Сердце выстукивает вечность

      Даже когда Сказитель приходил к мысли о том, что знает Чайльда наизусть, словно открытую книгу; о том, что полностью убежден в понимании каждого протекающего в чужой голове психического процесса, Тарталья делал что-то такое, что выходило из ряда вон.       И это «из ряда вон» выбивалось из системы выстроенного образа, разбивая на самые неоднозначные, острые, поблескивающие в сиянии пузырящегося под кожей раздражения осколки всё то, что, казалось бы, уже успело сложиться в конце концов в общую картину: дрянное полотно в мрачных и непримечательных оттенках.       Тарталья был отвратительным. Тарталья был самым настоящим отражением слова «слишком» и если бы в каком-то из толковых словарей Сказитель увидел фотографию Чайльда вместо описания этого слова, он бы не удивился. И даже бы не посмеялся. Достаточно печальный факт, чтобы смеяться над таким.       Слишком.       Слишком неугомонный, слишком шумный, слишком самоуверенный, вольнолюбивый, громоздкий, со слишком раздутым самомнением, отвратительным и всепоглощающим раболепством перед Царицей и, кажется, вселенской манией величия. Так неправильно. Так попросту нельзя. Это чересчур.       Вместе со всем прочим — чересчур улыбающийся и неизменно лезущий под кожу. Нарывающийся с каким-то зловредным постоянством на то, чтобы быть уложенным окровавленным, исполосованным лицом в пол, ощущая, как электрические разряды заставляют мышцы сокращаться, а сердце колотиться в два, в три раза быстрее.       С ним не было хорошо и не было приятно. С ним не было комфортно, как и с кем угодно из Предвестников. Фатуи, в общем-то, вообще не те люди, компанию которых можно назвать располагающей к тому, чтобы раскрыться и проявить дружелюбие. Дурость — рассчитывать на отсутствие лицемерия, двуличия при обитании в весьма напряженной среде Предвестников.       К черту.       Чайльда было приятно иметь, было приятно ему отдаваться, не находя причин сомневаться в том, что с не столь уж и сложной мыслительной задачей Чайльд справиться. В общем-то, даже думанье от Тартальи не требовалось ни коим разом. Чаще — запрещалось.       Чайльд справлялся с поставленной задачей — брал, не задавая глупых и лишних вопросов, не мучая стыдливой неуверенностью дрожащего от страха девственника, не делая ничего того, что Куникудзуши могло бы не понравиться. Не то чтобы Сказитель был привередлив (в общем-то, был), но Аякс с какой-то ювелирной точностью попадал по нужным стрункам где-то внутри, вынуждая не смыслить ровным счетом ничего, пока Чайльд вколачивался глубже-глубже-глубже, тяжело дыша где-то над ухом и позволяя бёдрами сжимать талию так сильно, как вздумается. Он заставлял захлебываться громкими, несдержанными стонами, кусать, посасывать чужие пальцы, зажимающие рот рукой, заставлял содрогаться тогда, когда головка, скользя резкими, точными движениями, проходилась по простате и прижималась настолько плотно, ощутимо, насколько только возможно. Чайльд заставлял издавать такие звуки, на которые Сказитель не думал, что был когда-либо способен.       Одиннадцатый добивался всего, но не того, чтобы оставлять хоть какое-то пространство в голове для иных мыслей.       Чайльд понимал, что следует говорить, где следует замолчать, что нужно делать, а что делать нельзя. Без лишних распоряжений. Интуитивно. Как будто где-то в рыжей голове был установлен маленький маячок, считывающий всевозможные сигналы и каждый писк, стон, мычание, каждую эмоцию и каждый подтон голоса.       К сожалению, это были единственные моменты, когда с Одиннадцатым Скарамучча находил полное взаимопонимание. Но он не расстраивался.       Спать с Чайльдом было хорошо и это — по, определённо, самому верному и не предвзятому мнению Скарамуччи — единственное, на что Тарталья годился помимо драк.       Знал ли об этом сам Аякс?       Не имело абсолютно никакого значения. Может, догадывался. Может, как и Куникудзуши, вообще не думал о том, что происходит за дверьми спален и в случайных нишах Заполярного дворца, оставляя любовное липкое месиво сопливым романам издательского дома Яэ.       