Осколки фарфора

Стены его камеры были покрыты дисками, обсидиан был почти что не виден из-под множества рамок. Поначалу они казались щедрым подарком, но радость Томми быстро прошла. Теперь они были не более чем насмешкой. Жестокая шутка, которую его враг придумал специально для него. В конце концов, диски были абсолютно бесполезны без музыкального автомата, поэтому он тратил свое бесконечное свободное время, бросая их один за другим в водопад лавы, от которого в этой проклятой камере было так жарко и душно. Томми вспомнил, как его впервые здесь заперли, как его несколько дней тошнило от жары, как он хотел броситься в лаву, лишь бы уйти от чужого пронзительного взгляда… Он взял очередной диск со стены, подумывая бросить его. Это была точная копия Мелохай, но не оригинал, оригинал был надежно спрятан в его сундуке. Он не держал его в руках уже так долго… Возможно, уже прошли годы, но здесь у него не было никакого представления о времени. Не было даже зеркала, чтобы рассмотреть медленные изменения своего тела. Капля плачущего обсидиана над его головой упала на стекло, выставленного в рамке диска, и он стер её, а затем повернул темную поверхность к себе и к лаве. Его отражение на ней было тусклым, всего лишь тенью, так что оно служило плохой заменой зеркалу. Его волосы всегда были аккуратно подстрижены, но Томми считал, что по этому было невозможно ничего сказать о внешности в целом. Ему приходилось полагаться на чужие слова. А ему часто говорили, что он — самая красивая безделушка в коллекции… Нахмурившись, Томми бросил диск в лаву изо всех сил, которых, возможно, теперь у него было уже не так много, из-за чего бросок выглядел не столь эффектно, но он получил удовольствие, наблюдая, как диск ударяется об лаву и плавится, а он сам отпрыгнул назад как раз вовремя, избежав раскаленных брызг. Конечно, учитывая, сколько времени он тут провел, Томми уже был знаком с жжением, с болью от обгорания плоти. Знаком с криками, рвавшимися наружу из его горла, не только от боли, но и иногда от обычной тоски. Тоски по тем дням, когда Уилбур учил его петь. Времена тогда были проще, и за временем было легче следить. С тяжелым вздохом он привалился к стене, наслаждаясь прохладой, которую всегда сохранял в себе обсидиан. Его глаза закрылись, но через несколько минут уже снова распахнулись от боли в животе. Со слезами на глазах Томми взглянул в ту сторону, где накопил небольшую горку сырой картошки. Одного этого жалкого вида было достаточно, чтобы его стошнило, потому что он уже давно устал от такой еды. Была ли картошка сырой или чуть-чуть запеченной над лавой, он всегда словно держал во рту не что-то съедобное, а глину. Когда изредко морковка или яблоко падали в желоб, ему приходилось удерживать себя от того, чтобы тут же не сожрать их, подобно голодному зверю. А когда его похититель входил со вкусной едой, красиво разложенной на подносе, ну, иногда он не мог удержаться. Даже если потом жалел об этом. В любом случае, прямо сейчас он прополз по полу и схватил картофелину из кучи. Чтобы отвлечься от вкуса во время жевания, он снова начал считать диски на стене. 1… 2… 3… Ближайшие к лаве были безвозвратно испорчены. Некоторые расплавились и прилипли к стеклу, большинство исказились, пусть и без видимых повреждений, навсегда непригодные для игры, бесполезные теперь. 24… 25… 26… Бесполезные… Прямо как и он. Нет, в отличие от него. У него было свое применение. Даже если он его ненавидел. Медленно пережевывая картошку, Томми заставил себя сглотнуть подкатившую к горлу желчь. 44… 45… 46… На многих дисках были царапины, на некоторых даже глубокие выбоины. Он вырывал их из их контейнеров, заточений, клеток, чтобы вонзить ногти в их глянцево-черные поверхности. Некоторые из них все еще были запятнаны его кровью. 