говорит он и направляется к Тому. — Мы разыскиваем девушку примерно двадцати лет. Поступила информация, что она была здесь. Вы кого-нибудь видели?       — Не думал, что подобные места привлекают юных девушек, — Том старается держаться спокойно, но частые затяжки сигареты выдают его нервозность.       — Прошу прощения, сэр. Я здесь никого не видел. По правде говоря, я тут впервые, когда-то здесь был мой дом, я надеялся, что от него хоть что-то осталось, но, как сами видите…       — Надолго останетесь?       — Нет, хочу забрать пару вещичек и отправиться на вокзал. У меня поезд в полдень.       — Не против, если я провожу вас, в целях безопасности?       — Разумеется.       Том бросает окурок и улыбается аврору. Кивает и заходит в дом. По лестнице поднимается очень быстро, вбегает в квартиру и, забыв про любезность и манеры, грубо трясет Гермиону, пробуждая ото сна.       — Что ты делаешь? — спрашивает она, подорвавшись с дивана.       — Нам нужно срочно уходить.       — В чем дело?       — Почему ты не можешь делать то, что тебе говорят? — она начинает его раздражать, что отвлекает и не дает мыслить здраво.       — Потому что…       — Неубедительный аргумент.       — Потому что ты никогда ничего не говоришь, всегда такой скрытный и загадочный. Если ты думаешь, что меня подобное привлекает, то ты глубоко ошибаешься. Я и с места не сдвинусь, пока ты не объяснишь, что происходит. — Она еще и ногой топает. Маленький, капризный ребенок, но такой привлекательный, когда злится. — Я ясно выразилась?       Том не отвечает, а лишь бегает по комнате, собирая улики, указывающие на ее существование. Когда сумка готова, он хватает ее за руку.       — Отпусти меня! — сопротивляется она и пытается вырваться из хватки, что, в конечном итоге, у нее и получается.       За дверью раздается звук скрипящей лестницы, по которой, скорее всего, уже поднимается аврор. Том, не раздумывая, хватает Гермиону снова, но та непоколебима, вырывается, что мешает трансгрессии.       — Твою мать, Гермиона! — ругается он, и в голову приходит безумная, но действенная идея. Притянув ее к себе за захваченную руку, он делает то, чего желал уже много времени. Целует — жадно, страстно. Так, будто это последний поцелуй в его жизни. И это срабатывает. Она успокаивается, и ему удается обнять ее и в последний момент, перед тем как откроется входная дверь, трансгрессировать. «Его пухлые губы такие горячие и сладкие, ими хочется наслаждаться бесконечно. Но отрывки воспоминаний мешают прочувствовать весь спектр эмоций. Перед глазами расплывается образ Тома, и воспоминание поглощает ее. Она видит себя, сидящую за столом, в спешке пишущую какую-то записку. Та Гермиона будто видит другую себя и демонстративно показывает свернутый клочок бумаги, который тут же прячет с потрепанную куртку и кладет ее в до боли знакомую сумку Тома. Это послание, которое она отправила сама себе, зная, что рано или поздно воспоминания вернутся. Затем та Гермиона исчезает, и на замену ей приходит новая. Она плачет, глядя на Тома. Говорит что-то про предательство и снова рыдает. А затем взгляд ее меняется, и она произносит слова:       — Если любить тебя так больно, то я готова страдать целую вечность. — Замахивается палочкой. — Авада Кедавра.       Тело Тома падает, и в тот же миг они оба испаряются.       Они появляются в маленькой комнатушке на окраине Лондона, где в один из предыдущих периодов проживали. Гермиона выглядит бледной и шокированной, она механически пятится назад и падает на деревянный стул. Том же, по привычке, накладывает защитные чары, совсем не замечая, что на девчонке нет лица. Когда ее долгое молчание заставляет его обратить внимание, то он видит, как она сидит и смотрит в одну точку, словно кукла.       — Судя по твоему выражению лица, тебе понравилось, — издевается он, поскольку только издевка может оживить ее. — Может хочешь повторить?       Она молчит, и Том поворачивает голову в ее сторону и примечает скупую одинокую слезу, медленно стекающую по ее бледной щеке. Его это настораживает.       С чего бы ей плакать?       — Может и хочу. — Вдруг отвечает она, и Том на некоторое мгновение даже теряет суть их разговора. Гермиона поднимает взгляд на него. — Поцелуй меня.       Что?       Она поднимается со стула и уверенно направляется к нему. Глаза блестят.       — О, кажется, я застала кого-то врасплох.       Снова вызов.       Да, это действительно непредсказуемо, но Том не собирается подавать виду, что удивлен. Лениво приближается к Гермионе и медленно тянется к ее губам, все еще предчувствуя подвох.       Его губы снова, но уже более властно накрывают дрожащие губки Гермионы, а горячий язык обводит контур нижней губы. Она выдает сладостный стон, о котором он мечтает уже слишком долго, но ее стон теряется в безумном поцелуе. Том издевается над ее ртом, как может — чуть оттягивая нижнюю губу, прикусывая и тут же лаская, и без остатка погружаясь в жаркий плен ее рта.       Со временем поцелуй становится влажным, и Том ощущает соленую жидкость, стекающую по ее губам. Разорвав поцелуй, аккуратным движением он вытирает слезы с ее лица. А затем она говорит то, что повергает его в шок.       — Если любить тебя так больно… — она затихает, пытаясь отыскать в памяти продолжение этой фразы.       — То, я готов страдать целую вечность, — добавляет он и слегка отходит от нее, поскольку всегда после этих слов в него летит Авада.       Она вспомнила.       Минутное молчание длится бесконечно. Том не выдерживает напряжения и покидает комнатушку. На улице не слишком людно, прохожие здороваются, а Том игнорирует их, прикуривая сигарету.       Вдох.       Выдох.       Успокаивает.       Что дальше?       Облизывает губы и улыбается, смакуя оставшийся вкус Гермионы. Он заставляет сердце биться в бешеном ритме. И на мгновение впервые кажется, что все будет хорошо.       Пока он идет обратно, его снова одолевает плохое предчувствие, будто вот-вот произойдет непоправимое. Гермиона все также сидит на стуле, о чем-то размышляя, на ее лице таится загадочное выражение. Том прочищает горло, дабы привлечь ее внимание, и она подрывается с места. Собирается что-то сказать и оттого переминается с ноги на ногу.       — Я не помню всего, но это и не нужно, чтобы понять, что я должна сделать. — Идет навстречу. — Я не убью тебя, Том, не в этот раз.       Сердце снова начинает сильно стучать, но уже от страха. Она явно что-то задумала, хоть и не выглядит угрожающе. Все ее спонтанные действия всегда несли только смерть, и сейчас она действует именно так.       Гермиона протягивает руки к Тому и кладет их на плечи, крепко прижимаясь к телу.       Она прощается?       — Прости меня… — шепчет она.

