История одного зеркала

Псковская область, Россия, 1817 год — Мой милый друг… Восемнадцатилетний юноша вглядывался в овальное зеркало и тяжело вздыхал. Он потёр лоб и озабоченно нахмурил брови, вопрошая у своего отражения: — Тебя я видел? Иль смутное то… — Александр! — резкий оклик сзади, и юноша торопливо усаживается за стол и хватает перо из чернильницы. Несколько тёмно-синих пятен выплеснулись на деревянную поверхность и на бумагу для письма, предусмотрительно лежащую ровной стопкой посередине. — Я занят, — привычно ответил он, склонившись над бумагой и не оборачиваясь. — Приехал дядя и спрашивает тебя. Изящная, но ловкая рука легла ему на плечо и несильно потёрла через рубашку. Его сестра всегда могла приободрить, и в какой-то степени благодаря её поддержке он смог закончить некоторые из своих трудов. — Я занят, Оленька, — повторил он более терпеливо, чувствуя, как пальцы очертили линию до уха и потрепали его, и затем вовсе исчезли. — Передай, что зеркалом я крайне доволен. Он услышал удаляющиеся шаги и шорох фланелевого платья, а потом ощутил пустоту внутри. Сам того не желая, он был недостаточно вежлив с сестрою, с его любимой сестрою, которая не сказала ему обидного слова и всегда будто бы продолжала его оборванную мысль. Тебя ль я видел, милый друг? Или неверное то было сновиденье, Мечтанье смутное, и пламенный недуг Обманом волновал мое воображение? Перо заскользило по бумаге само собой, а всяческие попытки остановиться и обдумать не увенчались успехом. Дописав до точки, рука замерла. Так он и писал — невдумчиво, эмоционально, и никогда не переписывал, веря, что доработкой можно изменить истинную идею. Получалось по-разному, часто коряво, но Жуковский сердечно похвалил его перевод «Сновидения» и сказал, что сам Вольтер не вложил в оригинал столь тонкую струнку души. И когда он, Александр, горячо возразил своему наставнику, тот рассмеялся, похлопал его по плечу и сказал: «Узнаю Пушкина». После окончания лицея он сразу направился сюда, в Михайловское имение, главным образом из-за переезда семьи в деревню после пожара Москвы. Их квартира на Баумана, к счастью, оказалась почти нетронутой пламенем огня. Жизнь в деревне была размеренной и спокойной, а творчество — на удивление плодотворным. Несколько написанных ещё в лицее стихотворений Александр отослал в «Арзамас», и каждое сопровождалось положительными откликами от постоянных членов литературного сообщества. Не реже двух раз в неделю Пушкин наносил визиты в соседнюю усадьбу — к семье Осиповых. Их дочь была достаточно мила, хоть и по-деревенски проста, а с юным Александром быстро завела крепкую дружбу, несмотря на то, что была почти вдвое его старше. «И до сих пор одинока», — вздыхала ее старая мать. В любом случае больше поблизости не было никого подобного ей, во многом похожей на Пушкина и разделяющей его разносторонние взгляды, поэтому их встречи были частыми, а разговоры — долгими. А сегодня вновь пожаловал Василий Львович, его дядя, который около двух месяцев назад прислал Александру в подарок старое антикварное зеркало по случаю успешного окончания лицея. Ему давно уже следовало спуститься в гостиную и поддержать общую беседу, но он не сдвигался с места. Сегодня особенно хотелось побыть один на один со своей грустью, поэтому и стихи шли так хорошо — чужие слова не заполняли его собственные мысли. За окном стемнело, когда Александр вновь поднялся из-за стола. Написание стихов он принимал в какой-то степени как ежедневную работу, и возможно в этом и заключался успех написания особенно удачных произведений. Конечно, случались дни, когда в голову шло всё, кроме подходящих слов, но даже в этом случае он сидел за столом часами и концентрировался. Исходом подобного дня могла служить какая-нибудь поэтическая карикатура или высмеивающая эпиграмма, которые ни при каком случае не могли