59… 60… 61. На один меньше, чем в прошлый раз, когда он считал. Он швырнул остаток своей недоеденной картофелины в стену и опустил голову на руки, даже не удосужившись поднять ее при звуке жужжащих механизмов. Через несколько долгих мгновений звук прекратился и сменился легкими шагами его похитителя. Он чувствовал, как его глаза изучают его, несмотря на то, что он всегда носил проклятую маску. — Добрый вечер, Томми. Ты был хорошим мальчиком, пока меня не было? — спросил Дрим легким, даже веселым тоном. Когда его впервые заперли, Томми устроил драку, нанося удары и осыпая старшего ненормативной лексикой. Но сейчас он только пожал плечами и опустил голову. Должно быть, это был неправильный ответ, потому что следующее, что произошло — ботинок Дрима врезался ему в плечо, в опасной близости от ключицы, где ещё не прошел уродливый синяк недельной давности. Наконец Томми поднял голову и посмотрел на него сквозь волнистую светлую челку. Как обычно, Дрим был одет во все зелёное и на нем красовалась его фирменная маска — нервирующий смайлик, нарисованный на круглой основе, словно сделанной из чьих-то костей. Однажды Томми примерил эту маску и был поражен заключенными в ней чарами, позволяющими владельцу ясно видеть сквозь неё, и тогда же ему сказали, что ночное видение в маске также было безупречным. Так что, даже если ему когда-нибудь удастся освободиться, Дрим всегда найдет его, прячущегося в темноте. — Разве я не говорил тебе отвечать, когда я задаю вопрос? — говорил он сейчас с оттенком нетерпения в голосе. Но сейчас Томми смотрел не на самого мужчину, а на то, что Дрим принес с собой в камеру. Это была тарелка с маленьким кусочком торта, идеально расположенным в самом её центре. Прошло так много времени с тех пор, как Томми в последний раз видел такое лакомство. Сапог Дрима всё ещё прижимал его к стене, и было бы так легко использовать собственный вес, чтобы сбить мучителя с ног, но сегодня он не жаждал наказания. Не тогда, когда Дрим принес ему что-то сладкое. — Прости, — наконец заговорил он хриплым от неиспользования голосом, — Я был… Я думаю, что я был хорошим. Что это у тебя там? Что ты принес? Дрим опустил ногу и присел перед ним. Затем он наклонил торт под другим углом, чтобы Томми мог разглядеть глазированные буквы сверху «жо». — У Джорджа сегодня был день рождения, — объяснил он, и Томми позавидовал мягкости его голоса. — Я оставил для тебя кусок. — Я не хочу, — эти слова сорвались с его губ в одно мгновение. Конечно, он должен был ответить, не подумав, конечно, как хороший мальчик, он должен был просто с благодарностью принять подарок, но в том-то и дело, что он не был благодарен. Скорее, ему было грустно. Он с трепетом наблюдал за тем, как Дрим склонил голову набок, словно сбитый с толку: — Почему? Это слово эхом отразилось от стен, наполнило Томми беспокойством, и ему захотелось в этот момент, чтобы его душа покинула тело. Потому что он точно знал, почему. Причина была глупой. Румянец вспыхнул на его шее от стыда, когда он заговорил, он смущался своего ответа, который произнес, бормоча: — Ты никогда раньше не приносил мне торт. У Джорджа был день рождения и в прошлом году, не так ли? Почему ты не принес мне торт тогда? Или за год до этого? Он был уверен, что Дрим закатил глаза под маской. И как только он это подумал, другой человек поставил торт рядом с ним и потянулся, чтобы открыть свое лицо. Маска с грохотом упала на пол смайликом вверх, пока Томми изо всех сил пытался сдержать дрожь, грозившую пробежать по его спине. Он всегда подозревал, что в маске обитает нечто большее, чем хорошие чары. Когда он наконец оторвал свой взгляд от предмета, его широко раскрытые голубые глаза упали на лицо Дрима, на шрамы, зигзагообразно идущие по