История одного зеркала

Санкт-Петербург, Россия, 1773 год В середине 18 века при строительстве Малого Эрмитажа по замыслу Жана-Батиста-Мишеля Валлена-Деламота, а также Юрия Матвеевича Фельтена, или Фильки, как любила называть Фельтена мать при гостях, и чего он ужасно стыдился, в 1773-м году один молодой и никому не известный французский художник привёз из Парижа старое зеркало, завернутое в коричневый пергамент, утверждая, что ему не меньше тысячи лет, и что его необходимо повесить в центре главного зала, да так, чтобы поверхность непременно отражала всю Дворцовую площадь и сверкающую гладь Невы в солнечный день. Молодой француз редко бывал в Петербурге и не знал, что солнечных дней в году не больше семидесяти, и по той (а может и другой) причине зеркало в главном зале так и не повесили. Во второе воскресенье сентября, в небывало тёплый день за всю историю Петербурга, в Эрмитаж прибыл Жан-Батист-Мишель со своей супругой — полной дамой лет сорока с нещадно отбеленной кожей лица. Под мышкой дама стискивала невероятно тонкую, в противовес собственной конституции, собачку. Жан-Батист прибыл по приглашению с целью контрольного осмотра, хоть он и не занимался внутренней отделкой здания, и потому был не в лучшем настроении. Из-за этого осмотра сорвалась его охота с г-м Нарышкиным в приусадебных угодьях Дюдергофской горы, недавно оборудованных «фазанариях». После удачной охоты Семён Кириллович любил звать гостей в свою усадьбу, чтобы похвастать собственным домашним театром и новым направлением «охотничьей музыки», о которой впоследствии лестно отзывались в своих записях Высочайшие особы. Жан-Батист-Мишель равнодушно относился к театральным постановкам и ездил к Нарышкину с одной ясной целью — побыть в обществе его жены, Марии Павловны, прехорошенькой румяной красотки с точёной фигуркой и блеском в глазах. Г-на Деламота очень волновали тихие вечера во фруктовом саду усадьбы и их с Марией Павловной долгие задушевные разговоры. Итак, войдя в Малый Эрмитаж, г-н Деламот с важным видом обошёл каждый зал, выполненный в духе «хорошего» классицизма, с яркой отделкой комнат красным деревом и золотыми колоннами, и остановился в главном зале. Его внимание привлёк овальной формы коричневый свёрток, скромно стоящий в углу. Пауки уже успели свить замысловатую паутину вокруг него, так что вид у свёртка был крайне непрезентабельный. — А это что за элемент декорации? — с интересом поинтересовался г-н Деламот, и подоспевший главный специалист по интерьеру ответил, что это зеркало и что привёз его никому не известный француз ещё в середине июля. — Хотел определить его в центре зала, чтобы зеркало непременно отражало гладь Невы при ярком полуденном солнце. Жан-Батист громко расхохотался, так что собачка на руках его супруги вздрогнула и чуть не выскользнула со страху из рук. — Распорядитесь развернуть, давайте посмотрим на него хотя бы, — предложил г-н Деламот, и подоспевший слуга ловко развернул пергаментную обёртку. Перед гостями предстало овальное зеркало в оправе медного цвета с непонятными для духа середины 18-го века росписями. Люди обступили его и с интересом вглядывались в плавные изгибы и причудливые узоры. — Безвкусица, — подытожил г-н Деламот и разочарованно отвёл взгляд. Тяжёлыми уверенными шагами в зал вошёл г-н Бецкой, начальник комиссии по каменному строению в Петербурге и возглавляющий строительство Зимнего дворца и Малого Эрмитажа. Все выпрямились и подтянулись, даже собачка на руках супруги Жана-Батиста. — Господа, — его бас заполнил, казалось, всё свободное пространство зала. — Позвольте спросить, что здесь происходит? Г-н Деламот поздоровался и указал на зеркало, стоящее на полу и прислонённое к стене из красного дерева, и Иван Иванович Бецкой, бросив взгляд на предмет, обратился к главному специалисту по интерьеру: — Господин Ринальди, извольте вернуть зеркало французу. Я об этом распорядился ещё в июле. — Мы не можем его найти, — робко ответил Антонио Ринальди, итальянец, приглашённый в Россию из Неаполя в качестве главного архитектора для строительства Большого и Малого Эрмитажей. — Он уехал сразу же, как привёз подарок… — Подарок? — перебил его Бецкой, обводя рукой убранство зала. — Вы имеете представление о назначении данного здания? — Разумеется, оно предназначается для хранения здесь сокровищ королевской семьи, а также проведения развлекательных вечеров, — четко, как по тексту, проговорил Ринальди, сверху вниз поглядывая на г-на Деламота. Тот не знал, что добавить, и смотрел то на одного, то на другого. — Господин Валлен-Деламот, — ещё более резко произнёс Бецкой, на этот раз обращаясь к молчаливому созерцателю, так что тот сразу принял серьёзный вид. — Разрешите поинтересоваться, что думаете об этом лично вы? Жан-Батист ещё раз взглянул на предмет, чтобы удостовериться, что он всё ещё не исчез в небытие, и доложил г-ну Бецкому, что думать тут нечего — предмет необходимо удалить из несвойственного ему окружения. Удовлетворившись ответом, Бецкой Иван Иванович сверкнул глазами, затем учтиво поклонился стоявшей до этого безучастно даме и так же быстро вышел из зала, скрипя ботинками. Практически сразу удалился и Антонио Ринальди, оставив Жана-Батиста с супругой наедине с зеркалом. Тот, удостоверившись, что все посторонние ушли, тщательно осмотрел отражающую поверхность на целостность и приказал слуге тщательно завернуть зеркало в три слоя пергамента, после чего доставить к нему в усадьбу.

***

Усадьба располагалась в поселке Лахта в пригороде Петербурга, на землях, принадлежавших официально г-ну Орлову, фавориту Екатерины-императрицы, но сам Орлов предпочитал шумный город тихому уездному посёлку, так что некоторым особняки пустовали. «Тем лучше», — решил Жан-Батист Деламот и поселился в одном из домов с супругой, переехавшей с ним из Франции по приглашению в качестве архитектора.

