Пока ты со мной

***

Арсений лежит перед ним, такой раскрытый, готовый, желающий, когда на Антона нападает рефлексия — действительно вовремя, потому что поезд буквально уже почти ушел. Цифры в чужом паспорте насмешливо пляшут перед глазами, прозрачно намекая, что Антон извращенец, и гореть ему в аду, и сидеть в тюрьме, и вообще всего хорошего и поцелуй на прощание. От матери, разумеется, которая будет плакать, глядя на него в стеклянной коробке — или какая она там, плексигласовая? — в зале суда. Арсений не поцелует и не заплачет: он вызовет такси до ближайшего отделения, когда оклемается от течки и обнаружит себя в чужой постели. Течка — не оправдание, об этом учат еще в школе на уроках полового воспитания, но Антон себя и не оправдывает: он стоически принимает последствия того, что собирается сделать. Оправдание «Ему уже семнадцать» работало, когда они целовались, и Антон сжимал ладонями чужую задницу. Когда он собирается эту задницу трахнуть — это уже не срабатывает. — Антон, пожалуйста… Хуйня на постном масле все эти просьбы. То, что они в отношениях (вроде как, у совести Антона есть свое мнение на этот счет), хуйня тоже. Явное согласие — нет, неа. У Арсения течка и он плохо соображает, и Антон, как взрослый в их паре, должен взять на себя ответственность и пресечь это все, мягко, чтобы не обидеть, и Арс не дай бог не подумал, что он его не хочет — никому не нужны лишние комплексы, — но настойчиво. Потому что он взрослый. Потому что у него должно в башке быть хоть что-то. Потому что так правильно. Но он проебывается. Где они сейчас? Почему Арсений валяется голым на заправленном диване, а Антон уже буквально хуй из штанов достал? Он вообще не должен всего этого видеть, не должен прикасаться, он обещал — себе в первую очередь; его маме; ему самому. От последнего особенно противно. Арс всегда хорохорился, когда речь заходила о близости, но Антон знал, что у него еще ничего не было — с высоты опыта такое легко разглядеть. Так почему пять минут назад они просто целовались, а потом Антон позволил зайти всему так далеко? Из приоткрытого отверстия стекает густая капля смазки, и это также убийственно возбуждающе, как и отрезвляюще. Антон подрывается с дивана в коридор, где Арс бросил сумку, и вытряхивает ее содержимое на тумбочку. Перебирает всякую мишуру, пока не находит блистер таблеток, наполовину пустой. Он знает, что когда время проебано, надо выпить больше, но трех вроде бы должно хватить. Он надеется. Прихватив стакан с водой, он возвращается к Арсению, во избежание эксцессов накидывает на него плед и только потом садится рядом — чем меньше голого тела он видит, тем меньше соблазнов. Приподняв его за плечи, так, чтобы оперся спиной о спинку и не захлебнулся лежа, Антон впихивает ему воду с таблетками. Руки дрожат. Он паникует, пиздец паникует, что только что чуть не облажался и не наломал дров. Блять, у него ведь даже нет презервативов, что он собирался делать, засаживать прям так? Пиздец он долбоеб. — Арс, надо выпить. Я не знаю, сколько, ты знаешь? Взгляд у Арсения проясняется медленно, и когда ситуация доходит до него в полной мере, становится напуганным. Он судорожно прижимает кулак с зажатым в нем краем пледа к груди и смотри на Антона затравленно — от этого сердце раскалывается в груди; все внутри кромсают его неровные острые осколки, но Антон заслужил. Да, Арсений, ты доверился своему взрослому истинному, который пообещал не творить хуйни и ничего не делать против твоей воли, и вот ты здесь — в его квартире с голой мокрой задницей, совсем не