***

      Гермиона верит, что поступает правильно. Иначе этот замкнутый круг не разрушить никогда.       Разорвав поцелуй, Гермиона бросает взгляд на сумку, лежащую на полу. Она точно видела ту самую куртку там. Наконец Том уходит, оставляя ее одну. Не теряя ни минуты, Гермиона выворачивает содержимое сумки и находит куртку, роется в карманах, и вот — победа. Она нашла то, что искала. Изучив написанный текст, прикладывает немало усилий, чтобы вызвать патронус и посылает его друзьям.

Отдел магического правопорядка.

— Ты уверен, что это сработает? — спрашивает Гермиона. — Да. — Но как, Гарри? Насколько я знаю, поцелуй Дементора высасывает душу, а ты ведь сам сказал, что уничтожил все ее части. — Гермиона, решения принимаю не я. Так решит совет Визенгамота. — Я думала, его осудят и отправят в Азкабан, как и всех Пожирателей. — Да, но он не Пожиратель, — отвечает Гарри, слегка раздражаясь. — Почему тебя так волнует это? — Я просто хочу покончить с этим раз и навсегда. — Врет Гермиона. — Да, мы уничтожали части его души, но есть что-то еще. То, что поддерживает в нем жизнь. Ты сама видела, он выглядит, как пятьдесят лет назад. — Все равно, я считаю поцелуй Дементора — жестокое наказание. — Мне послышалось? Или ты жалеешь его? И это после всего, что он сделал. Ты серьёзно, Гермиона? — Гарри окончательно взбесился. — Что между вами произошло за два с половиной года? — Ничего. — фыркнула Гермиона. — Когда его будет судить? — Завтра.