быть обнародованы в сообществе или даже в письме друзьям. Он услышал скрип повозки и понял, что дядя уже уехал. Он так и не свиделся с ним, и теперь ему стало ужасно стыдно, ведь следовало хотя бы поблагодарить его за подарок. Александр подошёл к зеркалу. Оттуда на него уставшими глазами смотрел темноволосый юноша в полурасстегнутой гимнастерке. Он протянул руку к своему отражению. — Молитесь, сударь. Юность ваша претит мучительной тоской, но слушайте!.. Отражение покачнулось, кивнув ему и будто бы подтвердив его слова. В ушах стоял невыносимый звон, разрывая голову, а перед глазами возникла мутная пелена. Слова резкими обрывками вырывались из него сами собой, поднимались вверх и образовывали сплошную чёрную массу, окутывали его плотным облаком и требовали писать, писать и писать еще. — Всю душу в вас оно мертвит… елей надежды не живит… сгораю, — он упал на колени, схватившись за голову. Кажется, он оглушил себя собственным голосом, но звук куда-то пропал в ту же секунду. Затылок пронзила резкая и самая неприятнейшая боль из всех им испытанных, и он попытался лечь, но не понимал, в каком положении находится. Казалось, он сам стал этим чёрным облаком из слов и больше не вернётся в тесную человеческую оболочку.

***

Ранним утром, около пяти часов, Александр спешно собирался в Петербург. Родные и знакомые часто повторяли, что он подвержен резким сменам настроения, и что необдуманные поступки не доведут его до добра, а он лишь кивал и отвечал: «Захотелось, простите сердечно», и слушал недолгий упрёк в юношеской беспечности ума. Он щелкнул задвижками чемодана, оставил на обеденном столе короткую записку, в которой говорилось, что он уезжает в Петербург, и тихонько вышел на улицу. Несмотря на июль, его сковала ночная прохлада, и он поёжился, в последний раз окинув взглядом ставшие родными просторы деревеньки: небольшой дом двух этажей, покосившаяся баня за широкой посадкой картофеля, а сразу за ней — бесконечное поле, поросшее густым ковром из пшеницы, колоски которой слабо шевелились на ветру, чуть дальше — ровные полоски леса, тонкие берёзки да осинки. Прижились там редкие кусты дикой земляники, которую Александр помнил на вкус ещё из ранних детских воспоминаний. Первые лучи встающего солнца осветили пыльную деревенскую дорогу, которая узкой лентой шла через крестьянские дома и усадьбы, оборачивала широкую площадь — центр Михайловского поселка, где находился сельсовет да старенькое медицинское здание, и — уходила вдаль. По ней юноша и отправился в путь, рассчитывая с наступлением рассвета и пробуждением жителей найти повозку, которая если и не довезёт его до Петербурга, то хотя бы до Новгорода или Москвы, а там он сядет на поезд и тогда — здравствуй, водоворот шумной городской жизни: театры, салоны, балы, рестораны, дворцы, соборы, зелёные парки… а какая публика! В Петербурге его, вне всяких сомнений, ждёт творческое вдохновение и заслуженное признание, и ради всего этого стоит проделать столь долгий путь. Мимо него проезжала скрипучая телега, запряженная одной лошадью. Старик, сидящий на вожжах, замедлил ход. — Сынок, куда направляешься? Может, я тебе помогу? Не останавливаясь, Александр посмотрел на него: маленькие глаза смотрели по-доброму, строгое, морщинистое лицо излучало необъяснимое обаяние, а седую бороду старик то и дело приглаживал рукой. — В Петербург еду, отец, — махнул он рукой куда-то на горизонт. Старик крякнул с досады и почесал макушку, казалось, слова его всерьёз озадачили. — До Петербурга не довезу, могу только до города. Оттуда сможешь добраться в Новгород уже к вечеру. — Спасибо, отец, — юноша благодарно кивнул и забрался в телегу. Она тронулась, поднимая за собой столбы пыли. Старик не обманул — к ночи Александр добрался до Новгорода и остановился в первом попавшемся ему доме, очень кстати оказавшимся постоялым двором.