Значение имели лишь горячие, крепкие руки, вжимающие в ледяные стены и забирающиеся под шубу, сжимающие Куникудзуши до хруста рëбер, до фиолетовых синяков на молочной коже, оставляя под кончиками пальцев на худых бедрах самые настоящие пëстрые соцветия. Они сходили также быстро, как и появлялись, но оставались упоительными в самой своей сути, в прямом доказательстве возможности касаться-трогать-щупать-сжимать-кусать Сказителя так, как только Чайльду вздумается. Задыхаться в сладковатом запахе чужой кожи, имеющей какое-то странное свойство удерживать на себе любые ароматы дольше положенного. Часто это было что-то отвращающе медикаментозное, реже — полное отсутствие каких-либо запахов. Но в определенные моменты (и почему-то именно тогда, когда Скарамучча оказывался пойманным в кольцо жадных-загребущих чайльдовых рук) это был едва уловимый запах вишни, остающийся в темных волосах и на теле после душа.       Это было приятнее, чем ругаться.       Даже в случаях, когда ругань заканчивалась красными от хлестких ударов ягодицами, а Сказитель — на члене. Натянутый за тëмные волосы по самое основание.       В самых странных, непредсказуемых для Чайльда случаях Скарамучча изъявлял желание в том, чтобы Аякс остался. В общем-то, Шестой не противился присутствию Тартальи никогда, вымотанный и устало развалившийся на собственной постели, но по каким-то особым календарным праздникам, выдуманным, видимо, самим Шестым, Сказитель сам требовал остаться.       Требование — это, к слову и мельком проговаривая, вскользь брошенное «лежи уже» или «вылезешь сейчас и я сломаю тебе ноги».       И как самый послушный (разумеется, крайне испуганный угрозой) мальчик, Чайльд оставался, лениво и полусонно перебирая волосы на чужом затылке, позволяя мерно сопеть на собственной груди. Рука всегда как-то сама собой пробиралась к краю одеяла, а пальцы, выводя бессмысленные и бездумные узоры, скользили по белоснежной спине, пригревая ненавязчивым, ласкучим жестом Куникудзуши ещё больше.       Редко можно было увидеть Скарамуччу таким. Такого Шестого Чайльд особливо берëг в памяти, оставляя место в голове для убаюкивающей тишины спальни Скарамуччи и негромкого, едва-едва слышимого сопения хозяина комнаты.       Куникудзуши имел какую-то странную привычку спать на чужой груди, прикладываясь ухом к левому боку тогда, когда не был в стабильном, устойчивом моральном состоянии. Смысл этой привычки дошел до Тартальи не сразу.       Вслух предположения не озвучивал, принимая все как есть без слов, но почему-то ощущая крошечный росток тепла, согревающего самый маленький участок чего-то исполинского в груди.       И это то, что нельзя было допускать абсолютно ни при каком раскладе и ни в коем случае.       И это всё снова отвратительно. Сентиментальность ужасна. Мысли о чём-то, помимо работы, дел и собственных целей — самый настоящий чувственный фоновый мусор, мешающий вести нормальное существование, мешающий быть достаточно рациональным в оценке ситуаций и себя.       Хуже мыслей о чувствах — абсолютная, слепая от испытываемого пустота в голове. Такая, что не расслабляет и позволяет в конце концов отпустить. Такая, что тождественна оглушению, грёбаной контузии, только вместо шума в ушах — клокочущие эмоции. Рациональности в таком было мало, как и объективности, но как не пытаешься думать, то выходит несуразица, колющая-режущая сердце и всем видом показывающая, что выбранная внешняя сдержанность не устраивает.       А Скарамучча действительно сдерживался, едва ли не готовый размозжить блондинистую голову надежды Тейвата, когда в очередной раз наблюдал чайльдову увлечённость. Откуда ноги у этого интереса растут не ясно совершенно, да только откуда бы не росли, ярость все равно не остывала и не рассыпалась от, несомненно, чудотворных оправданий. Оправданий ли? Чайльд даже не пытался. Он вообще ничего не понимал.       Удивительно ли.       — Какая тварь уже укусила тебя в задницу? С чего ты снова зол? — доносится из-за спины, пока Сказитель стремительно вышагивает по коридору знакомой и привычной гостиницы в Ли Юэ. Чайльд плетëтся сзади, подначивая и пытаясь выведать хоть что-то, чем определённо действовал на нервы, оставаясь неудовлетворенным коротким и достаточно понятным «катись в бездну».       Вопрос Сказитель расценивает как риторический. Молчит шумно, напряженно и грузно, сжимая связку ключей в кулаке с такой силой, что на ладони остается отпечаток железного кольца.       — Если ты не понял с первого раза, то это не мои проблемы. Проверился бы у Дотторе. Я сомневаюсь, что это проблемы со слухом. Скорее всего, ты просто идиот.       