***

Только к следующему вечеру вместо зеркала пришла записка от лица И. И. Бецкого, которую Жану-Батисту зачитала его жена. В ней говорилось, чтобы г-н Валлен-Деламот принимал наутро расчёт и в течение трёх дней соизволил покинуть особняк, благородно предоставленный его семье г-м Орловым. Причину не указали, но, расспрашивая посыльного, Жан-Батист в ночной сорочке и колпаке выяснил, что г-н Бецкой был крайне недоволен чем-то в архитектурной работе Деламота. В течение следующих дней вещи последовательно упаковывались в ящики и готовились к переезду в Париж, в дом семьи Жана-Батиста. Вместе с вещами поспешила уехать и супруга Деламота. Сам Жан-Батист предпочёл задержаться в России и выяснить причины столь резкой перемены настроения г-на Бецкого. Москва, Россия А куда же делось зеркало? Его действительно завернули в три слоя пергамента и уже собрались отправлять в усадьбу г-на Деламота, но в последний момент появился Юрий Матвеевич Фельтен, ответственный за структурную композицию Эрмитажа и расспросил, кто дал право распоряжаться царским имуществом. После выяснения обстоятельств происхождения зеркало немедленно отправилось в «Филькин дом» в Москве и было получено его матерью с наилучшими пожеланиями и скорейшим выздоровлением от чахоточной лихорадки. Зеркало поместили в комнату, отведённую под личные музейные экспонаты семьи Фельтеных, где оно благополучно хранилось около года. В декабре 1774-го года Авдотья Фельтена скоропостижно скончалась от болезни в возрасте 58-ми лет, и зеркало передали на Царицын луг, ныне Болотную площадь, на рынок для последующей продажи. Оно попало в лавку одного безызвестного купца, охотившегося за ценными антикварными вещами. В ночь на 1-е января, по традиции, народ собирался кучами: кто побогаче — в усадьбах, за щедро накрытыми заморскими яствами столами, кто победнее — на улицах, с самодельными фейерверками и бочками с самогоном. Купец, которого, к слову сказать, звали Митрофаном Устиниевым, собрал товарищей в своей лавке. Каждый приносил с собою какие-нибудь закуски к столу (кто огурчики или другие соленья, кто хлебушек, кто икорочку баклажанную), а столом служили несколько больших перевёрнутых ящиков, и места и еды хватало всем. Но так как ночь случилась особенно морозной по сравнению с предыдущими, Митрофан заботливо пускал в лавку всякого замёршего бедолагу, чтобы тот согрелся и взял со стола чего-нибудь покушать. Скоро это просекли уличные мальчишки и под видом замёрших бедолаг пробрались в Митрофанову лавку, где, набив карманы солёными помидорами и деревянными ложками, попытались так же незаметно уйти. Митрофан просёк их безобразие и отругал, забрав ложки. Помидорчики только не отобрал — Новый год всё-таки. По крикам снаружи и взрывам из пороховых бочек Митрофан с товарищами поняли, что полночь уже наступила, и тоже вышли на улицу, чтобы радоваться со всеми. Быстро улицы опустели, и окоченевший народ разбрёлся по домам согреваться, желая друг другу удачного года и благоприятной погоды для взращивания капусты. И Митрофан пошёл. Правда, не домой, а в лавку. Семьи всё равно нет, а лавка хоть отапливается скромной покосившейся буржуйкой. На бревенчатой стене висело зеркало, которое досталось Митрофану от Авдотьи Фельтеной, ныне покойной знакомой жены его младшего брата. Продавать пока не хотелось, но если припрёт в голодный год, но Митрофан не поскупится отдать его за денюжку. Он провёл рукой по причудливым изгибам, отливающим медью, и решил, что такое необычное зеркало, если и продавать, то в обеспеченные руки. С такой мыслью он подкинул в буржуйку ещё дров и улёгся спать на лавке, укрывшись старым ватником.

***

21 января 1775-го года в отражении зеркала в лавке купца на Болотной площади запечатлелась казнь мятежника — Емельяна Пугачёва. Очень скоро была принята губернская реформа с отделением администрации от суда, вследствие чего полиция разогнала рыночных продавцов и закрыла лавки, конфисковав у нарушителей всё имущество без документов. Зеркало попало в штаб полицейского управления и долгое время лежало среди прочих конфискованных вещей.

***

Через восемь лет в феврале в полицейском управлении произошло расформирование, и здание перешло в пользование государственных чиновников: там проходили различные заседания и рассматривались государственные указы. Комнату с конфискатом разобрали вплоть до каждой вещи, а что делать с зеркалом не знали, поэтому повесили его в зале заседаний рядом с портретом Её Высочества Екатерины Великой. По случаю присоединения к вооруженному нейтралитету Сицилии в 1783-м году в Россию прибыла Мария-Каролина Австрийская, сицилийская королева и настоящая красавица в своём роде. Её провезли по всем пышным дворцам Петербурга, после чего она приехала в Московский зал заседаний и, увидев зеркало на стене, нашла его очень изысканным и современным. — Это ренессанс? — спросила она тоненьким ангельским голоском у седого мужчины с зачёсанными назад волосами и так называемой «вечной маской хладнокровия» на лице, являющегося действительным тайным советником Щербатовым Михаилом Михайловичем. — Это конфискат, Ваше Высочество, — ответил он, присаживаясь в кресло. В последнее время его мучили ноющие боли в плече, и он подозревал, что застудил его во время последней охоты. — Ах, до чего чудесно, — щебетала королева, вздыхая и крутясь у зеркала. Трое мужчин, стоящих неподалёку, лишь переглядывались и с недоумением пожимали плечами, в то время как низенький полноватый губернский секретарь среднего возраста г-н Спиридонов учтиво следовал за королевой всюду и при любой возможности целовал её прелестные белые ручки. — Отдадим, Ваше Высочество, отдадим, — с вежливой покорной улыбкой пробормотал секретарь и снова поцеловал прехорошенькой королеве ручку, которую она тут же одернула, прекращая это нелепое почитание. Молодой темноволосый мужчина, стоявший до этого безучастно в стороне, два раза кашлянул, воздействуя на г-на Спиридонова, но тот, кажется, не слышал ничего вокруг. — Господа, распорядитесь завернуть зеркало, — вдруг вмешался г-н Щербатов, пытаясь прекратить эту околесицу. Канцелярист снова кашлянул, уже более громко и протестующее, и королева посмотрела на него с удивлением, словно впервые увидела. — Болеете, сеньор? — произнесла она на чистом итальянском, и тот здорово смутился своего поведения; она отвлеклась от него и обратилась ко всем в зале: — Спасибо вам за столь приятный и ценный подарок. Фердинанд пришлёт благодарственное письмо и направит к вам по рекомендации лучшего архитектора для ремонта ваших зданий. Королева недвусмысленно обвела глазами протёкший потолок и остановилась на расщелине в самом углу у внешней стены. Да, состояние губернских учреждений оставляло желать лучшего. Всем было известно, в каких отношениях королева Сицилии находится со своим мужем и с меньшей долей вероятности что-либо ему передаст, но поклонились и поблагодарили, как обязывал этикет. Мария-Каролина Австрийская, немедля, удалилась и в тот же вечер поспешила покинуть Москву. Зеркало, обёрнутое пергаментом, направилось за ней в Сицилию.