***

В Петербурге Пушкин был долгожданным для многих: его лицеевские друзья с нетерпением мечтали с ним увидеться, да и он сам был чрезвычайно к ним привязан, проведя целых шесть лет в едином месте и имея удовольствие обсуждать с неизменным кругом людей всё те же бессмертные темы — свобода, деспотизм властей, любовь и многое другое. Его быстро определили на службу, но он умудрился находить себе время и для шумного городского веселья в виде еженедельных балов или дружеских пирушек, и для творческого уединения с самим собой. Стихи писались легко, но особого воодушевления ни у кого не вызывали. В моменты накатывающего отчаяния Александр один за другим хватал листы бумаги и яростно выводил на них короткие, оскорбительные эпиграммы на свободное в его понимании творчество, на лицемерие петербургского общества и на властителей. Часть из них он в порыве чувств переправлял в письмах к Пущину, наименее оскорбительные зачитывались на скромных заседаниях «Зелёной лампы», наиболее откровенные — на шумных сходках петербургской молодежи. Когда «революционные стихи» добрались до Карамзина, тот сразу же приехал к Пушкину с целью предостеречь его от необдуманных действий и напомнить о возможных последствиях. Приехал не один — с Жуковским, к которому юный вольнодумец относился с уважением и трепетом, и который уж наверняка мог служить ему безоговорочным авторитетом. Осенью 1819 года, серым, дождливым и ужасно промозглым днем в служебную квартиру Пушкина нагрянули гости. Зайдя, Карамзин и Жуковский нашли его сидящим за столом в одной ночной сорочке (несмотря на светлое время суток) с пером в руках и воодушевленным, как никогда. Перед ним лежала исписанная беглым почерком бумага, часть слов была безбожно перечёркнута на несколько раз. Огромное количество листов с текстом, стоящие рядом пустая тарелка с крошками и чашка с недопитым и давно уже остывшим чаем красноречиво говорили о долгой и упорной работе поэта. Карамзин, ступая тяжелыми ботинками по скрипящему полу, подошел к юноше и осторожно положил руку на его кисть. Та оказалась неожиданно холодной, как будто давно находилась в одном положении. Александр вздрогнул всем телом, пробуждаясь от долгой писательской прострации, и посмотрел на своих гостей. — Давно вы здесь? — он рефлекторно положил чистый лист на свою рукопись. Жуковский покачал головой и сообщил поэту свои опасения насчет его оскорбительных эпиграмм, предупредив, что если он продолжит распространять их в обществе, его неминуемо ждет заключение под стражу или ссылка. Тот горячо возразил наставнику и сообщил о необходимости пропагандировать свободные мысли в народ. — Для тебя это может кончиться плохо, — предупредил Карамзин. — Лучше уж я один пострадаю от произвола властей, чем сотни ни в чем не повинных людей. — О каких людях ты говоришь? — О всех людях, — Пушкин обвел руками свою пустую, печальную каморку. — Они не должны страдать из-за деспотов и лицемеров. Карамзин и Жуковский ушли ни с чем — поэт не смог повлиять на их консервативные умы своими юными, броскими идеями, но и переубедить его, в свою очередь, им также не удалось. Париж, Франция, 1884 год — Неплохие рисунки, — признал молодой ирландец, осматривая бирюзовую стену, увенчанную многочисленными картинами, каждая из которых представляла собой портрет какого-нибудь человека в той или иной композиции. Люди были разные, но преимущественно молодые юноши и девушки с легкой степенью нарциссизма, выраженной в глубоком, но направленным вглубь себя взгляде. Его светло-голубые глаза остановились на одной из картин, изображающих совсем молодого юношу лет пятнадцати, откинувшегося на невысокий парапет. Его брови были вопросительно подняты, а губы застыли в капризной усмешке, словно он уже знал, что