понимаешь, как же это произошло. Самое время позвонить родителям, чтобы они забрали тебя от этого конченного, а истинность может пойти в жопу. Обоссать и сжечь пидораса — Антон полностью понимает свой проеб. Вырвав из его рук стакан, Арсений выпивает четыре таблетки, выдавливая их из блистера прямо в рот, и откидывается на подушку, закутавшись в плед по подбородок. Антон молчит, мысленно умоляя проклятый член опасть и не делать все еще хуже, чем есть. — Загнался? — спустя пару минут спрашивает Арс, все еще избегая встречаться взглядом, но уже перестав лихорадочно дрожать — таблетки действуют, и это хорошо. — Я пиздец обосрался, Арс. Мне жаль, — искренне говорит Антон, глядя на одеяльный кокон с растрепанной макушкой: он сидит выше и не может видеть Арсова лица, хотя кто сказал, что это не к лучшему? — Все нормально. — Я обещал тебе! — перебивает Антон. — И ты остановился. Спасибо, — Арс выпрастывает руку и на ощупь находить ладонь Антона, крепко сжимая. Кожа у него горячая и влажная, как при лихорадке: Антон ебал в рот омежий организм с тупыми течками, которые только все портят. Сексом можно заниматься и без этой хуйни, делать детей можно без этой хуйни — зачем фактически лишать одного дееспособности, эволюция, тупая ты сука? — Хотя то, как я лежал перед тобой… Мог бы до этого не доводить. Мне со стыда сгореть хочется. — Ты очень красивый, — на автомате отвечает Антон, потому что его истинный не должен думать, что он говна кусок, и сомневаться в себе не должен тоже: никаких негативных мыслей в этом домике! Только у Антона, но Антон заслужил, придурок великовозрастной. Думающие членом долбоебы не заслуживают прав. — И жопа красивая? — фыркает Арсений, крепче сжимая пальцы. То, как он смущается говорить о сексе, кажется Антону очаровательным — а еще это повод к самоедству, хотя не то чтобы он с этим прям заканчивал. А еще Арсов флирт пробуждает к жизни мысли о том, что Антон успел развить в нем стокгольмский синдром. — Все красивое, — подтверждает Антон, дергаясь, чтобы обнять, но в последний момент останавливая себя. Не сделает ли он хуже? Нужны ли Арсу сейчас эти объятия, учитывая, что он голый и, должно быть, чувствует себя уязвимым? — Давай я выйду, а ты приведешь себя в порядок? Куда Антон выйдет, учитывая, что снимает студию, большой вопрос. Хотя можно, конечно закрыться в туалете. Или выйти на балкон, но там дверь стеклянная, и Арс наверняка будет напрягаться, не чувствуя должного уединения. На крайняк он может и на лестничной клетке подождать, не сахарный, не растает. — Или ты можешь сходить в душ, — приходит еще одна мысль. — Набрать тебе ванну? — Антон! — Арсений дергает его за руку и наконец поднимает голову, чтобы встретиться взглядом. — Я хочу принять душ, но мы можем сделать что-нибудь… Не секс, но… Тебе не нужно уходить. — Он очаровательно краснеет, но упорно держит зрительный контакт. Антон с такого немного в ахуе. — Мы не должны ничего делать. Ты мне ничем не обязан, Арсений. — Я знаю. Я хочу. Антон дважды в ахуе. — Нет. — Пидора ответ! — Арс… Ты после первого поцелуя выглядел напуганным, как будто возле тебя бомба взорвалась, и чуть ли не шарахался от меня потом. Ты не хочешь, не можешь хотеть. И это нормально! Не нужно заставлять себя из-за меня, рука мне еще не отказала. — Да блять, Антон, все так, но это не значит, что… С моим отцом не могло оказаться по-другому, ты первым был, кто меня банально обнял, а мне семнадцать лет! Многие в моем возрасте уже по паре детей имеют! Он после того вечера, когда ты приехал к нам, чтобы рассказать об