***

— Зачем вы так легко отдали ей зеркало, господин Спиридонов, извольте поинтересоваться? — строго спросил у секретаря молодой канцелярист, заходя вечером в его кабинет. — Жалко вам что ли? — удивился Спиридонов, поднимаясь со своего места за столом, и подошёл к окну, вглядываясь в тёмную повозку, увозящую г-на Щербатова домой. — У Её Высочества и так полно зеркал, а у нас это единственное, что разбавляло серость протёкших стен в зале, — возразил канцелярист и сам удивился жалости в своём голосе и невольно задумался о словах секретаря. Может, он и прав. — Как же вы скупы, Денис Иванович, — укоризненно заметил мужчина, а после вернулся за свой стол. В глаза бросалась стопка исписанной бумаги на его поверхности. — Это что за рукопись? Он подвинул её к себе поближе и принялся листать. Остановившись на одном отрывке, он бегло прочёл вслух: — «Я хотел бы, например, чтоб при воспитании сына знатного господина наставник его всякий день разогнул ему Историю и указал ему в ней два места…» Подошедший канцелярист выхватил из рук г-на Спиридонова листы и собрал их в кучу. — Это Ваше? — на губах секретаря Денис Иванович заметил саркастическую улыбку, словно высмеивающую его. — Что это такое? — «Недоросль», — тихо ответил канцелярист и направился к двери. — Господин Фонвизин, извольте заниматься своими рабочими делами, а не увлекаться подобными рукописями! — услышал он вслед и, ничего не ответив, вышел и захлопнул дверь. Неаполь, Италия Обмахиваясь веером, королева Сицилии Мария-Каролина Австрийская молча наблюдала, как слуги разбирают её багаж и носятся по комнате, шелестя мягкими резиновыми ботинками по мраморному полу. В нескольких метрах от нее находился ее муж, король Сицилии, Фердинанд, который с неодобрением взирал на это действо. Когда принесли пергаментный свёрток и развернули его, поставив у стены, он нахмурился ещё больше. — Что это такое ты привезла? — широкоплечий темноволосый мужчина смуглого оттенка кожи подошёл к зеркалу и внимательно стал его осматривать. — Это подарок, — как можно более вежливо ответила супруга, но отвечать ей на самом деле не хотелось. — От кого? — Фердинанд, чувствуя сомнения в голосе жены, повернулся к ней, и она могла видеть его лицо, напряженно выжидающее от неё ответа, и хмурые густые брови, приподнятые в строгом удивлении. Мария-Каролина начала нервничать. Её пыл сдерживали только снующие туда-сюда слуги, и распаляться прилюдно не позволяло её воспитание, поэтому она терпеливо отвечала: — От сеньора Щербатова и сеньора Спиридонова из Москвы. — Сегодня же вечером я пошлю его им обратно, — перебил Фердинанд и твёрдыми шагами вышел из её комнаты. Как только он растворился в белоснежном убранстве зала, молодая женщина безмолвно бросилась на софу и горько заплакала. Обида на мужа растекалась в её душе, как чернильное пятно на бумаге, и самое страшное — она ничего не могла ответить ему — он всё игнорировал или проносил мимо ушей, с колкой насмешливостью отвечая в её адрес. Она слышала, как дверь робко приоткрылась и тут же закрылась — наверное, её застали слуги, но даже те привыкли к нервным срывам сеньоры. Некоторое время она неподвижно сидела напротив зеркала и с жалостью рассматривала в отражении свои заплаканные карие глаза и растрёпанные волосы. Ей казалось, что оно впитывает все её слёзы и страдания, и вскоре ей действительно стало легче. Но накопившийся от грубого отношения Фердинанда осадок не давал покоя, и она придумала, как сможет избавиться от него, и самое главное — хоть немного насолить мужу. Королева тотчас пошла к придворному посыльному и поручила ему немедленно перевезти зеркало в Австрию в качестве подарка для своей дочери. Вдобавок она наказала ни слова не доносить Фердинанду и пригрозила увольнением со службы. Теперь, с чувством выполненного долга она могла спуститься в просторную, ярко освещённую столовую и приняться за ужин.