его изящному, мужественному лицу. На россыпи веснушек под его жестокими зелеными глазами. Его губы дернулись, когда он нахмурился, и это приподняло и сморщило кожу на месте одного из его шрамов. Того, который нанес ему Томми. Парень отчетливо вспомнил прилив силы, когда взял Топор Мира и взмахнул вверх, проломив маску, вместе с ней разрезая и лицо Дрима. Волнение от того, что на него смотрело тогда так много глаз — внимание его друзей было тогда приковано только к ним двоим. В тот раз он лишил своего мучителя его первой жизни. Он должен был знать, что Дрим заставит его заплатить за это тысячекратно. — Томми, Томми, Томми… — процедил Дрим, разочарованно качая головой, — А ведь я подумал, что ты наконец-то заслужил угощение. Ведь ты был так хорош для меня в последнее время. Ни единой истерики за несколько месяцев. Я уже начал верить, что ты на самом деле немного подрос, наконец начал вести себя соответственно своим годам, — наклонившись вперед, он обхватил щеку Томми своими длинными пальцами и промурлыкал, — Но, похоже, ты всё такой же ревнивый мальчишка, каким всегда был. Как только ты выходишь из центра внимания, начинаешь думать, что все против тебя. Я принес этот торт сюда не для того, чтобы тебя задеть. Это не объявление войны. Томми чувствовал, как слезы наворачиваются на его глаза, затуманивая зрение, но Дрим продолжал: — Я забочусь о тебе, Томми, так что не вбивай клин между нами. Не делай то, что ты сделал с Туббо. Дрим впился пальцами в его щеку, как только Томми стал отталкивать его, и в итоге, оставил за собой четыре кровавых царапины. Раненую щеку тут же обожгли слезы, Томми захныкал: — Не смей говорить о нем. Ты не имеешь права. — О нет, у меня есть полное право, — злобно шипя, возразил Дрим, — Я владею им так же, как владею тобой. Томми прекрасно знал об этом. Как и он, Туббо был где-то заперт в этой крепости-тюрьме. Он часто представлял его, забившимся в угол камеры, холодной, ледяной, не похожей на его собственную. Туббо, его милый Туббо, наверняка отчаянно цепляющийся за изношенное одеяло, и его разум наверняка был сломлен годами одиночества. Всё, что Томми мог — это надеяться на то, что Дрим не навещал Туббо так же, как он навещал его. Томми хотел бы вернуться в тот вечер, когда всё пошло не так. Когда за Сноучестером бушевала метель, и горячее какао грело ему щеки и обжигало язык, когда он сидел перед большим камином в поместье своего друга. Туббо сидел на диване в нескольких футах от него с тревожными морщинками на лбу, продолжая лихорадочно смотреть на дверь, ожидая, что в любой момент войдет Ранбу. Тогда это раздражало Томми, но он сделал бы сейчас всё, чтобы вернуться в этот миг. Сейчас же, в настоящем времени, Дрим провел рукой по своим волосам, втягивая воздух через нос и глубоко выдыхая через рот. — Давай попробуем еще раз, — сказал он, устремив взгляд на Томми, — Хорошо? После того, как между ними минуту провисела напряженная пауза, Иннит кивнул. И тут же от его тюремщика, казалось, волнами разошлось по комнате удовлетворение, а Томми просто смотрел, как тот берет в руки кусок праздничного торта и прилагаемую к нему вилку. Томми протянул руки, чтобы взять их у него, тут же вздрагивая, когда его несильно оттолкнули. — Что за херня, я хотел взять ви… Его заставили замолчать поцелуем, который состоял из зубов и языка, что терлись об его собственные. Это было нечто, к чему Томми уже привык, и всё же, каждый раз ему казалось, что его сердце хочет вырваться из груди в такие моменты. Когда Дрим заманил язык Томми в свой рот, а затем прикусил своими зубами, Иннит захныкал. Вкус собственной крови заполнил его рот и вторгся в его чувства. Томми отдернул голову, униженный тем, как быстро он сдался от этого жестокого поцелуя, но вскоре замер. — Хорошие