истинности, все мозги мне выел, что ты просто хочешь трахнуть молоденькую дырку — да, прям так и орал, «молоденькую дырку»! Мне гулять разрешалось до девяти вечера, и не дай бог альфой от меня будет пахнуть сильнее приемлемого! «Прогуляйся до библиотеки, всяко полезно, чем этот вертеп», — и это он про школьную дискотеку! Я не знал, как с тобой общаться, было стыдно, что я полный лох во всем этом — до сих пор стыдно! — страшно, что он орать будет, когда учует. Но так же нельзя вечно. И это не значит, что я ничего не хочу и не чувствую. Я ведь влюблен в тебя. — И я влюблен в тебя, — улыбается Антон, аккуратно обнимая Арсения за плечи и прислоняя его к своей груди спиной. Чувствуется, как он мелко вздрагивает, и уже не от внезапно нагрянувшей течки, а от нервов. Уверить Арса в своих чувствах было важнее, чем высказаться насчет всего остального; слышать, насколько у Антона горит с его бати и его методов воспитания, Арсу было не обязательно. — Я знаю, как ты загоняешься из-за того, что старше и якобы меня принуждаешь. Уясни, наконец, что это хуйня. Ты ни разу не проигнорировал моего «нет». — Не ты здесь должен меня утешать. — Бля. — Антон по голосу понимает, что Арс закатывает глаза. — Нет такого, что ты что-то должен, а я нет. Мы в отношениях. И мы оба че-то друг другу должны. — Звучит не очень здóрово. И здорóво, — хмыкает Антон, потираясь подбородком о вихрастую макушку. — Да похер. По… потрогаешь меня? — Арс нерешительно обхватывает его запястье пальцами и тянет ниже, собирая плед на груди гармошкой. Антон морщится. Да, за формулировочку стоит побороться, потому что такой выбор слов навевает мысли о плешивых усатых мужиках, трогающих пионеров за коленки. Не то, о чем хотелось бы думать в постели со своей парой. Не то, кем хотелось бы быть. — У меня до сих пор стоит. И мне хотелось бы, чтобы это был ты. Да, давай, Арсений, добивай. Этот смущенный шепот, искушающий на непотребства, будет приходить Антону в кошмарах. — По лайту, — решается Антон. — И ты в любой момент можешь остановить меня. И ничего мне не должен взамен. — Даже не позволишь потрогать свой член? — насмешливо фыркает Арсений и запрокидывает голову, чтобы посмотреть снизу-вверх. — А тебе оно прям надо? — закатывает глаза Антон, позволяя атмосфере момента отгородить его от неприятных мыслей. — Интересно. Я никогда не видел чужой и не трогал. — Впереди тебя ждет еще море хуев, Арс, так что не вижу смысла торопиться. — Он тут же понимает, что спорол, и исправляется: — Возможностей увидеть хуй. Конкретный. Был не прав, понял-принял-осознал. Арсений опускает голову, но, кажется, не обижается, легко поглаживая руку на груди. Но у Антона от своих же слов на душе становится погано, как будто кошки насрали. Он знает, что истинность не гарантия; знает, что жизнь длинная, а любовь проходит. Но сейчас на правах влюбленного придурка хочется отчаянно отрицать здравый смысл. Но сейчас не время загоняться. Сейчас Арсений здесь, в его руках, и он попросил сделать ему хорошо — и кто Антон такой, чтобы отказывать? От одной мысли об этом кровь шумит в ушах, а яйца поджимаются. Без секса приходится тяжеловато, но до своего первого раза Антон не трахался целых восемнадцать лет и не помер, так что добровольная аскеза в восемь месяцев ничто, и он намерен выдержать испытание с честью, не дав повода усомниться в себе. Мягко высвободившись, он проводит по гладкой груди, потирая пальцами еще мягкий сосок. Честно говоря, он в душе не ебет, что нравится Арсению: до сегодняшнего вечера он был хорошим мальчиком и честно вел