***

Ответ пришёл не много, не мало — через три недели. Письмо сразу направили к Фердинанду, и Мария-Каролина к своему глубочайшему сожалению слушала его уже из уст супруга и в присутствии всей семьи. В письме 11-летняя Тереза сердечно благодарила за столь щедрый подарок и писала примерно следующее: «Зеркало тётушка велела повесить в столовой, и я не могла сопротивляться ей. Оно мне очень понравилось, правда я не смогла понять значение этих странных нелепых узоров на раме, но фрау Шарлотта сказала, что они похожи на Месопотамские очертания петроглифов, и что, возможно, сам Митра, сидя на берегах Ефрата, искусно вырезал на нём удивительные, ни на что прежде не похожие аккадские узоры. С месяц назад мы были на торжественном балу, где я познакомилась с 13-летним Людвигом. Он рассказал мне, что его отец — знаменитый певец в придворной капелле Иоганн Бетховен, и что когда-нибудь я обязательно должна послушать его концерт. На следующее воскресенье от нечего делать я велела отвезти меня к Людвигу, и весь день мы провели вместе. Он показал мне свой дом, который оказался довольно небольшим и уютным, а также сыграл для меня на скрипке небольшую сонату. Меня так тронула его чувственная игра, что на мгновение я почувствовала, будто сама могу взять скрипку в руки и столь же легко сыграть что-нибудь подобное. Оказывается, он хорошо образован, много читает, а ещё легко говорит на французском, учит итальянский и латынь. После обеда он читал мне «Двенадцатую ночь» Уильяма Шекспира, но мне сначала не понравилось, и я не поняла смысла, и тогда Людвиг объяснил мне, и оказывается та девушка, Виола, переоделась в мужчину, для того чтобы её пустили во дворец и приблизили к Герцогу, а затем она и сама полюбила его…» В последующих строчках Тереза напоминала писать ей чаще и снова поблагодарила за чудесный подарок. Когда же письмо было дочитано, и все разбрелись по своим комнатам, Мария-Каролина ещё долго сидела и смотрела в одну точку, переваривая услышанное. Что если её дочь полюбит этого мальчишку, Людвига, и не захочет выходить замуж за наследника престола Великой Римской империи? Ведь всё давно было решено заранее, и никакой сын простого музыканта не посмеет нарушить все планы. Королева в срочном порядке написала ответное письмо, в котором настоятельно рекомендовала воздержаться юной принцессе от общения с Людвигом и прочими «простолюдинами» и заняться в полной мере уроками танцев и французского языка, но ответа так и не пришло. Вена, Австрия, 1796 год Через семь лет, вскоре после совершеннолетия, Марию-Терезу спешно выдали замуж за Франца Австрийского, ставшего чуть позже Римским императором. В 1792-м году она писала в своих телеграммах, что брак был заключён целиком насильственно и против её воли, и утверждала, что с момента переезда в Рим состояние её здоровья ухудшилось, обострились лёгочные заболевания, чем не на шутку обеспокоила свою семью. Впоследствии сицилийская королева узнала, что дочь отдала её подарок «по настоянию нового мужа» в другое место, но подозревала, что Мария-Тереза сделала это в отместку, и даже знала, кто виновен в «загубленной» жизни дочери. В марте 1796-го года, в разгар французской революции, Мария-Каролина Австрийская втайне от мужа и детей приехала в Вену на концерт органной музыки Людвига Бетховена. Полная решимости и жажды вернуть свою вещь, она сидела в лучшей ложе зала и не сводила с музыканта глаз всё его выступление. После концерта она незаметно проследовала за ним до его дома и под видом вдохновлённой слушательницы зашла в гости. Ей хотелось лишь вернуть назад свое зеркало, но разговор вынужденно затянулся.