Ключ не проталкивается в скважину ни с первого, ни с третьего раза, и тогда терпение сходит на нет совершенно. Попытки открыть дверь венчаются злостным рычанием, а желание испепелить дверь растет с каждой секундой прямо пропорционально жгучей потребности приложить Чайльда головой о что-то тяжелое несколько раз. Чайльда и его же путешественницу, пусть и той, кажется, дела до Одиннадцатого не было.       Всяческая попытка выстраивать сухие логические цепочки, не примешивая в них эмоции, оканчивалась тем, что логика шла вразрез с тем, что Скарамучча ощущал и чувствовал. Это попросту не давало никакой возможности беспрепятственно выбирать то, что правильно, а не то, что хочется.       — Да что с тобой не так? — вновь доносится из-за спины, но уже значительно ближе, почти над ухом. Сказитель ударяет кулаком по двери, вскидывая подбородок и делая глубокий вдох распахнутым ртом.       Если прямо сейчас высказать Тарталье всё, что вертится на языке, он уйдет? Если послать его, он скроется с глаз, чтобы не оказаться свидетелем неподконтрольных эмоций Скарамуччи?       Вряд-ли.       Куникудзуши разворачивается на пятках, неожиданно для самого себя оказываясь лицом к лицу с Одиннадцатым. И это не то, к чему Сказитель был готов. Слова, появившиеся в голове своеобразной заготовкой парой секунд ранее, растворяются тогда, когда взгляд встречается с чужим сосредоточенным, непонимающим выражением лица.       Действительно — идиот. Во всей его веснушчатой красе.       — Тебя это вообще никак не касается и не должно касаться. Катись к себе в номер и не высовывайся, пока не будешь нужен, чтобы работать.       Рациональная мысль о том, что непонимание Чайльдом злости Сказителя только к лучшему идёт вразрез с тем гадким ощущением, с тем невыразимо мерзким, едва-едва подающим голос желанием того, чтобы Аякс всё понял и чтобы ничего не пришлось объяснять. Чтобы взял всё в свои руки и решил это недоразумение. В конце-то, блять, концов.       Аякс сводит брови к переносице, рассматривая едва ли не красное от гнева лицо Скарамуччи, и молчит несколько гулких секунд, кажется, действительно не понимая причин чужого недовольства.       — Определись, пожалуйста, в конце концов, со своими закидонами, — Чайльд готовится сделать шаг назад, отправляя руки в карманы брюк. Он окидывает быстрым, оценивающим взглядом Сказителя, сложившего руки на груди, и не пытается более влезть в чужую голову. Бессмысленно. — Вчера утром ты был в совершенно другом расположении духа.       Отвратительный. Гадкий.       Злость на Чайльда Тарталью за один факт его существования была самым правильным на свете чувством. Желание уничтожить его, желание показать, где настоящее место всегда-пытающегося-сделать-вид-что-он-самый-главный Аякса — те вещи, которые вообще должны были быть непоколебимой основой отношения Скарамуччи к Одиннадцатому.       — Да что ты вообще в этом понимаешь? — собственный голос звонок, а громкость его же такая, что режет по ушам. Шестой заносит руку, ударяя по чужой груди ладонью, и делает попытку оттолкнуть Тарталью от себя. — Не лезь ко мне. Если ты думаешь, что то, что мы трахаемся что-то значит, то ты глубоко ошибаешься.       И это, кажется, действует на Чайльда… сильнее, чем Скарамучча предполагал.       И сильнее, чем хотел бы.       Выражение лица Чайльда сменяется с непонимающего, хмурого и едва отстраненного на откровенно разочарованное. Такое, будто он действительно услышал что-то, что его могло задеть, хотя вряд-ли в озвученном было что-то неочевидное для них обоих. Быть может, став произнесенным вслух, оно приобрело реалистичности и действительности? Как знать. Обманываться всегда сладко и всегда приятно, как и томиться в не обязывающей ни к чему неопределенности, дающей свободу во всех действиях и мыслях, но от того, что на правду закрываются глаза, лучше никогда и никому не было.       Одиннадцатый плотно сжимает губы, врезаясь взглядом голубых глаз в лицо Скарамуччи, не замечая, как Сказитель сам прикусывает язык и как на лице Шестого мелькает испуг.       Или только кажется?       — Пошел ты, — Чайльд делает шаг назад, отстраняясь от Куникудзуши, и Сказитель в эту же секунду понимает, что перегнул. — Я не собираюсь нянчиться с твоими задетыми чувствами. Если не можешь вытащить язык из задницы — это твои проблемы, Скара.       Нет-нет-нет.       Виноватым в этой ситуации совершенно точно не может быть Сказитель. И Чайльд просто не имеет права выворачивать всë под себя, не имеет права делать вид, что это он здесь оплот здравомыслия и уравновешенности. Чайльд не имеет никакого права перетягивать софиты на себя в идиотском кукольном театре одного актёра.       — Неужели тебя это задело? — деланно смеется Скарамучча, заливаясь хохотом. Натужным, выдавленным, выплюнутым вместе с сворачивающимися от нервного напряжения внутренностями. — Беги, поплачься путешественнице. Уверен, что её милосердия хватит и на тебя.       Становится ли легче, когда Куникудзуши акцентирует внимание на том, что его задело, пусть и в косвенной форме? Немного.       Каплей в море.       Чайльд вскидывает брови, глядя сначала вопросительно, а после, потянув несколько секунд, смаргивает собственное удивление, будто наконец приходит в себя, сложив пазл воедино.       — Обязательно навещу её, — Одиннадцатый усмехается, вновь обретая понимание ситуации и оставаясь более чем удовлетворенным тем, что имеет сейчас. С чем имеет дело сейчас. Это дурацкое, но приятное, злорадное чувство — иметь возможность вызывать в ком-то такие сильные эмоции и доводить до бешенства, не прикладывая толком никаких усилий. — Раз ты так этого хочешь.       И то удовольствие, которое получает Тарталья, видя, как лицо Сказителя кривится, неописуемо.       — Оставь эти подробности при себе. У меня нет никакого желания слушать ни тебя, ни твои россказни о ней.       — Правда что-ли? Я думал, тебе любопытно, раз ты счёл нужным упомянуть её. Разве это не так, Скара? Тебе не интересно?       — Мне абсолютно плевать.       Звенящее в ушах напряжение можно потрогать пальцами и ощутить его волокна ладонями, можно перебрать каждую нить и стиснуть в руке, пытаясь содрать эту липкую материю с кожи и воздуха, с того, что окутывает сейчас и Скарамуччу, и Чайльда.       Ожидаемо — всё заходит в тупик, не находя выплеска ни в чëм. Чайльд так и продолжает стоять напротив, созерцая едва ли не вжимающегося лопатками в дверь Сказителя.       И вроде бы нужно прекратить это, нужно поставить точку, нужно прогнать рыжего и никогда-никогда-никогда больше не думать ни о нём, ни об их совершенно непонятных взаимоотношениях.       Что это было? Что вообще происходило? Они спали — да. Не первый год — тоже да. Было ли во всём этом что-то конкретное, кроме постоянства в желании затащить друг друга в постель и абсолютной приязненной самоотдачи в моменты, когда можно было откинуть вообще всё на свете, концентрируясь на чайльдовых губах абсолютно везде? Определённо нет.       Это было удобно, пока не происходили вот… эти моменты.       — Как скажешь, Сказитель.       Блять.       Нет.       Дребезжащее, раскаленное гневом волнение охватывает сильнее, нежели злость и то самое чувство, заставляющее испытывать неподконтрольную злость и желание уничтожить всё, абсолютно всё вокруг. Отчаянное, требовательное, не терпящее отлагательств.       Аякс делает еще один шаг назад, очевидно, намереваясь уходить, и это окончательно выбивает почву из-под ног, заставляя чувствовать себя абсолютно беспомощно в ситуации, когда рациональная часть указывает стоять на месте и делать вид, что всё так и должно быть, а другая вопит, диктуя свои правила: нужно остановить Чайльда.       Он разворачивается, кидая последний взгляд в сторону Сказителя, прежде чем сделать два, может, три шага вперед, дальше по коридору, чтобы направиться к своей двери.       И слишком очевидно, слишком явно для обоих, что Тарталья чего-то ждет. Конечно, снова от Скарамуччи. Просто отвратительная ситуация.       — Всё, да? Вот так? Отлично, Чайльд.       Это останавливает — ненадолго. Ровно настолько, чтобы, не оборачиваясь, холодно-колючим спокойствием ответить:       — А ты хочешь сказать что-то ещё, Скара? — он выпрямляется, являя прямую, широкую спину, обтянутую тканью серого жилета.       Его тон отдается в груди чем-то совершенно болезненным, неприятным, таким, что сложно разобрать с ходу, да и в целом рассмотреть это чувство в моменте, когда испытываешь его. Это было чему-то сродни ощущению, когда мертвецки ледяные руки забираются в самую глубь груди, дробя рëбра на мелкие кусочки, и сжимают всё внутри — лёгкие, оставляя без возможности дышать, и сердце.       Собственное восприятие в моменте кажется настолько обострëнным, что попытки с ним совладать отдаются тошнотным комом в горле.       И, конечно, болящей от напряжения челюстью. Гудящей так, будто еë грубо сжимают чем-то металлическим, норовя выдавить зубы из дëсен или раскрошить их же.       Слишком не-кукольные ощущения для искусственно созданного существа. По-прежнему не являющегося человеком.       