себя прилично — они только целовались. Иногда руки Антона забредали на запретную территорию чужой жопы, но Арсений не был против: он перся от того, как Антон мял ее, и поднимался на носочки, сильнее обнимая за шею. Но Антон до этого злополучного вечера с застившей глаза и заставшей врасплох течкой не видел его голым. По правде говоря, сегодня он видел слишком много. Из-за плеча Арсения он смотрит на собственные пальцы, потирающие напрягшийся сосок, и влажно целует в покрасневшее ухо. — Приятно? — Щекотно, — помедлив, отвечает Арсений. — Не знаю. — Как ты себя трогаешь, когда дрочишь? — Я трогаю только член, — качает головой Арсений, и бля, даже Антон стимулирует себе соски и гладит шею, когда дрочит, а ему, как альфе, вроде не положены тупые игры с эрогенными зонами — хуй его эрогенная зона, вот и все. Он вздыхает. — Я знаю, что тебе нравится, когда я целую шею и выдыхаю на ухо, ласкаю его языком — ты так смущаешься, бедра сжимаешь, закинув ногу на ногу. Нравится, когда я прижимаю тебя к чему-нибудь: в прошлый раз, когда мы так сосались у подъезда, у тебя встал. — А пидоры, прошедшие мимо, все испортили, — бурчит Арсений. Когда тогда мимо прошли какие-то мужики, он действительно стушевался и отстранился, а потом ускакал домой, хотя те на них едва ли внимание обратили. — Нравится сидеть у меня на коленях верхом. Такое было всего один раз, но мне показалось… Сядешь так сейчас? — А мне нравится чувствовать, что у тебя стоит. Но я не смогу смотреть тебе в глаза щас, так что можно мы продолжим так? — Мы можем остановиться, — напоминает Антон, медленно стягивая плед с Арсения до бедер. Щеки, шея, грудь в красных пятнах будят в Антоне неконтролируемую нежность, и он не видит причин препятствовать этой лавине: крепко обнимает Арсения, потираясь носом о висок. — Я хочу продолжить, — бормочет он в сторону, и Антон, не выдержав, запрокидывает его голову за подбородок, чтобы поцеловать. Глаза он закрывает заранее, чтобы не смущать Арса больше необходимого. — Сними футболку, — просит и тут же отворачивается: я не я и хата не моя. Антон послушно стягивает одежду, и Арсений тут же плотно прижимается спиной. Похоже, контакт кожа к коже его расслабляет, ну или не так неловко, когда не ты один раздет. Вернувшись к выцеловыванию шеи, Антон проводит раскрытой ладонью по животу, останавливаясь под пупком. Мышцы под рукой неконтролируемо сокращаются, Арс буквально дергается, и Антон переплетает пальцы свободной руки с его, успокаивая. Слабо прикусив кожу за ухом, он тут же зализывает это место. Никаких отметин. Строгий батя еще станет отдельным поводом для обсуждения, Антон вмешается: он давно не маленький мальчик и срать хотел на чужие беды с башкой. Третировать Арса из-за их связи он не позволит. — Нормально? — уточняет он, кончиками пальцев невесомо поглаживая в самом низу живота, ощущая едва пробивающуюся щетину. Под пледом красноречиво вырисовывается доказательство того, что все более, чем нормально, но желания тела могут нехило разниться с тем, что о происходящем думает разум. — Да, — выдыхает Арсений и непроизвольно вскидывает бедра на очередную ласку. — И мне нравится, когда ты увереннее. Не спрашивай, просто делай. Я остановлю, если что. А еще мне нравится, когда ты говоришь… — Говорю смущающие вещи? — хмыкает Антон. — Ты сильно течешь? — интересуется будто бы походя и тут же обводит языком ушную раковину, дует на влажную кожу. Из груди Арсения вырывается задушенный выдох. — Ты был весь влажный, когда показал мне себя сегодня. Из-за течки вход приоткрылся, и я видел, как