жизнь не предложит ему ничего увлекательного. — Кто это? — он указал на картину и повернулся к её хозяину — художнику средних лет Бэзилу Уорду, раскладывающему на полке свои краски и кисти. — Мм… не помню его имени. Он удивительно изящен и хорошо сложен, поэтому рисовать его одно удовольствие, — ответил Бэзил и, заметив нескрытное увлечение мужчины его творением, подошёл поближе. — Он заинтересовал вас? — Несомненно, — задумчиво произнёс ирландец, прикидывая, за сколько сможет заполучить рисунок. Впрочем, у него появилась идея получше. — Скажите, это ваш натурщик? — Да, сэр, — Бэзил с удивлением взглянул на него. — Я… Мне хотелось бы встретиться с ним, это возможно? — Дайте-ка подумать… — мужчина пошёл к своему столу и сел за него, доставая маленький листик из стопки бумаг. Он сверился с записями книжки в алом переплёте и произнёс: — Да, так я и думал. Мистер Грей остановился в Савое. — Благодарю покорнейше, — ирландец снял шляпу и быстро удалился из мастерской. Но юный натурщик подождёт, сперва были дела поважнее. На улице его ждала повозка, и он немедленно сел в неё и приказал ехать в Элбемарл, одну из самых дорогих гостиниц в Париже. Ирландец бывал здесь не так часто, как хотелось бы, и желал насладиться городом, проживая в самых комфортных апартаментах, которые мог найти. Приехав в Элбемарл, он сразу заказал обед в номер и отправился к себе. В комнате он сел за стол и стал писать письмо своему близкому другу, Роберту Шерарду, испанцу по происхождению, что было заметно по более смуглому оттенку его кожи, нежели у англичан, и подверженности резким перепадам настроения, близким к психиатрии. Тем не менее, ирландец любил его всей душой именно за то, что он здорово дополнял его собственный сдержанный, холодно-педантичный характер. В письме он оповестил его о возвращении из Нью-Йорка, о вчерашней встрече с достопочтенными особами в мьюзик-холле, впрочем, обо всём, что ещё вызывало в нём трепет и тягучее волнение в груди. «Океан меня разочаровал, дорогой друг, — писал он на листе бумаги, время от времени убирая пряди закрывающих обзор каштановых волос с глаз. — Я совсем не думал, что он столь пуст и холоден. Мне всегда казалось, он гораздо величественней и полнее, чем на картинках географических книг…» Далее он занял целый лист повествованием о прошедших лекциях в Америке и тёплой встрече его с благодарными слушателями, многие из которых приехали специально к нему из отдалённых мест, чтобы послушать его непревзойдённую лекцию о теории эстетизма. «Ах да, друг мой, помимо всего, я начал писать одну увлекательнейшую вещь, не похожую ни на что написанное мной ранее. Как сможешь, приезжай в Лондон обязательно, и я прочитаю тебе. Сходим также в тот ресторан на Тайт-стрит, где тебе понравилось. Отличное местечко. Твой преданный друг Оскар». Ирландец удовлетворённо отложил перо в чернильницу и потянулся, разминая мышцы спины и рук. Раздался стук в дверь номера, и он нехотя пошёл открывать. — Ваш обед, мистер Уиллс, — горничная привезла на подвижном столике закрытые блестящими крышками блюда, и мужчина, поблагодарив, отправился обедать. Лондон, Великобритания Спустя месяц ирландец действительно был в Лондоне, однако не дома с женой, а в одной из гостиниц. Он объяснился тем, что к нему должен приехать его друг, а видеть свою жену в обществе другого мужчины он не желал. Вдобавок к этому, он не мог написать ни строчки, будучи с ней, говоря, что «семейные узы — страшное обременение для писателя». Та давно смирилась с подобными выходками мужа и его отсутствием дома порядка нескольких месяцев. Благодаря его материальной обеспеченности, она не ощущала ни в чем недостатка и могла себе позволить любую покупку. Но лондонский дом, подобно золотой клетке, подавлял