Гадко.       — Мне казалось, ты ясно выразился во всём. И достаточно точно сказал, чего хочешь.       Тарталью больше всего на свете хотелось поколотить. Поколотить и потребовать сейчас же перестать вести себя вот так.       Совершенно неуместное, но вполне явное чувство вины пробирается в голову, ползуче оплетая и оставляя после себя что-то едкое. Отдающееся горечью — желчью — на языке.       — А тебе каждый раз удобнее делать вид, что всё так и должно быть. Конечно, из тебя всегда выходил послушный щенок, который только и способен сидеть у чужих ног.       Связка ключей в руке брякает быстрее, чем Скарамучча успевает осознать сокращенное Тартальей расстояние до двух десятков сантиметров, чужую руку, крепко сжимающую волосы за затылке, и собственную выставленную ладонь, вжатую в грудь напротив.       — Сука! — шипит, подаваясь за рукой вверх, и голову запрокидывает, почти вставая на носочки.       — Либо ты разбираешься со своими закидонами, либо прекращаешь выносить мне башку, — Аякс сильнее наматывает на кулак пряди волос, чувствуя секундную подконтрольность ситуации, мнимое преимущество в том, что Сказитель явно не ожидал такого расклада, но удивление Шестого проходит быстро, а с мгновенной агрессивной реакцией у Скарамуччи никогда не было проблем.       Особенно тогда, когда элементальной вспышкой, попадающей прямо в грудь, он заставляет Аякса отстраниться, пятясь назад, пока пальцы напряженных рук искрят Электро.       А после — Сказитель действительно чувствует себя едва-едва лучше, наконец находя вполне себе подходящий способ выплеска эмоций.       Волосы по-прежнему всклокочены, а на раскрасневшемся от гнева лице является сухая, привычная сосредоточенность. Деланная.       Вот уж что точно он не мог позволить Чайльду, так это чувствовать себя так, будто тот имеет хоть какое-то право контролировать Сказителя. Что имеет хоть малейшее дозволение влажно мечтать о том, что за аяксовы попытки указывать Скарамучче ему ничего не будет.       — Так что же ты не уходишь, раз это всё только действует тебе на нервы, а? — вопрос звучит более размыто, чем вообще подходило бы, однако Сказитель уверен, что пояснения Чайльду не требуются: они оба прекрасно понимают о чём они говорят. — Если тебе что-то не нравится, почему ты не ушел сразу?       А претензии, в сущности, не имеют и особого подспорья. Эмоционального — вполне. Как и всегда.       — Почему ты не уходишь? Давай, вперёд, — голос эхом звенит в пустой тишине коридора. Сказитель взмахивает рукой, указывая в сторону двери Чайльда, и делает шаг вперёд, настигая Аякса снова. — Катись.       Глупо. Бессмысленно. Мелко.       Пустая ссора на пустом месте. Привычно, но от того не менее по-идиотски.       И это снова не то, чего в действительности хотел бы хоть один из них. Это не было нужно ни Чайльду, ни Скарамучче.       Апогей человеческой дурости.       И практически хроническом будоражащем напряжении, очевидно.       Куникудзуши не сразу понимает чужое молчание. Оказываясь на совершенно крошечном расстоянии от Чайльда, он хмурится, тяжело дыша в полной готовности нападать, и смотрит темными-темными глазами снизу вверх. Придерживая ладонью обожженную ударом грудь, Аякс сначала хочет было ответить, подбирая подходящие слова, но в секунду же теряет каждую из букв, что вертелись на кончике языка.       Мысль сбивается в очередной раз, когда Чайльд цепляется взглядом за белëсую шею, на которой, наглым образом выглядывая из-под ворота, виднеется тёмное фиолетовое пятно, смотрящееся на Скарамучче донельзя правильно и гармонично. Одиннадцатый моргает раз, два, пытаясь избавиться от наваждения, но не получается ровным счетом ничего. Даже оторваться от шеи, чтобы заглянуть в сердитые глаза.       — Какого с тобой происходит? Ты объяснишь? — вновь риторически спрашивает Сказитель, опуская руки вниз. Противодействия и каких-либо нападок (которые, к слову, ожидались) от Тартальи не следует. Тот кажется вообще достаточно растерянным, чтобы…       Сжать пальцами щеки, подхватывая за подбородок, и потянуть вверх, прижимаясь к губам как-то слишком резко, спешно, торопливо, будто бы в попытке заставить в конце концов замолчать.       И, о, Архонты, это работало каждый грёбаный раз.       Лучше ведра ледяной воды и ножа где-то в печени.       