мальчики говорят тогда, когда к ним обращаются, — промурлыкал Дрим, из его рта текла кровь, когда он прижал вилку зубчиками к горлу Томми. Его глаза сверкнули, уловив испуганное выражение лица его оппонента. По-видимому, довольный собой, он очень скоро отодвинулся и взял кусок десерта на вилку, как ни в чем не бывало. — Открой рот. Томми подчинился и позволил Дриму себя накормить. Торт был двухслойным, и шоколадная помадка быстро пересилила неприятную горечь крови во рту, так что Иннит просто не мог найти в себе силы жаловаться. Хотя позже ночью он мог пожалеть об этом, сейчас он смаковал каждый кусочек шоколадного деликатеса, более того — даже смаковал любящее, одержимое им выражение лица Дрима. Но затем он увидел, как его зеленые глаза скользнули по стенам, останавливаясь только для того, чтобы задержаться на единственном пустом месте. Как только Томми слизнул последнюю каплю глазури с губ, Дрим отшвырнул тарелку в сторону, и она разлетелась на сотни осколков. Парень был слишком поражен этим резким действием, чтобы избежать удара в живот. Выпучив глаза, он захрипел, тут же сгибаясь пополам и выплескивая содержимое желудка на пол. Томми закашлялся, чувствуя, как тошнотворно-сладкий вкус торта смешался с желудочной кислотой. Его глаза снова наполнились слезами. — Ты солгал мне, Томми. Ты сказал, что был хорошим мальчиком, — заговорил Дрим, его голос был монотонным и безразличным к чужим страданиям, — Конечно же, я знал, что это неправда. Сап был в комнате охраны, следил за камерами, когда ты решил уничтожить один из моих подарков тебе, — он встал и сунул руки в карманы, внимательно изучая пустое пространство, словно обдумывая что-то в своей голове. Его следующие слова вызвали тревогу внутри Томми. — Знаешь, может быть, ты и прав. Может быть, ты их не заслуживаешь, — Дрим снял со стены одну пластинку и швырнул ее прямо в лаву, а затем ещё и ещё одну. Ослабевший и чувствующий себя всё хуже от усталости, всё, на что сейчас был способен Томми, это смотреть, как его похититель уничтожает каждый диск, один за другим. Это было то, что сам Томми хотел сделать в течение нескольких лет, так почему же он чувствовал сейчас такую ​​ужасную боль в груди? Может быть, это потому, что это не он принимал решение. Не он выбрасывал эти дурацкие диски, которые целыми днями изучал, запоминал каждую линию, каждый изгиб, каждый изъян на черных поверхностях. Может быть, это было потому, что он действительно скучал по ним. Он с трудом поднялся на ноги и схватился за руку Дрима, в настоящее время тянущуюся к очередному диску. — Пожалуйста, прекрати… — захныкал младший. Но его лишь грубо толкнули к стенке, и от этого несколько дисков свалились со своих мест, рухнули на пол, усугубив беспорядок из осколков, что уже был. Дрим уничтожил уже больше половины былых дисков, и вдруг Томми увидел в этом горькую иронию. Ведь это то, с чего по сути началось их соперничество. Дрим использовал против Томми его сентиментальную привязанность к дискам, как Инниту тогда казалось, он позарился на оригинальные музыкальные диски ради того, чтобы унизить Томми, показать доминирование, просто потому что он любил такие вещи, возможно… Томми слишком поздно понял, что совсем не о владении дисками всегда мечтал Дрим. Ещё больше слез потекло по его щекам, размазывая кровь. Он заскулил, когда Дрим провел по его лицу своим языком. В один момент он прижался губами к его ушной раковине и прошептал: — Ты же знаешь, как поднять мне настроение. Встань на колени и попроси у меня прощения, а потом я, так и быть, подумаю о том, чтобы пощадить твои бессмысленные украшения. Когда он не пошевелился, Дрим провел ладонями по рукам Томми и положил их ему на плечи, в какой-то момент надавливая на них, толкая вниз. Его колени