***

— Как, говорите, ваше имя? — переспросил Людвиг и расслабленно упал в кресло. Его белая рубашка была расстегнута на две пуговицы, а сам он олицетворял собой безмятежность и покой. Королева, расправляя юбки, осторожно присела на край мягкой софы, обитой уже потёртым, но по-прежнему благородным бежевым бархатом. — Мария-Каролина Австрийская, — представилась она, не скрывая удивления в голосе. Никто прежде не задавал столь Высокой особе таких вопросов, очевидно было, что этот тип перед ней — просто невежественный грубиян, который (подумать только!) не узнал в ней королеву Сицилии даже после того, как она произнесла своё имя. Она сдержанно осматривалась вокруг, отмечая для себя странный вкус этого музыканта. Повсюду на стенах висели плакаты на разных языках, среди которых она поняла лишь написанную голубой пастелью фразу на французском, прямо на узорчатых светлых обоях: «Свобода, равенство, братство», от которой так и веяло духом Великой революции. У стены почему-то стоял портничий столик с явно неработающим колесом, а на нем — крупных размеров тетраэдр из медной проволки. Над столиком висел портрет какого-то мужчины в черном фраке, а в рамку был вставлен маленький листок бумаги, на котором можно было разглядеть несколько двузначных чисел, значение которых мог знать один лишь хозяин. Тем временем подошла горничная, и Людвиг велел ей принести бокалы и бутылку лучшего красного вина из его запасов, после чего та спешно удалилась. — Я не стану пить с вами вино, — отрезала королева и была крайне удивлена быстро последовавшим ответом: — Я вам и не предлагаю. В конце концов, она решила перейти, собственно, к делу и не задерживаться надолго в этой непристойной лачуге, поэтому, разглаживая синнюю бархатную накидку на коленях, заявила: — Я приехала сюда, чтобы забрать вещь, принадлежащую мне. Извольте вернуть то, что не принадлежит вам, сеньор, — на слове «сеньор» Людвиг резко рассмеялся, не стесняясь общества королевы. Она опешила и поднялась со своего места, оставаясь в полном недоумении от поведения музыканта. Беззвучно подошла прислуга и протянула поднос с бутылкой вина и двумя бокалами, в которых уже плескалась ярко-алая жидкость. Людвиг взял оба, и горничная, поклонившись, также бесшумно удалилась. — Так о какой вещи вы говорите, сеньора? — на чистейшем итальянском произнёс мужчина, отпивая глоток вина сначала из одного бокала, а затем сразу же из другого. Лицо его озарила искренняя, добрая улыбка. — Это моё зеркало, — немного взволнованно ответила Мария. Даже её итальянский, выученный отчасти из-за мужа, но в большей степени из-за фаворита, был не так хорош, как у этого, на первый взгляд, необразованного невежды. Увидев его изумленное выражение лица, она поспешила объяснить: — Моя старшая дочь, Мария-Тереза, отдала вам его, когда вышла замуж. — Если бы я женился, то запомнил бы это, — нахмурился вдруг Бетховен и поставил бокалы на маленький столик у кресла, на стопку нотных листов так неловко (или нарочно?), что часть недопитого вина выплеснулась алым пятном на бумагу. Подумав немного, он вскочил со своего места и, растрепав густую шевелюру чёрных, словно уголь, волос, побежал вверх по лестнице. — Постойте! — спохватилась королева от столь резкого изменения настроения собеседника и неторопливыми, но уверенными шагами пошла вслед за ним. — Она вам должна была его отдать, припомните хорошенько, — настойчиво говорила она, поднимаясь по скрипящим деревянным ступенькам на второй этаж. Здесь всё было ещё более беспорядочно, чем внизу, и королева даже пожалела, что увидела это. Стены казались не поддающимися всякой отделке, а вещи валялись прямо на обшарпанном полу. — Какой у вас бардак, сеньор, — произнесла она негромко, но надеясь, что Людвиг услышит. Он тут же выскочил из комнаты сбоку, без рубашки, но в распахнутом чёрном жилете и немедленно возразил: — Ничего подобного. Каждая вещь на своём месте. Он снова исчез в комнате, и Марии ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Остановившись у порога, она ужаснулась ещё больше. Разбросанная одежда, порванная подушка на полу, из которой высыпались гусиные перья, бросались в глаза больше всего. В центре комнаты по странному стечению обстоятельств стоял орган. Он, к удивлению Марии, находился в идеальном состоянии. На стенах висели какие-то яркие плакаты с анархичными лозунгами, чьи-то фотографии и посреди всего этого, облокотившись на орган, стоял Бетховен, раскуривая трубку с табаком. Его взъерошенные волосы украшало огромное белое перо с чёрным концом, а на груди гордо висел волчий клык. — Как вам моё выступление? — спросил Бетховен, вынимая трубку изо рта и уставившись на королеву, которая была крайне изумлена необычным внешним видом музыканта. — Я нашла его достаточно своеобразным для общего стиля классической эпохи, — Мария не рисковала перейти порог комнаты, словно, сделав это, она сама погрузилась бы в царящую здесь атмосферу хаоса и разрухи. Она не могла заставить себя зайти. Но Людвиг не был доволен тем, что его гостья стоит на пороге, и выудил из груды вещей маленькое пыльное зеркальце с простым белым обрамлением. Он протянул его женщине дрожащей рукой и с мольбой в глазах. — Возьмите, если вам нужно. Она вежливо покачала головой и отмахнулась, и тогда он расстроено бросил его обратно. — Мне нужно моё зеркало, которая передала Вам дочь, сеньор. Тут Бетховен, как будто что-то вспомнив, стукнул себя по лбу и, бубня под нос с сигарой во рту, принялся рыскать по комнате, переворачивая всё вокруг. Наконец, где-то за кушеткой он отыскал клочок бумаги и вручил его королеве. — Я вспомнил. Его у меня купил один человек, вот его адрес. Мария-Каролина обречённо опустила глаза на бумагу, ожидая увидеть всё что угодно, но никак не околесицу на незнакомом языке. Она наморщила лоб, вчитываясь, но не понимала ни слова. — А что здесь написано? — Не знаю, это на русском, — Людвиг подошёл к окну и распахнул скрипящую форточку, привнося поток прохладного мартовского воздуха в помещение. Мария поняла, что ничего большего от него не добьётся, и, поблагодарив, пошла прочь. Она покинула дом Бетховена в совершенно другом настроении, и у неё сложилось достаточно противоречивое впечатление об этом человеке. Он был настолько невежественен, насколько и образован. Его стиль не вписывался не в одни существующие рамки приличия, и ничего подобного Сицилийская королева за всю свою жизнь ещё не видела. Тем не менее, ей был интересен мир Бетховена, его асоциальное поведение и идеи. С такими мыслями Мария и вернулась домой, в Неаполь. Москва, Россия, 1801 год Апрель 1801-го года в Москве выдался… впрочем, ничем он не выдался. Это был самый обычный месяц, как и все предшествующие ему апрели. Сретенская улица представляла из себя один длинный ручей, так что люди старались обходить её стороной — пройти там действительно было негде. Лишь изредка проносились тяжелые повозки с лошадьми, поднимая каждый раз целый фонтан брызг к ярости уличных мальчишек, строивших заводь. К одному берегу ручья подошёл молодой человек с выбивающимися из-под шляпы кудрявыми русыми волосами, живыми любопытными глазами и заострённым носом. Одет он был в тёмный фрак, каких в России не носят, отчего можно было сделать вид, что данный субъект — иностранец. Народ, падкий на всё необычное, не скрывал удивлённых взглядов и с интересом оглядывал мужчину. То ли он не замечал, то ли ему это доставляло особое удовольствие, но, широко улыбаясь, он шёл своей дорогой прямо к губернскому дому. Шёл, пока не вышел к ручью. Делать нечего, обходить далеко, поэтому он смело ступил в воду и, разбрызгивая её во все стороны, переходил ручей. Вылез он, конечно, не в том виде, в каком заходил, и мокрые голенища штанов портили весь его интеллигентный иностранный вид. Зайдя в губернский дом, он представился, сняв шляпу, канцеляристам и пошёл к первому кабинету, который увидел на пути. Открыв дверь, он нашёл знакомого нам секретаря, г-на Спиридонова, и снова представился. — Доброго утра, прибыл из Неаполя к услугам господина Щербакова в качестве архитектора, господин Дементий Иванович Жилярди, — голос его был с явным итальянским акцентом, но на русском он говорил весьма уверенно для обычного иностранца. — Рад вас видеть! — Спиридонов немедленно отложил все бумаги и вскочил с места, энергично пожимая протянутую руку. — Как Вам в Москве, как погодка? — Спасибо, неплохо, но было бы ещё лучше, если бы не замочил штаны в ручье у вашего здания, — тут только секретарь обратил внимание на состояние штанов иностранца. Выражение его лица сразу переменилось. — Ох, горе-то какое! Ну ничего, садитесь, садитесь, сейчас мы во всём разберёмся, — он повёл его к своему месту, попутно снимая с него пальто и вешая его на гвоздик у двери. — Стёпка! — крикнул он в сторону двери, и почти сразу в кабинет вошёл невысокий мальчуган в старом потрёпанном кафтане. Увидев гостя, он немедленно поклонился. — Стёпка, — обратился теперь Спиридонов к парнишке, — сделай что-нибудь с ручьём у входа, люди важные пройти не могут, понимаешь ли, — увидев смятение и лёгкий ступор на лице того, он прикрикнул погромче: — Ну, чего стоишь, рот раззявил, иди, делай, что велено! Мальчуган снова испуганно поклонился и вышел за дверь. Спиридонов снова набросился на иностранца: — Так, говорите, из Неаполя? Любопытно, любопытно… — Позвольте узнать, а что любопытного? — поинтересовался Дементий Иванович, усаживаясь в кресле и осматривая кабинет. — Любопытно, что вы приехали! То есть, сам факт, конечно, позвольте изложить в более понятной вам форме… Мы вас совершенно не ждали. Ну, то есть, ждали конечно, но ещё лет двадцать эдак назад. А вы к нам только сейчас… — заметив удивление на лице г-на Жилярди, Спиридонов приостановился, производя в уме несколько математических подсчётов. — Да, скорее восемнадцать… а Неаполь, похоже, далеко, да? Хм, любопытно крайне… — Сударь, вы скажите, где я могу найти господина Щербакова? — культурно напомнил Дементий Иванович секретарю, и тот всполошился ещё больше. — Вы знаете, здесь произошло, одним словом, столько всего! Михаил Михайлович уже лет десять как не работает действительным советником, да и крышу-то подлатали… — тут Спиридонов хлопнул по столу и схватился за руку гостя, чем перепугал его до состояния безмолвия. — Пойдёмте, вы как архитектор должны взглянуть своими глазами! Он поднял ошалевшего иностранца с кресла и без раздумий повёл его из кабинета. Тот еле успел схватить своё пальто с гвоздика. Пришли они в зал заседаний, где, помимо всего прочего, висел над столом огромный портрет императрицы Екатерины. Иностранец сразу же обратил на это внимание секретаря: — Постойте, а разве не Александр Великий взошёл на Российский престол в этом году? — Ах, вы об этом, — Спиридонов, заметив несоответствие, подошёл к картине на стене и внимательно оглядел. — Да, действительно. Ну здесь в общем-то и думать нечего, только лишь парик заменить за мужской и готово. Он хлопнул в ладоши. — Стёпка! — А… — начал было Жилярди, желая напомнить, что мальчугана отправляли на ручей, но тот, как ни странно, появился в проёме двери. Рукава его кафтана были по локоть мокрые, а вид, как обычно, напуганный. — Стёпка, изобрази на картине вместо императрицы Екатерины Его Величество Александра Великого, — г-н Спиридонов указал на картину, а после того, как парнишка исчез за дверями, вернулся к иностранцу: — Милейший, позвольте вам продемонстрировать способности непревзойдённых московских архитекторов. Прошу обратить внимание… Он ходил с гордым видом по зале, указывая то на окна, то на потолки, и г-н Жилярди нашёл их весьма пристойными, но совершенно незамысловатого вида. Теперь он решительно не понимал, зачем его направили сюда, но у него оставалось ещё одно поручение. — Сударь, всё выглядит превосходно, — здесь он немного приукрасил, но секретарь расплылся в довольной улыбке. А как же! Сам неаполитанский архитектор похвалил интерьер их скромного губернского дома. А Дементий Иванович тем временем продолжал: — Раз уж вы мне попались, спрошу… Он выудил из кармана пальто небольшую, сложенную вчетверо бумажку и, развернув её, протянул г-ну Спиридонову. В то же время в двери бесшумно прошмыгнул Стёпка с гусиным пером и чернильницей в руках. Дементий Иванович поспешил объяснить: — Меня сердечно попросили прийти по этому адресу и забрать одну вещь. Не можете ли вы мне подсказать, где это? — Подскажу, подскажу, — спешно ответил секретарь, подходя к окну и распахивая пыльную занавеску. — Вот видите то красное здание? — Вижу, — ответил Дементий Иванович, подходя и всматриваясь. — Это там? — Нет, нет, вы слушайте, — перебил его секретарь. — Вот идите к нему, а после сверните сразу направо и до конца по мостовой. Как приметите… постойте! А почему бы вам не поехать? Сейчас возьмете повозку… — И всё же мне хотелось бы прогуляться пешком… — начал снова Жилярди, но Спиридонов и об этом и слышать ничего не хотел. — Нет, нет, пойдёмте, сейчас мы вас посадим и довезём прямо до места. Иностранцу ничего не оставалось, и он послушно пошёл за секретарём из приёмного зала, оставляя в нем лишь юного художника с пером у портрета Екатерины. Его действительно быстро довезли, но чувствовал он себя крайне нехорошо — в повозках его укачивало. Он специально попросил остановить чуть раньше, чтобы выйти и пройтись пешком, подышав свежим воздухом и приведя себя в благопристойное состояние.