Скарамучча сдавался в ту же секунду. Не оставлял злости, не рассеивал клокочущее желание усадить Аякса у собственных ног самой послушной псиной, чтобы тот целовал-кусал-лизал аккуратные колени, чтобы скулил и умолял о внимании Скарамуччи, чтобы знал, что его место всего будет только у ног Куникудзуши, а поводок — в кукольной ручке без шарниров. Сдавался, вручая жгучее-горячее Чайльду.       Мол, делай с этим, что хочешь.       А Чайльду отчего-то всегда было мало.       И лучший способ получать желаемое — не злить хозяина и идти на поводу, полноправно и заслуженно млея от контролирующего, заземляющего «хороший мальчик».       Чайльд рукой пробирается вперёд, выше, так, чтобы вновь стянуть волосы на затылке пальцами. Не притянуть ближе — нарочито сделать больно плотно сжатыми в кулаке волосами. И это откровенно становится похожим на борьбу. Даже больше, чем когда Куникудзуши отправил в него разряд.       Скарамучча — последний человек, который не будет поддаваться каждому импульсу, желанию, каждой своей мелкой прихоти, а Чайльд… Ох, Чайльд определëнно ведомый.       Худыми бëдрами, умещающимися в крепких, сухих ладонях; перекатами яблочка кадыка под мраморной кожей, выставленной совершенно точно напоказ шеи; эмоциональными, несдержанными всхлипами, аккуратными, ровными губами, пушистыми, густыми ресницами, томливо прикрывающими аметистовые глаза, становящиеся угольно-черными с расширенными зрачками, и такими же пушистыми ресницами, склеенными между собой собирающимися каплями слез. Тонкими пальцами на члене, напряженными костяшками в пучине простыней.       Ве-до-мый.       Идущий на поводу у собственной ярости, когда Скарамучча задерживается в лаборатории слишком дольше положенного, когда он же — Сказитель — не объясняет ничего, когда хамит, язвит, когда подмахивает бёдрами, скулëжно вымаливая двигатьсядвигатьсядвигаться, когда тянет в рот чайльдовы пальцы, кусая-посасывая их, когда совершенно блядским образом преднамеренно выгибается сильнее, красивее, демонстрируя напряженную худощавую спину. Девичью, кажется, почти. Такую же манящую в изгибе талии, в волнах легко считаемых кончиками пальцев и губами рëбер. В напряженных лопатках, крыльями сведëнных тогда, когда руки Куникудзуши были сложены за спиной и предусмотрительно сжаты в запястьях. В выступающих позвонках. В каждой гиперболизированной, звонкой эмоции. В душисто-стойком чувстве. В трескающемся самообладании, в жеванном крошеве упрямой гордости. В самой сути.       Чайльд был ведомым.       И Скарамучча это полностью осознавал, с лукавой усмешкой рассматривая лицо, прощупывая почву и неизменно — чертой его сучьего характера — дразнил и провоцировал.       Чайльд вëлся-вëлся-вëлся и боялся только того, что ласкавшая щеку ладонь окажется где-то ещё, где-то не на Аяксе.       Это сводило грудь чем-то горючим, это бросало спичку каждой маленькой показательно-показушной холодностью Куникудзуши, это заставляло чувствовать себя так, будто Чайльда режут заживо, будто его оставляют наедине с собой гореть в испепеляющей ярости.       И тогда, конечно, пальцы подхватывали ткань инадзумского хаори, толкая в дверь с бессознательной — точно ли? — попыткой сожрать Скарамуччу целиком. Начиная слюнявыми, выпачканными и раскрасневшимися губами, а заканчивая аккуратными, небольшими ступнями. По кусочку, смакуя чужой запах и вкус.       И тогда, едва ли не ломая, но однозначно царапая замочную скважину ключом, Чайльд не находил ни капли сил на то, чтобы отстраниться, чтобы перестать чувствовать всем телом едва ли не трясущегося от нетерпения Сказителя, чтобы отвлечься на несколько секунд, дабы не хлопать дверью номера настолько сильно, не глядя. Закрывал на ощупь, уволакивая за собой Шестого вглубь комнаты.       Вспышка, ещё одна, другая — ничего точного, ничего конкретного, только густо-чувственное, в чистой, вываленной и рассыпанной одной на двоих эмоции, в дребезжаще-гудящем под пальцами напряжении, в искрящемся вожделении. Желании подчинить, желании забрать, в желании присвоить.       Скарамучча на чайльдовых коленях — самая желанная на свете фантазия. Самое крепкое на свете удушье, смыкающееся фарфоровыми ладонями на шее. Самая терпкая, захватывающая дух осязаемая мысль, сказочное воплощение, от которого в животе всё стягивается туго-туго, наглухо, а мысли сосредотачиваются в одну конечную точку. В конец грёбаной вселенной.       