в ней личность, и вскоре молодая здоровая женщина захворала и по настоянию доктора уехала к родителям в деревню. В то время как дом пустовал, Оскар сидел в лучшем номере отеля Баркли и ожидал приезда своего друга, Роберта Шерарда, сидя за столом в окружении листов бумаги и пишущей машинки. Ровно в полдень раздался нервный стук в дверь, и она тут же распахнулась, впуская нетерпеливого гостя. — Ну и какого чёрта ты остановился под чужим именем? — А ты весьма пунктуален, — Оскар встал со своего места и повернулся, обнаружив в дверях друга, одетого явно не по погоде — в шарфе и длинном пальто, под которым, тем не менее, ничего кроме брюк не оказалось. Оно было брошено на кресло вместе с завернутым в грубый пергамент предметом, перевязанным голубой лентой. — Флаэрти Уиллс? — язвительно заметил Шерард и прошел в комнату. Оценив обстановку, он подвинул качалку поближе к камину и сел у огня. — Второе имя и фамилия матери, — поспешил объяснить Оскар, ставя на кофейный столик фарфоровый заварник и разливая по кружкам чай. — Чтобы он не нашёл… — Найдёт, если захочет, — перебил его Шерард и отпил глоток чая, тут же поморщившись. — Что ты туда добавил? — Испанский цитрус и ваниль, — ответил тот, подходя к оставленному на кресле предмету, напоминавшему то ли картину, то ли зеркало. — Это всё? — Нет, ещё немного метадона, но я надеялся, ты не ощутишь его вкус, — улыбался ирландец, развязывая ленту на пергаменте. Шерард закашлялся и отставил чай в сторону. — Я так и думал, что в нём что-то не так… Да кстати, я там тебе привёз подарок, — он оглянулся на кресло и увидел Оскара, любующегося на себя в зеркало и выражавшего всем своим видом удовлетворение. — Нашёл его ярмарке изделий античной эпохи в Османии и не смог удержаться… — Украл, — констатировал ирландец с явной ноткой удовольствия в голосе, водя пальцами по плавным изгибам рамки медового оттенка. — Просто взял на память, вот и всё, — возражающе произнёс Шерард, кладя в чай сразу две ложки коричневого сахару и тщательно размешивая. — Правда, при переезде Османской границы с меня потребовали документы, поскольку вещи, представляющие историческую ценность, вывозить нельзя. Так как документов при мне не было, пришлось сойти с повозки и пробежать около тысячи ярдов до моря, после чего я упросил взять меня на корабль и уплыл. Потом я выяснил, что на корабле перевозят контрабанду, и меня вышвырнули где-то в Португалии. В Лиссабоне я сразу сел на поезд и благополучно добрался до Лондона. Приехав в Баркли, я спросил Оскара Уайльда, на что мне ответили, что такого у них не проживает, и я кое-как разузнал номер твоей комнаты по описанию внешности… Вижу, ты этим не впечатлен. — Мне нравится зеркало, — непринужденно бросил Оскар, заставив гостя издать угнетённый и полный боли вздох. — Боюсь только, тебе придётся забрать его. Если Джон увидит и поймёт, что это от тебя… Речь его прервал болезненный удар в затылок и последовавший звук упавшего тяжелого предмета. Им оказался брошенный Робертом подсвечник с каминной полки: упав на пол, он закатился под комод. Потирая ушибленную голову, Оскар повернулся и увидел своего друга, в порыве ярости вскочившего на кресло и оглядываясь в поисках ещё чего-нибудь удобно-метательного под рукой. — Где твои манеры, Роберт? — возмутился Оскар, поставив зеркало обратно на кресло, и полез за подсвечником. — Где твоя совесть?! — в свою очередь вскричал Шерард, сгорая от желания бросить в неблагодарного негодяя что-нибудь ещё. Взгляд его упал на стеклянную пепельницу, притаившуюся за заварочным чайником. Он уже было потянулся к ней, представляя в голове изможденного Уайльда с кровотечением из носа, но его с силой усадили обратно в кресло и дали новую чашку чая. — Ох, эти экспрессивные