ударились об твердый пол, посылая по телу достаточный импульс, чтобы заставить его руки шевелиться. Они работали, расстегивая ремень Дрима, и его глаза остекленели, полные привычной отстраненности. Он так долго учился утопать в забвении. Первые несколько месяцев были самыми тяжелыми. Томми, возможно, не понимал степени одержимости своего похитителя, но он не был идиотом. С подъема Л’Манбурга он чувствовал на себе голодный взгляд Дрима. Когда его отправили в изгнание с одним лишь призраком и Дримом, составлявшими ему компанию, ощущение тревоги и странности происходящего только разрослось. Тогда чужие прикосновения начали задерживаться, и примерно в этот же промежуток времени он впервые увидел лицо Дрима, когда старший настаивал на том, что теперь они друзья и что друзья не должны хранить секреты друг от друга. Он был так смущен, запутан тогда из-за противоречивых действий Дрима. То он смеялся рядом с Томми, осыпая его вниманием, показывая ему, как скользить по воздуху с трезубцем морей, то требовал, чтобы его ресурсы были брошены в яму для детонации. Доспехи Томми, все, над чем он трудился, превращались в пепел. Когда ему, наконец, надоели манипуляции Дрима, эти жадные зеленые глаза, когда он был готов покончить с собой, Томми решил пробираться сквозь жестокий снег в надежде на спасение. Надежда быстро развеялась. Ему не хотелось даже и думать о последовавших за его побегом событиях. Сейчас же Дрим взял в свою жесткую хватку волосы Томми и дернул его за кудри, его дыхание уже участилось, когда Томми вернулся в настоящий момент. Он вышел из забытья, свет проник в его глаза, он осознал, что его рот уже обхватил толстый, пульсирующий член. Заметив перемену, стоны Дрима сменились небольшим смехом, из которого так и сочился грех. — Мне было интересно, куда ты делся, — промурлыкал он, притягивая Томми ближе, достаточно глубоко натягивая его на свой орган, что парень мог задохнуться, — Я ненавижу, когда ты закрываешься от меня. Пытаясь совладать с рвотным рефлексом, Томми глубоко вдохнул через нос и продолжил двигать головой, втягивая щеки, чтобы сосать другому мужчине именно так, как тому нравилось. — О, Томми, да, — прошептал Дрим, откидывая голову назад, — Вот для чего был создан твой красивый рот. Так часто я лелеял мысль зашить его, может быть, даже вырезать тебе язык, но тогда я бы упустил эти прекрасные моменты, так что я рад, что не сделал этого. Ты не что иное, как идеальная секс-игрушка. Его сердце колотилось в груди, слова Дрима наполняли его стыдом. Однажды от этих грязных разговорчиков у него возникло искушение укусить. Расплата за это пришла в виде кинжала, пронзившего его сердце. С тех пор он не подвергался искушению. Так что он играл свою роль, поглаживая вены, отстраняясь, чтобы провести языком по головке, в то время как Дрим гладил его по голове, пока наконец не кончил ему в рот. — Не позволяй ни одной капле пропасть зря, — велел он с ленивой, довольной ухмылкой. Томми послушно сглотнул и уставился на мужчину своими поразительными голубыми глазами. Отстранившись и застегнув штаны, Дрим выудил из кармана коммуникатор. Он просмотрел полученное сообщение, и его злобная ухмылка стала шире. Затем, посмотрев на Томми, мужчина сказал: — Как бы мне ни хотелось остаться и в полной мере насладиться тобой, я опаздываю на встречу. Дрим вернул маску на место: — Я позволю тебе оставить себе все твои уцелевшие драгоценные диски, но я не заменю те, что уже скинул в лаву. Томми кивнул, все еще стоя на коленях, слишком слабый и хрупкий, чтобы подняться. Ему казалось, что его снова может вырвать в любой момент. И, всё же, он сглотнул желчь, отказываясь показывать Дриму еще большую слабость, чем уже показал сегодня. Когда Дрим ушел, лава закрылась за ним, как занавес.