Подтягивать на себя ближе, цепляясь за кукольные бëдра, вылизывать чужие совершенно-точно пропахшие отвратительными на вкус сигаретами и едва сладковатые губы, пробираться руками под одежду, чтобы потрогать, чтобы сжать худющие рëбра, большим пальцем сосчитывая их, едва шевеля губами — приятно. Необходимо. И каждый раз, стоит лишь оторваться на несколько секунд, начинает казаться, что сердце выстукивает целую вечность — вечность без жадно-голодных прикосновений к раскалëнному Куникудзуши.       И надо бы — дышать.       А не выходит совершенно ничего, — даже самого ничтожного вдоха, — когда Скарамучча сбивчато выдыхает, дëргая пуговицы жилета:       «...блять, Чайльд».       Мир замирает, взрывается, дробясь и разлетаясь на мелкие осколки, и собирается снова каким-то нелепым, бессмысленным и бесформенным куском земли-глины-гранита-песка, стоит Скарамучче вжаться губами под линией челюсти, обхватывая ртом дëргающийся кадык и цепляя его зубами слишком, слишком откровенно нарочно.       Чайльд очень зол.       Эта дурацкая, самая обычная и простая манипуляция — возбуждением — работает безотказно в руках Куникудзуши.       Сказитель хорошо знает, что значит заводиться с полуоборота, как и то, что такая импульсивная готовность накинуться для Чайльда — как и для него самого — дело совершенно обычное и привычное.       Чайльд шипит, стискивая пальцами ягодицы на короткое, отрывистое мгновение, прежде чем отстраниться, чтобы все-таки выпутаться из жилета, даже не пытаясь обратить внимание на то, куда его отбрасывает Шестой.       Не то чтобы это волновало и Шестого.       Куникудзуши, кажется, совсем ничего не волновало, кроме сжатой пальцами портупеи на груди Аякса. Натянутая рубашка здесь, очевидно, крайне лишний элемент одежды.       — Не объясню.       Сказитель не сразу понимает к чему выдыхает ответ Чайльд, на что вообще Чайльд отвечает, и только хмурится, выпрямляясь на коленях, пока спешно стягивает хаори, минуя все завязки на поясе.       — К черту тебя, — очередной выдох в какофонии звуков, вжатый целенаправленно в губы. Скарамучча позволяет себе совершенно небрежно столкнуться зубами, клацая-кусая, царапая резцами в откровенном намерении перебороть, подчинить-привязать к себе, одерживая верх.       Движения все — рваные, слишком резкие, нетерпеливые и несдержанные в каждой попытке дëрнуть пуговицу, молнию или ткань, вынуждая в конце концов раздеться. Медлить, раздразнивая и распаляя, уместно далеко не сейчас, не здесь и не в этих обстоятельствах, когда вся кипящая внутри злость щелчком оказывается совершенно иной эмоцией, другим захлестывающим чувством, от которого в дребезжащем нетерпении трясутся руки, а ткань шорт натирает слишком назойливо и неприятно.       — Кто бы говорил, — Чайльд дышит загнанно, с трудом, чувствуя, как от нехватки воздуха и возбуждения мутит рассудок, а от того, насколько жарко в груди — задыхается окончательно, не имея ни малейшего шанса на то, чтобы выдержать в неравной битве перед чужой соблазнительностью. Скарамучча упрям и своеволен, капризен — само недовольство во плоти, — но Аякс знает его достаточно, чтобы быть уверенным в том, как просто эти кропотливо выстроенные стены обойти. Знает, как пробраться глубже, оставаясь не только между чужих разведённых бëдер, но и под рëбрами, открывая для себя, точно сокровенный клад, всë то, что Шестой усиленно прятал ото всех. Чайльд знает, что где-то за всей чужой спесью кроется что-то другое: не простое желание казаться грубым и невыносимым, заносчивым паршивцем, а значительно более чувствительное и бесконечно уязвленное.       Только что уязвило Скарамуччу сейчас — загадка. Как и степень отношения к тому Чайльда.       Одиннадцатому потребовалось значительное количество времени, чтобы разгадать хоть что-то в Сказителе. Разбираться в чужих эмоциях с ходу — задача практически непосильная, а потому самым простым вариантом остаётся их принять, не разбирая на детали. Принять, переводя бушующую в руках энергию в совершенно иное русло.       — Я удушу ее голыми руками, чтобы ты не таскался голодной шавкой за ней хвостом, — натужное шипение сквозь зубы, выплюнутое ядовитой колкостью в распахнутый чайльдов рот, готовый и жаждущий до продолжения желанных поцелуев. Все губы искусанные, красные, да и Тарталья весь — румяный, задыхающийся. И только сейчас, когда Сказитель продолжает говорить, до Чайльда в конце концов доходит.        С заметным опозданием, но, Бездна побери, доходит.       Он ревнует.       Сказитель его ревнует.       