испанцы, откуда в вас столько энергии, — вздохнул Оскар, садясь напротив и протягивая другу блюдце с овсяным печеньем. — Возьми и успокойся, ради всего святого. — Лучше дай мне ещё сахару, — попросил тот, кивая на узорчатый бочонок на кофейном столике. — Пожалуйста, — Оскар протянул ему ложку и снял с бочонка крышку. С интересом наблюдая, как Шерард кладёт порошок к себе в кружку и отпивает глоток, он добавил: — Кстати, это не совсем сахар. — Я догадался. Там что-то из твоих запасов наркотических зелий из Америки. — Размельченные листья коки, — пояснил Оскар, еле сдерживаясь от смеха и наблюдая, как меняется лицо Роберта. — В китайском квартале Нью-Йорка азиаты продают эту смесь как лекарство от головной боли. Но сахар там тоже есть. Шерард покачал головой и поставил чай на стол. — Покажи мне свои новые рассказы, я ехал к тебе с мыслью скорее прочесть их. Уайльд поспешил собрать все написанные листы по порядку, добавив к ним сегодняшние, и вручил другу, после чего, взяв зонт, сказал, что отправится прогуляться и дал указания прочесть всё до последней строчки. Путь его лежал в одну непримечательную гостиницу неподалёку, к мистеру Джону Грею, ставшего для него поистине музой и идейным вдохновителем. В Баркли он вернулся только утром, застав в номере спящего на его диване Шерарда.

***

Через три года рассказы Оскара Уайльда «Кентервильское приведение», «Преступление лорда Артура Сэвила» и «Сфинкс без загадки» были опубликованы впервые в журнале Липпинкотта, а сам писатель зарабатывал на жизнь журналистикой, будучи редактором известного журнала. Его жена, Констанс Ллойд, родила ему двух сыновей, Сирила и Вивиана, и насовсем перебралась с детьми в загородный дом своих родителей, оставив Уайльда наедине с собой в своей лондонской квартире на Тайт-стрит. Писатель не выносил одиночества и часто был в разъездах по Европе, но любую свободную минуту проводил с пишущей машинкой. Рождение сыновей дало ему толчок в написании детских сказок, и скоро Англия увидела такие произведения Уайльда, как «Счастливый принц» и «Гранатовый домик». Однако ещё через четыре года в его жизни произошло событие, перевернувшее с ног на голову всю его последующую судьбу. Эдинбург, Англия, 1891 год По приглашению профессора Уильяма Джефферсона Оскар Уайльд читал лекции о теории эстетизма среди студентов старших курсов философского и литературного направлений. В тот период жизни его уже многие узнавали и с интересом слушали его выступления в их особой, отличительной манере человечности и правящим величием красоты. В тот год увидел свет его первый и единственный роман, ставший в последствии весьма популярным во всём мире «Портрет Дориана Грея». Самого же Уайльда с этим романом связывали весьма сложные воспоминания, о чём он нередко писал в телеграммах к своему другу Шерарду — единственному человеку, способному принять Оскара таким, какой он есть истинный. На время пребывания в Эдинбурге ирландец проживал в небольшой квартире, все окна которой выходили на набережную. Порой он очень долго смотрел на воду и забывал обо всём на свете. Он мог делать это до тех пор, пока солнце не заходило за горизонт и сумерки не накрывали невидимым одеялом гладь воды и всю прилегающую набережную. В один из таких тёплых майских вечеров около девяти часов в дверь его квартиры постучали. Открыв её, Уайльд обнаружил на пороге молодого юношу лет двадцати, одетого дорого и изысканно, но с удивительным сочувствием в глазах. Его пленило необыкновенное волнение всякий раз, когда он обращал взгляд на его лицо. — Простите моё внезапное вторжение в ваши покои, мистер Уайльд, но я пришёл к вам с конкретным вопросом, а точнее сказать, с просьбой, — вежливо произнёс юноша, и у Оскара не было причин не впустить