***

Указанный дом располагался на углу Пролетарской и Рождественской, и почти ничем не отличался от прочих домов на улице, разве что был украшен пышным цветущим садом из яблонь и вишен. У калитки почему-то стояли две повозки, в одну из которых двое носильщиков укладывали вещи. Иностранец подумал, что хозяин собрался уезжать, и поспешил подняться по ступенькам на крыльцо. Дверь, правда, была приоткрыта, но он всё равно постучал. Очень скоро к нему вышел сам хозяин — мужчина лет тридцати пяти с опрятно подстриженными волосами и внимательными, изучающими всё вокруг глазами. Он был одет в верхнюю одежду, очевидно, Дементий Иванович застал его за сборами. — Сударь, вы крайне не вовремя, — строго произнёс хозяин, оглядывая иностранца с головы до ног. — Простите меня за мою бестактность, но меня направила к вам Её Высочество Мария-Каролина Австрийская, — он торопливо снял шляпу и заметил, как к хозяину подошла невысокая румяная женщина, укутанная в шаль, в головном платке, из-под которого выбивались густые чёрные кудри. Он, нежно взяв её под локоть, попросил спуститься и ждать его в повозке, а сам зашёл в дом и позвал иностранца. — Как ваше имя, сударь? — хозяин прошёл в одну из комнат, и Дементий Иванович последовал за ним. Комнатой оказался просторный светлый кабинет с новой мебелью и удивительно малым количеством вещей, лишь небольшое количество книг в определённом порядке покоились на полках шкафа, а остальные, похоже, уже приготовили к перевозке. Некоторая мебель была укрыта белыми простынями, что говорило о предстоящем длительном отсутствии хозяев. — Сеньор Жилярди, — иностранец снова снял шляпу, а мужчина сел на стол, достав из ящика записную книжку. Отыскав пустую страницу, он попросил полное имя и, когда Дементий Иванович назвался, записал его. Ровный каллиграфический почерк выдавал в нём либо секретаря, либо советника. — С какой целью господин Жилярди прибыл в Москву? — пронзительные, но добрые чёрные глаза вновь уставились на иностранца. — Приехал по указу Её Высочества на архитектурные работы, — ответил ему Дементий Иванович, ощущая себя как на допросе. Это хозяин записывать не стал. — Хорошо, — ответил он ему, подумав немного и встав из-за стола. Записную книжку он не забыл вложить в карман пальто. — Господин Жилярди, я оставляю на вас свой дом. Одна сложность — прислугу я распустил, и вам придётся нанимать её за свой счёт, либо справляться самому. Мы с женой уезжаем в Петербург на временное проживание, так как меня пригласили к императору Александру на должность историографа. Я оставлю Вам свой адрес в Петербурге. Пока Дементий Иванович переваривал данную ему информацию, хозяин быстро записал в книжке что-то, затем вырвал листочек и положил на стол. — Здесь также написано моё имя и данные одного моего хорошего друга. О расчете я напишу вам в письме. Если будут вопросы, обращайтесь к нему или пишите мне. Желаю удачи. Он похлопал иностранца по плечу, и прежде чем тот успел что-то сообразить, вышел из дома, хлопнув дверью. Дементий Иванович подошёл к окну и увидел, как хозяин торопливо спустился и уселся в первую повозку. Лошади тронулись с места. Г-н Жилярди посмотрел повозке вслед, всё ещё осмысливая произошедшее, а после подошёл к столу и взял ту самую оставленную хозяином дома бумажку, где было написано, по всему видимому, его собственное имя — Николай Михайлович Карамзин. Далее следовал Петербургский адрес, а в конце — что некий Василий Львович Пушкин проживает в седьмом доме на улице Пролетарской.