Осознание выбивает все мысли из головы рикошетом, оставляя в груди приятное ощущение жгучего довольства. Эту мысль — о ревности Сказителя — хотелось лелеять и смаковать, отдаваясь этому сладостному чувству острой потребности Скарамуччи в нём, Чайльде.       И именно поэтому он не успевает за чужими действиями: ни за тем, как драпают белëсые ладони вниз, как дергают ремень из шлевок и как Сказитель выпрямляется, чтобы быстро сплюнуть на руку.       — Ты так и собираешься сидеть, или я сам должен за тебя всё делать? — скалится, спешным рывком оттягивая ткань чайльдовых брюк, прежде чем смоченной слюной ладонью коснуться чужого члена, обхватывая прямо так, не разогревая руку и не цацкаясь.       — Ты взбесился из-за того, что думаешь, что я могу уйти?       И это... определённо замедляет весь процесс. Тогда, когда рука Скарамуччи замирает, а в распахнутых глазах ледянеет тревога.       Он молчит, явно мешкаясь, не зная, в какую сторону ступить и что ответить, несмотря на то, что на кончике языка вертелось сразу несколько ответов, но Тарталье и не нужно ничего слышать: молчание Куникудзуши красноречивее слов.       Его кукольные губы приоткрыты в намерении все-таки озвучить хоть какой-то ответ, отбиться от этой нападки, но Одиннадцатый, кажется, милостивен под мыслью о том, что его ревнуют, и решает эту глубокую моральную дилемму самостоятельно. Вжимаясь губами в губы, он выдыхает в поцелуй, толкается в сжимающую ладонь рваным, почти умоляющим двигаться жестом, и сам же протягивает ладонь под резинку шорт, ответно касаясь так, что тут же слышит одобрительное мычание, отдаленно похожее на стон, выпущенное прямо в распахнутый и жаждущий рот.       Движения выходят обоюдно ритмичными, быстрыми, нетерпеливыми; это не старательный акт в попытке получить большее, но попытка получить разрядку как можно быстрее, потому что иначе казалось, что можно разорваться от калëного напряжения, стягивающего низ живота плотным, тугим узлом. Чайльд почти не дышит, Сказитель — и вовсе, и даже не потому что кукла, но только жмется лбом ко лбу, чувствуя, как мокро и неприятно липнут взмокшие пряди волос к лицу       Будь у них достаточно терпения — одной бы ручной стимуляцией не обошлось, но счёт выдержки шел на десятые от процента, а близость разрядки дурманила голову, не позволяя сказать ни слова.       Еще-ещë. Самую малость, доходя до того, что бëдра гудят от перенапряжения, а легкие жжет изнутри; губы, совсем гудящие и сухие, даже в поцелуе, шевелятся едва-едва, просто потому что всё внимание фокусируется на движениях ладони. Своей, чужой.       И этого было бы мало психологически, это совсем бы не удовлетворило, особенно с обоюдной врожденной жадностью, но не тогда, когда вся дрожащая концентрация отдана лишь приближающемуся оргазму.       А окончательно добивает осознание, трепыхающееся в голове, как маленькая, но очень настырная птица: Сказитель его ревновал. Ревновал. Ревновал.       Чайльд не давал повода нарочно, ему это было не нужно и не особо интересно, и, более того, он даже подумать не мог, что что-то такое может выбить Скарамуччу из колеи.       Осознание и приятное чувство под ребрами грело все изнутри и донельзя тешило самолюбие, подогревало любопытство, и позволяло, в конце концов, кончить, дергаясь под сжимающей член ладонью и несдержанно сжимая зубами чужую нижнюю губу. Шестой будет вредничать и капризничать даже из-за такой мелочи, делая вид, что ему не нравится, но на это плевать. Сейчас вообще чужая придурь волновала очень мало, когда искренние и скрываемые чувства оказались вывернуты наружу.       Звонкий голос Сказителя раздается чуть ниже, стоном в губы и последующим тычком прямо лбом в плечо. Отдышаться. Обоим.       Без лишних слов, с прикрытыми в мгновенной расслабленности глазами, когда эмоциональное напряжение рассыпается и стекает по ладони — смешно.       Молчание, правда, и длится недолго — Скарамучча, стоит ему прийти в себя, тут же дёргается из рук и с коленей, пытаясь вывернуться и сбежать, но Чайльд не позволяет: удерживает широкой ладонью под поясницей и, игнорируя ожидаемое недовольное восклицание, переворачивает Сказителя под себя, чтобы не позволить уйти.       — Выпусти, — шипит, хмурыми, какими-то нарочно, но совсем неубедительно серьезными глазами пытаясь напугать Тарталью.       — Обойдешься, — Чайльд играет бровями, сводит их домиком и усмехается.       — Разве я не должен «разобраться со своими закидонами»?       Тарталья криво хмыкает, зубами снова цапая Скарамуччу — за щеку.       — Так и быть, сегодня разберусь с ними я.