его в дом. Он представился лордом Альфредом Дугласом, сыном известного в те времена в высоких кругах маркиза Куинсберри из графства Вустершир, известного своим эксцентричным поведением в обществе и быстро потерявшим всякое его расположение. — Только прошу вас не афишировать моей связью с этим человеком, — просил его Дуглас, расхаживая вокруг мягкой софы напротив камина, но не решаясь присесть на неё. От чая он также отказался. — Ты мог бы мне не говорить о ваших родственных узах, но зачем-то сказал, — юноша покраснел и сконфуженно отвернулся, но Уайльду было очевидно, что он сделал это нарочно, чтобы сразу обозначить высокое положение своего отца. — Так с какой просьбой ты пришел ко мне? — Мистер Уайльд, сэр, я слушал сегодня вашу лекцию в университете и понял, что вы тот, кто сможет мне помочь, — Дуглас расстегнул пуговицу своего кремового пиджака и всё-таки сел на диван. — Видите ли, совсем скоро у меня экзамены, а я никак не могу справиться со статьей «Ураническая тематика в поэзии современности», может быть, вы что-нибудь подскажите? Он впился полными надежды глазами в ирландца, но тот никак не мог сообразить, что же ему сказать. Перебирая в голове все свои знания на этот счёт, Оскар, наконец, вспомнил о книге, врученной ему отцом, что содержала в себе стихи многих поэтов этого стиля, кроме того, он вручил Альфреду несколько британских журналов, в которых печатались подобные статьи, и тот, поблагодарив, покинул квартиру Уайльда. Уснуть в ту ночь ирландец так и не смог — впервые за свою жизнь волнение в груди не давало ему сомкнуть глаз ни на минуту, и, в конце концов, он оделся и пошел на улицу, чтобы подышать свежим воздухом. Он проходил так до раннего утра, застав Эдинбург не в лучшем своём виде: ему попадались и бродяжные ночлежки, вокруг которых сновали стаи откормленных до состояния здоровой упитанности крыс, и полураздетые девушки, бросающиеся под колёса проезжающих мимо борделя дорогих повозок и пытающиеся извлечь из них хорошо одетых, но изрядно подвыпивших, а потому не слишком сопротивляющихся джентльменов, и даже группу мужчин, избивающих до потери сознания какого-то бедолагу в переулке. Проходя мимо них, Уайльд остановился, невольно становясь свидетелем хищнической расправы и самосуда над истерзанным телом человека. Казалось, он был уже мёртв. Ирландец стиснул зубы, но никак не мог пошевелиться, словно его приковало к этому месту на каменной мостовой. Он схватился рукой за холодную стену кирпичного дома, на углу которого стоял, и вдруг один из мужчин, почуяв неладное, обернулся и увидел его. — Всё, хватит, пошли, — скомандовал он здоровяку, монотонно пинающему несчастного в живот, и тот остановился. Вся толпа быстро и бесшумно удалилась, оставляя человека неподвижно лежать в переулке. Больше всего Оскара пугало это отсутствие всяких признаков жизни, и он не мог никак заставить себя приблизиться, но вдруг тело издало негромкий, но душераздирающий стон, который мог привидеться лишь в кошмарах. Уайльд почувствовал внутренний толчок и так быстро, как только мог, на ватных ногах подбежал к лежащему человеку. Наклонившись, он нащупал еще теплые и липкие от крови ткани одежды, различил слабое дыхание и хрипы, осторожно провел руками по лицу. Оно было мокрым, будто от слёз, и теперь Уайльд ненавидел себя за то, что не принял мер чуть раньше. Отодвинув светлые пряди волос, он с удивлением обнаружил Дугласа, который несколько часов назад сидел в его квартире. — Боже правый, за что только… не двигайся, сейчас я найду повозку и отвезу тебя домой, — Уайльд вскочил на ноги и помчался что было сил к мостовой. В столь ранний час здесь не было почти никого, но вдали он разглядел очертания лошади и побежал туда. Растолкав спящего кэбмена, он