***

***Четыре года назад*** — Я беспокоюсь о нем, — сказал Туббо, не сводя глаз с главных дверей только что построенного особняка. Томми же было не до того, его волновало только то, что он обжег язык горячим какао. Нахмурившись, он снова поднес кружку ко рту и прошипел: — Бля! Слишком горячий! Краем глаза он увидел, как Туббо сжал челюсть так сильно, что на лице зашевелились мускулы. — Я говорил тебе подуть на него. Ты хоть немного обеспокоен, Томми? — Насчет Ранбу? А мне стоит? Серьезно, этот парень — наполовину эндермен. Эй, ты когда-нибудь задумывался о другой половине? — потратив в общей сложности три секунды на размышления, Томми продолжил, — Я имею в виду, подумай об этом. Мы не знаем, является ли его другая половина смертным человеком или нет. Он когда-нибудь говорил тебе? — Нет, Томми. Я не думаю, что он сам знает, — вздохнул Туббо, поерзав на своем месте на диване, прежде чем встать. — Я иду искать его. Голова блондина откинулась в сторону, теперь он был полностью сосредоточен на разговоре: — Что, в такую ​​погоду? Туббо, он, наверное, где-то прячется. Ты не можешь выйти отсюда сейчас, когда невозможно увидеть и пару метров впереди себя. Глаза Туббо опасно сузились, когда он встретился взглядом со своим другом. — Он должен был вернуться ещё несколько часов назад. Я собираюсь найти его, и прежде чем ты попытаешься остановить меня, я тебя предупреждаю: даже не пытайся. Я приму зелья сопротивления и эта метель покажется мне не серьезнее маленького дождика. Если хочешь, можешь пойти со мной. Томми вздохнул: — Туббо, ты даже не даешь мне допить какао. — Можешь хотя бы притвориться, что тебе не все равно! — вдруг рявкнул Туббо, натягивая на себя тяжелое пальто на меху. — Чёрт возьми, Томми. С тех пор, как ты вышел из тюрьмы, ты стал другим человеком. Тут же Иннит вскочил на ноги, сжимая дымящуюся кружку в руках, и бросил в ответ: — Я — тот, кто изменился? Если и так, по крайней мере, у меня есть оправдание! Я умер! Он избил меня до смерти, а затем подождал, пока все не узнают, что меня больше нет, прежде чем воскресить меня. Ты не знаешь, какого это, когда люди смотрят на тебя, как на привидение! А в чем твое гребаное оправдание? Почему ты вычеркнул меня из своей жизни? На лице Таббо отразился гнев, но вместе с ним появился намек на вину. Но вместо ответа он повернулся к двери. Томми поставил свою кружку на кофейный столик и пошел, чтобы взять свое пальто с вешалки. Однако, прежде чем он успел надеть его, Таббо неожиданно закричал: — Ранбу! Я ужасно волновался! Действительно, Ранбу стоял в дверях, снег прилип к его волосам и короне на голове. — Ранбу? — сказал Туббо несколько мгновений спустя, и Томми тоже напрягся, потому что Ранбу стоял неподвижно, безмолвно, как статуя. Его глаза были направлены вперед, но они не были в фокусе. Внезапная метель за его спиной разыгралась с новой силой, и прежде чем Томми или Туббо успели пошевелиться, Ранбу бросился на них. Он прижал своего мужа к паркетному полу, и Туббо ничего не смог сделать, кроме как посмотреть на него в полном замешательстве. Когда Дрим вышел вперед, уже не в своей тюремной форме, а в прочной незеритовой броне, крепко сжимая в руках окровавленный топор Мира, Томми почувствовал лишь одно побуждение: бежать. Как к Дриму попал топор?.. Томми держал это оружие в секрете, в месте, о котором знала лишь горстка избранных. В том числе, Ранбу… Дрим склонил голову набок, и хотя подросток не мог видеть его глаз, Томми готов был поклясться, что чувствовал на себе его обжигающий взгляд. — Соскучился по мне? *** Томми вздрогнул, проснувшись, его душа и сердце затрепыхались быстрее, когда та ночь воспроизвелась в его снах. Сколько различных сценариев он уже проиграл в своей голове? Сколько раз ему действительно удавалось победить Дрима раз и навсегда? Ни разу. Сев, он оглядел комнату, уставившись на осколки стекла и фарфора, которые