смазка из тебя буквально вытекает. Мне теперь этого не забыть, буду сидеть на парах и думать, как здорово было бы вылизать тебя, начисто. И как бы ты раскрылся под моим языком еще сильнее. Студенты будут думать, что я над теоремами к дисеру размышляю, или как картошечки дома пожарю, а я буду думать о том, какой ты нежный, особенно там. У тебя соски сейчас такие розовые и припухшие, что через футболку видно будет. Пойдешь вечером домой, и какая-нибудь соседка в подъезде сразу поймет, как тебе делали хорошо сегодня. И твое лицо ничего не скроет. Ты так покраснел от смущения, что мне губы печет, Арс. Такой красивый. Скажи, чего ты хочешь. Не выдержав, Арс разворачивается, больно впиваясь в волосы на затылке, врезается Антону в губы. Это даже поцелуем назвать нельзя, это порнуха какая-то, и у Антона крышу рвет от того, как Арсений сосет его язык, и слюна между ними хлюпает. Член грозит отвалиться от напряжения, но он позволяет себе лишь поправить его в штанах и тут же возвращает руки, обхватывая чужие кипяточные щеки. Сидят они пиздец неудобно, Антон тянет Арса на себя, поворачивая полубоком и следя, чтобы плед прикрывал стратегические места. Чужая эрекция очевидна, как день, но смотреть и тем более трогать ему разрешения не давали. Он сгибает ноги в коленях, чтобы было удобнее поддерживать Арсения, и чувствует мокрую простынь, неприятно липнущую к коже. Осознание того, что это смазка, будто пыльным мешком бьет, и Антон, не сдержавшись, гортанно стонет. Арсений впивается шалым взглядом из-под мокрой спутанной челки. Зацелованные губы блестят от слюны. Антон проводит по ним пальцами, размазывая влагу, и даже теряется, когда Арс неожиданно лижет средний с указательным языком, а потом и вовсе втягивает в рот. Он вбирает их до костяшек, втягивая щеки и оглаживая скользким языком, а потом вынимает, удерживая руку Антона за запястье у своего рта. Мысль о том, что это могли бы быть не пальцы, вышибает пробки. — Скажи что-нибудь, — шепчет Арсений, глядя в глаза. Давать Антону продыха он явно не собирается. Вместо ответа Антон вновь скользит пальцами в рот, также глубоко, но стараясь не давить на корень языка, чтобы не вызвать рвотный рефлекс. Чуть надавив большим на нижнюю челюсть, чтобы Арс приоткрыл рот, он проходится по внутренней поверхности щеки, оттягивая ее; фаланги чуть царапают острые зубы. Из уголка рта стекает слюна, и Антон размазывает ее по подбородку. Пару раз толкнувшись глубже в рот возвратно-поступательными движениями, он мягко целует Арсения в щеку. — Представляю, что это не пальцы, — шепчет он и рывком усаживает Арса к себе на колени — терпеть вообще нет возможности. Арсений обхватывает его за плечи и смотрит широко раскрытыми глазами, а потом разводит колени сильнее, чтобы сесть глубже и прижаться пахом к паху. Плед соскальзывает, и Антон видит, как смазка с красной набухшей головки Арсова члена впитывается в ткань его спортивок. С трудом заставив себя не пялиться, он укладывает руки Арсению на талию, мягко покачиваясь вместе с ним. — Ты бы хотел взять у меня в рот? Арсений стонет, и это первый раз, когда Антон слышит этот чистый, прекрасный звук. Выдержка буквально уходит в минус, от последнего шага удерживает только совесть, которая не позволяет забыть о том, что он обещал. Антон сгибает колени, чтобы Арсу было удобней и он мог опереться о них спиной. Ощущение пропитывающей штаны смазки, осознание того, как Арсений хочет, — убийственно. — Да, — шепчет он с закрытыми глазами, толкается бедрами вперед, потираясь, а Антон уже даже не помнит