***

Первое письмо пришло спустя восемь дней. В ней Николай Михайлович писал подробный расчет оплаты проживания: «За каждый день первого месяца я буду взимать с Вас по двадцать семь копеек. По праздничным дням — тридцать три. Далее по прошествии первого месяца проживания, если вы все ещё будете находиться в моём доме, сумма оплаты уменьшается на четыре копейки и составит всего двадцать три копейки. Праздничные дни будут рассчитываться соответственно в двадцать девять копеек». Также упоминалось о всяком запрете устройства в доме шумных вечеров с девицами сомнительного происхождения и разношёрстным алкоголем. Строго рекомендовалось содержать дом в чистоте, «а если вы являетесь по своей природе бытовым лентяем, то наймите прислугу и не морочьте голову», дословно писал Карамзин. Ответ писать ему Николай Михайлович не советовал, так как он «занятой человек», и у него «нет времени читать ваши письма». О чём писать, г-н Жилярди всё равно не имел представления. К этому времени он успел изучить всё устройство дома. Человеком он был крайне любознательным, и не смог обойти вниманием некоторые закрытые комнаты на втором этаже, но кроме прикрытых простынями комодов и шкафов со старыми вещами ничего в них не нашёл. Некоторые найденные рукописи, правда, заинтересовали его, и он перенёс их в свою спальню, которая располагалась внизу, напротив гостиной, и решил почитать как-нибудь на досуге. Сейчас же у него было крайне мало свободного времени: так как губернский двор в нём не нуждался, ему пришлось устраиваться самому. Вскоре его позвали на проектные работы театра в самом центре Москвы, и вот как неделю он ходил каждый день на собрания и знакомился с людьми. Вскоре ему поручили разработать план постройки городского театра, так что, оказываясь вечером дома, он зажигал керосиновую лампу и рисовал чертежи до самой поздней ночи, а потом, выжатый как лимон, отправлялся спать. Так протекала его размеренная жизнь ещё около месяца, и вот, наконец, ему дали целых два дня выходных и рекомендовали ознакомиться с общими чертами московской архитектуры для рекомендаций по поводу внешнего убранства театра. Он не стал говорить, что уже давно ознакомился с городом, так как был вынужден ходить на работу пешком, выбирая каждый раз разные маршруты — всё из-за патологической непереносимости лошадей и отвратительных московских дорог. В итоге, это был первый раз в его жизни, когда сея особенность слабого здоровья сыграла ему на руку — целых два дня он мог не думать о театре и заняться изучением рукописей, что нашёл в доме.

***

Как впоследствии оказалось, все рукописи принадлежали одному человеку — г-ну Карамзину, который сдавал ему дом. В огромном количестве текстов были разложены по полкам исторические события вплоть до указания точной даты и времени, когда они произошли, описания действительных героев до того подробного, что в существовании их не возникало никакого сомнения. Расположившись в удобном кресле среди бесчисленных книг и рукописей, Жилярди так зачитался и ушёл в свои мысли, что не услышал стука в дверь. Очнулся от «читального транса» он только тогда, когда кто-то стал звать его в окно. Он спешно открыл дверь и увидел на крыльце полноватого мужчину чуть старше его. У него были совершенно добродушные глаза, крупный нос и, в целом, вид очень достопочтенный. Как только они встретились взглядами, незнакомец расплылся в счастливой улыбке, «как типично русский человек», — подумал почему-то Жилярди. — Здравствуйте, милейший! Вы Дементием Ивановичем будете? — вежливо спросил он, приподняв шляпу и снова бросив её себе на голову. — Да. Это я. А вы, позвольте узнать? — в ответ спросил г-н Жилярди, подмечая некоторые странности в поведении собеседника. Тем не менее, он излучал необъяснимое обаяние и, в целом, производил приятное впечатление. — Поручик в отставке, Пушкин Василий Львович к вашим услугам, — насмешливо сказал он и, легко отодвинув итальянца в сторону, прошёл в дом. — Ах, вы друг Карамзина, припоминаю, — досадно пробормотал Жилярди, что его застали так врасплох, и закрыл за гостем дверь. — А вы неплохо здесь устроились, — услышал он голос из кабинета, где ещё минуту назад читал в одиночестве и спокойствии. — Сколько он просит за жильё? Дементий Иванович, наконец, добрался до источника голоса, который уже вовсю листал одну из рукописей, но, видимо, впечатления на него она не произвела, так как он без интереса отбросил её на стол и впился глазами в итальянца. — Двадцать три копейки в день, — припомнил Жилярди первое и последнее письмо от Карамзина. — О, так это вы легко отделались. Снимая какое-нибудь жилье в центре или с видом на реку, с Вас бы взяли минимум пятьдесят! — казалось, он сам удивился своим словам. По нему вообще трудно было понять, шутит он или нет. — Так вот, что я к вам пришёл… — продолжил он, выдержав паузу, которая, тем не менее, не произвела должного эффекта на итальянца. — Сегодня один мой знакомый в литературном салоне будет читать впервые своё произведение, хотите послушать? — Я? — оторопел тот от неожиданности, подумав, какое это должно быть заведение, что любой желающий может зайти туда при одном желании. — Ну да. Для вас это, наверное, спонтанно, но поверьте, поэт он очень стоящий! Я сказал ему, что вы приехали специально из Италии за русским литературным колоритом, и он сразу же захотел вас увидеть, — с блеском в глазах продолжал Василий Львович, а Жилярди всё больше угасал от его восторженных слов. Тот день, тот первый выходной, когда он собирался уйти подальше от шумных толп людей в свой мир и посвятить эти сутки целиком книгам и рукописям, неумолимо таял на глазах. А тем временем поручик всё яростнее расхваливал поэта и его гостей, который, между прочим, не абы какие гости, а все, непременно, знатные господа. — Хорошо, приду… — махнул рукой Дементий Иванович, лишь бы унять его разгоряченный пыл. Кто знает, может такого шанса действительно больше не будет? Василий Львович обрадовался, пожал итальянцу руку и уверил, что всё будет на высшем уровне. Записав адрес на первой попавшейся бумажке, коей оказалось содержание «Марфы-посадницы», он торопливо скрылся за дверью, велев быть к восьми и не опаздывать.