еще нужно было сметать в лаву. Но потом его взгляд остановился на желобе, где внизу ждала знакомая зеленая толстовка с капюшоном. Он взглянул на свою изодранную тюремную форму, прежде чем подойти к ней, на цыпочках обходя стекло. Из кармана выглядывала сложенная записка. «Надень это, сегодня у тебя будет небольшая прогулка» Сердце чуть не остановилось. Как только он это прочитал, началось жужжание открывающейся камеры, и либо это было просто удивительное совпадение, что это случилось сразу после того, как он прочитал записку, либо кто-то наблюдал за ним через камеры. Томми ожидал, что Дрим снова появится, но когда лава расступилась, никто не вошел. Должно быть, это какая-то ловушка. Но, несмотря на риски, Томми жаждал любых перемен. Он быстро сбросил свою футболку и натянул зеленую толстовку с капюшоном, которую раньше носил Дрим. Когда он поднес её переднюю часть к носу, то почувствовал запах сосны, леса, слабый запах дождя. Удивительно, что она всё ещё сохранила его аромат… Ополоснув лицо холодной водой, Томми снизил пространство между собой и лавой, лишь мгновение поколебавшись, прежде чем ступить на платформу. Жар угрожал уничтожить его, едва Томми с ним соприкоснется, но он остался невредимым, даже без зелья сопротивления. Когда он вышел на другую сторону, он заставил надежду, которая трепетала в его ребрах, немного поулечься. Он повернул голову, наблюдая за тем, как лава возвращается на место. Это было почти похоже на свободу. В зале ожидания не было ни души, поэтому он осторожно двинулся вперед, дрожа и засовывая руки в карманы, оставляя позади неприятное тепло лавы. Коридор был темным, тусклым, унылым, едва освещенным факелами с голубым пламенем. Он задавался вопросом, будет ли легко затеряться в этих тенях. Прежде чем он подумал об этом ещё хоть секунду, в тишине раздался голос, наполнивший Томми одновременно спокойствием и страхом. Он сделал шаг назад, готовый бежать, когда наткнулся на что-то твердое. Он повернул голову, в страхе от того, кого он может там увидеть. — Следуй за мной, — сказал Ранбу, проходя мимо Томми, его пустой взгляд был устремлен вперёд, точно так же, как это было в ночь его предательства. Он пошел на звук чьих-то голосов вдали. Ранбу не сильно изменился. Он по-прежнему был чрезвычайно высоким, может быть, не таким худым, как раньше, и более рельефным под всей этой броней. Но на этом все изменения закончились. Томми предположил, что самым большим изменением было то, что он больше не был его другом. Если он вообще когда-либо был одним из них. Томми ужасно дрожал, заставляя свои босые ноги следовать за полуэндерменом, и по мере того, как голоса становились громче, ему казалось, что он становился меньше. Ранбу остановился перед парой открытых двойных дверей и жестом пригласил его войти. Когда Томми шагнул в комнату, он едва сумел подавить панику. Во главе длинного ониксового стола сидел Дрим, со вкусом одетый в зеленое пальто с золотой подкладкой. Он выглядел так элегантно, утонченно, сейчас, когда откинулся на спинку большого кресла с бокалом красного вина в руке. Значит, сейчас не утро, хотя может и утро… Вряд ли Дрима волнует, когда в обществе принято пить вино. Разумеется, на нем была маска, тем более, что они были в присутствии кого-то еще. Нижняя губа Томми задрожала, когда он увидел человека, сидевшего справа от Дрима. Он тоже не сильно изменился, хотя это и неудивительно. Когда-то они были крепкими друзьями, что постоянно болтали друг с другом, прежде чем начали ненавидеть друг друга и спорить, а последняя их встреча прошла в потустороннем мире. Его такие знакомые каштановые волосы были любовно взлохмачены под уютной шапочкой, он решил надеть на это маленькое рандеву длинное кожаное пальто, а на его лице играла ужасная ухмылка. Уилбур поднял свой бокал, как бы в честь входа в комнату Томми: — Привет, Том. Чем ты занимался в последнее время?