вопрос. — Ты такой красивый. Ты пиздец красивый, Арс. Нагнувшись, Антон легко обхватывает левый сосок зубами и оттягивает. Арсений так резко опускает голову, чтобы успеть увидеть это, что шея хрустит, и Антон успокаивающе поглаживает его спину. — Подрочи мне. Блять, подрочи мне, Антон, — лихорадочно шепчет он, путаясь пальцами в волосах: пытаясь то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе. На мгновение зажмурившись — быть или не быть, это уже слишком или можно, — Антон все-таки обхватывает его член кольцом из пальцев и сначала просто оглаживает, скорее изучает, чем ласкает, но Арс нетерпеливо стонет, и приходится ускориться, берясь за дело всерьез. Вскинув голову, он видит зажмуренные от удовольствия глаза, и мокро лижет приоткрытые красные губы. Смотреть на такого Арсения, расхристанного, потерянного в своем удовольствии, это что-то за гранью, и Антон не может наглядеться. Заметив мелькнувший за кромкой зубов язык, он вновь приникает ближе, и Арсений поддается, они ласкаются, даже не прижимаясь губами. Очередной стон шлет последнее здравомыслие Антона нахер: запрокинув чужую голову за подбородок, он оттягивает нижнюю челюсть, и когда Арсений подставляет язык, сплевывает, глядя, как слюна медленно скатывается глубже, пока Арс ее не глотает. — Блять, — сипит Антон, глядя в чужие бешеные глаза, где огромный зрачок ничего не оставил от прежней синевы. — Антон… — шепчет Арсений, царапая плечи. Антон уверен, что его собственные пальцы уже оставили на Арсовых боках синяки. — Потрогай меня там, Антон… Когда я дрочу, я представляю, какой растраханной дырка будет после тебя. Что ты кончишь внутрь, а потом трахнешь пальцами и дашь мне их облизать. Хочу, чтоб я после тебя закрыться не мог, чтоб шел домой и сперма со смазкой белье пачкали. Не выдержав, Антон отпускает Арсения и лезет рукой в штаны, пережимая член у основания. Говорят, что в тихом омуте черти водятся, но у Арсения не черти, у Арсения сам дьявол в голове поселился, он сам — дьявол, который сожрал душу Антона без остатка. Он от описываемых картинок чуть в трусы не спустил, а такого не было со времен мокрых снов, когда он еще толком дрочить-то не умел нормально. Забив хуй на намерение передернуть в ванной, Антон вытаскивает член, но тут же возвращает свое внимание Арсу. Он здесь сейчас для него и его удовольствия. Он всегда для него. Приласкав напряженные бедра, Антон одной рукой приподнимает яйца, чтобы пальцами другой скользнуть ниже. Арсений вздрагивает в его руках, задыхается, хнычет и подается вперед, стараясь потереться сильнее, урвать больше контакта. Он настолько потерян в происходящем, что не замечает даже, что Антон разделся. «А ведь кому-то так хотелось увидеть член», — мысленно смеется он, но вслух ничего не говорит и ведет пальцами дальше, по скользкому припухшему анусу. Арсений все еще раскрыт, сейчас как будто даже сильнее, чем раньше, и подушечка среднего пальца буквально проваливается внутрь, когда Антон гладит снаружи. Арсений вскидывается, и Антон отнимает руку, возвращая ее на бедро, обнимает, крепко прижимая к себе. — Тише. Я случайно. Я не сделаю ничего, Арс, слышишь? Ничего, чего ты не хочешь. — Я не… Можешь вставить один? Мне не будет больно. Последнее звучит скорее как вопрос. Антон целует Арсения в лоб, кончик носа, закрытые веки, чувствуя, как губы щекочут трепещущие ресницы. По-правде говоря, он сомневается, что Арсению будет больно, течка делает свое дело, но происходящее немного слишком для того, чем он собирался заняться изначально. Арсений с ума его сводит и