***

Домой итальянец вернулся только к четырем часам утра: голову его приятно туманил алкоголь, а ещё он где-то потерял свой шейный платок, подаренный сестрой. На литературном вечере он был, но после, часов в одиннадцать, его окружила толпа незнакомых людей и потребовала немедленно познакомить их со страстною итальянской поэзией, о которой они столько наслышаны по лирическим стихам Алессандро Верри и Карло Ботта. Оказалось, здесь был замешан Василий Львович, который заявил гостям салона, что к ним явится лучший поэт Неаполя оценивать их русскую стихотворную манеру. Дементий Иванович с трудом отвязался от них, убеждая, что приехал он отнюдь не с такими целями, но был настигнут Пушкиным, который упрямо уговаривал его пойти ещё куда-нибудь и рассказать ему о жизни в Неаполе. Под этим предлогом он заманил его в один из московских ресторанов, где познакомил с традиционными русскими блюдами и напоил вином. Так они просидели там чуть ли не до самого утра, увлекшись разговорами о Сицилии и Москве. В половину третьего Пушкин вспомнил, что сегодня у его племянника Александра второй в жизни день рождения, и они выпили и за это. Итак, домой Жилярди вернулся лишь под утро и, переступив порог, вдруг вспомнил о зеркале, которое ему наказали найти у Карамзина. Он взялся за поиски, и обнаружил нечто похожее, что описывала королева, в одной из комнат наверху, среди пыльных книжных томов и неисправных ламп. В его голову ударил алкоголь, и он решил немедленно отправлять его в Италию во что бы то ни стало, не думая о том, что об этом подумает Карамзин. Ещё немного поразмыслив, он пришёл к мысли, что, если отправить королеве зеркало без ведома хозяина дома, это будет расцениваться как двуличный обман, а потому он решил уезжать вместе с зеркалом. В то же утро, ещё не до конца отрезвевший, Жилярди собрал свои немногочисленные пожитки в чемодан, выписал чек со своим жалованием и с зеркалом подмышкой отправился в обратный путь. Уезжая из Москвы, он думал только о том, как будет рада королева его визиту с выполненным заданием.

***

Спустя три месяца Карамзин вернулся из Петербурга в Москву по нескольким причинам: во-первых, от послеродовой горячки скончалась его любимая жена и новорожденная дочь, которых следовало похоронить непременно на Московском кладбище, во-вторых, господин Жилярди, временно проживающий в его доме, перестал высылать ему чеки за уплату дома, а в-третьих, Пушкин Василий Львович в своём письме утверждал, что дом давно пустует, и ему следует приехать и разобраться во всём самому. Отсутствие чего-либо в своём доме, исключая, разумеется, господина Жилярди, Карамзин не заметил, но счёл весьма странным и подозрительным внезапное исчезновение иностранца, который даже не написал ему предупредительную записку. Его друг, Василий Львович, ничего вразумительного также не сообщил. Через несколько дней историк получил письмо из Италии от сеньора Доменико Жилярди, назвавшегося ему Дементием Ивановичем, по-видимому, на русский манер. В письме тот ссылался на внезапную кончину своей престарелой тётушки в Неаполе, что и послужило причиной его незамедлительного уезда из Москвы. Карамзин удовлетворился этим письмом, тем более, что ничего другого ему не оставалось, но на всякий случай проверил, на месте ли все ценные вещи в доме. Не обнаружив старинного зеркала, приобретённого им в Европе, Карамзин понял, что Жилярди — никто иной, как иностранный вор, прикидывающийся известным архитектором, и, вспомнив, что он сослался на сицилийскую королеву, отправил письмо прямо во дворец Неаполя с требованием вернуть похищенное. Мария-Каролина Австрийская, приняв от Жилярди посылку, пришла в бешенство: она утверждала, что тому следует проверить своё зрение, раз он не смог отличить «королевское сокровище» от обычного старого зеркала, не представляющим никакой ценности и очевидно отличающегося от её подарка в Московском Губернском доме. За этим последовало его громкое увольнение с должности главного архитектора, в результате чего итальянец был вынужден поселиться в родительском доме и провести остаток своей жизни в полной нищете. Помимо всего прочего, королева ещё долго проклинала невежественного австрийского музыканта, который нагло обманул её и направил совершенно по другому следу. Ей было невдомек, что Карамзин, выкупив зеркало с аукциона в Вене и перевезя его в Москву, тут же нашёл хорошего реставратора с целью переделать обрамление зеркала на свой лад. Он хотел вручить его в подарок жене на первую годовщину их свадьбы, а ведь она страшно не любила этих «королевских замашек». В итоге купленное зеркало потеряло свой первоначальный вид, отчего королева не узнала его и велела послать туда, где оно было взято.