так хочется пойти у него на поводу. Так хочется сделать ему хорошо. Чтобы он имя свое забыл, чтобы стонал красиво, у Антона от его стонов член буквально разрывается. Чтобы ни о чем, кроме него, думать не мог. — Да? — все же переспрашивает он. — Да, — кивает Арсений. Антон целует его, поглаживая соски, спускается ниже, обхватывает член и трет уздечку. Средний палец правой руки проскальзывает внутрь, и Арсений ахает. Он такой раскрытый, такой мокрый и готовый, что Антон вообще не чувствует сопротивления, только ритмичное слабое сокращение мышц, которое с каждом мгновением становится все быстрее. — Я бы хотел войти в тебя членом, — шепчет он, не прекращая ласкать мокрую головку: он чувствует, по дыханию и каменным мышцам чувствует, что Арс скоро кончит. — Без презерватива, чтобы чувствовать тебя полностью. Хочу, чтобы ты ощущал, как тебя распирает, как я глубоко внутри тебя. Твой член бы изнывал без прикосновений, а я толкался и толкался, чтобы ты кончил прямо так, на мне, без прямой стимуляции. Я знаю, ты сможешь, ты такой нежный, Арсений. Ты бы кончил, а я бы уложил тебя к себе на грудь и принялся за тебя всерьез: трахал бы быстро, чтобы яйца бились о задницу, и ты бы хныкал от того, какое все внутри чувствительное, от того, как это мучительно невыносимо. Я бы кончил внутрь, как ты мечтаешь, и не выходил, позволяя члену опадать внутри тебя. А потом бы раскрыл твою дырку пальцами, чтобы сперма потекла наружу. Опрокинул бы на спину и велел тужиться, а сам бы смотрел, как края выворачиваются, все в белых потеках. Я буду так часто тебя трахать, что ты никогда не сможешь до конца закрыться, никогда уже не будешь таким тугим. Твоя дырка всегда будет готова меня принять, такая мягкая, и влажная, и доступная — только для меня. Хочешь, Арс? М? Кончай. Арсений бьется в его руках, гортанно вскрикивает, Антон поглаживает анус снаружи, оставив обмякающий член, выплескивающий последние капли спермы, и быстро начинает дрочить себе. Ему хватает буквально пары движений, чтобы выплеснуться притихшему Арсению на живот. Переведя дыхание, он мягко прижимает его к себе, забив на серьезную вероятность слипнуться от спермы, и съезжает по дивану вниз, укладываясь на подушки и пристраивая Арсения. — Все в порядке? — Я так и не посмотрел на член, — бурчит Арс, щекотя кожу дыханием. — Смотри сейчас. — Сейчас не интересно, он уже не стоит. Мне нужно в душ. — Сейчас наберу тебе ванну. Арс… Все в порядке? Скажи, пожалуйста, мне важно знать. Арсений вскидывает голову и больно упирается подбородком в грудь. На ресницах блестят слезы, и сердце у Антона падает. — Ты такой хороший, Антон. Не бывает таких хороших. Я люблю тебя, — на последней фразе горло у него сводит спазмом, но все читается по губам. Арс тут же прячет горящее лицо и находит его руку, чтобы крепко переплести пальцы. Антон успокаивающе сжимает его плечо. — Тшш, — шепчет он, поглаживая остывающую кожу. — Все хорошо, — отзывается Арсений. — Мне с тобой было хорошо. Хочу уснуть так и проснуться вместе. И чтобы ты обнимал меня все это время. — Я тоже хочу, — улыбается Антон. — Мы съедемся после твоего выпуска, и у нас все это будет, ты же знаешь. Подожди немного. Повисает тишина, но она не ощущается мучительной; Антон согласен провести в такой тишине всю жизнь, если это будет означать, что Арс останется в его руках и он грудью будет чувствовать стук его сердца. — После душа поеду домой. Время. — Я отвезу. И зайду с тобой тоже, чтобы твой отец понял, что все серьезно и пора прекращать пиздеть. Арсений. Я тебя очень сильно люблю.