объяснил произошедшее и велел помочь ему отвезти Дугласа в свою квартиру и попутно заехать за ближайшим доктором. Около восьми часов утра Оскар собирался ехать на последнюю лекцию в университет, а с Альфредом оставил горничную, наказав следить в оба глаза за его состоянием и, если что, снова вызывать врача. У него констатировали многочисленные ушибы, вывих плеча и трещину в ребре. Помимо этого, Дуглас жаловался на головокружение и слабость, что дало основание считать наличие у него сотрясения мозга. Всяческие попытки узнать от него о том, знает ли он, кто его избил, заканчивались неудачей — он лишь твердил: «Не говорите отцу». Оскар вернулся домой около двух часов дня в полнейшем смятении: всю дорогу он только и думал о том, что ему теперь делать с Дугласом и стоит ли насильно поместить его в больницу. Однако вспомнив слова врача о надлежащем уходе и покое, ему пришлось отбросить подобные мысли. Он то и дело доставал из кармана пальто завтрашний билет на поезд до Лондона и, в конце концов, сдался в плен чувствам и, смяв его, выбросил из повозки. Он больше не сомневался, взяв на себя целиком ответственность за судьбу юного лорда. Повозка остановилась, и кэбмен оповестил о прибытии на Кинг-кросс. Уайльд сунул шиллинг ему в руки, вышел и быстро поднялся в свою квартиру на втором этаже. Внутри было подозрительно тихо, не считая мягких и торопливых шагов горничной, спешившей подготовить чай. Оскар прямо в пальто прошёл в свою спальню, где на широкой кровати, бережно укрытый двумя одеялами, возлежал Дуглас. Лицо его было расслабленно, а глаза с трудом передвигались по строчкам книги, которую он держал в руках. — Я рад, что ты вернулся, — произнёс он слегка хриплым, но твёрдым голосом, — попросил дать какую-нибудь книгу. Только она ужасно мне наскучила. Уайльд даже не смутился такому неформальному обращению на «ты», а подошёл и взял книгу из его ослабевших рук, читая название. — Толстой, — констатировал он, закрывая её и ставя обратно на полку. — Не для тебя, мой юный друг. Он принялся рыться на своём столе в поисках более интересного чтива для лорда, чем тяжёлое повествование русского писателя о нелёгкой жизни. В таких книгах даже на комичные повести без слёз не взглянешь. — Ты способен читать? — вдруг спросил Оскар, не поворачиваясь, но удивившись своему внезапному озарению. Ведь всего несколько часов назад лорд ещё лежал без чувств и с трудом открывал глаза. — Без книги я окочурюсь быстрее, поверь…те, — по-настоящему детская улыбка красноватых чувственных губ озарила лицо Дугласа, и Уайльд, увидев её, здорово смутился и почему-то почувствовал себя ужасно старым. Нет, если тот уверял, что у него скоро экзамены, ему не меньше двадцати двух, что составляло около пятнадцати лет разницы с его возрастом. Почему он вообще он этом думает? — Возьми лучше это, а я должен идти, — он вложил в протянутые руки стопку исписанных листов и вышел из спальни, направившись к выходу. Он был уверен, что чтение не идёт на пользу неокрепшей после побоев психике, но от его недавно опубликованного в журнале романа о Дориане Грее парень явно заснёт быстрее. Оказавшись на улице, ирландец пешком отправился телеграфировать своему другу в Париж, а также своей жене Констанс, которая уже около двух месяцев не получала его писем и выплат по содержанию детей. В последнее время он был слишком озабочен публикацией своей книги и моментальной критикой нескольких британских газет. Конечно, следовало отправить открытые письма и им, но сегодня Оскару было не до них. Ещё немного — и его роман опубликуют отдельной книгой, и, наконец, мир сможет увидеть истинную жертву во имя вечной молодости и красоты. Он вдруг снова вспомнил Дугласа: молодой высокий юноша напоминал ему Дориана даже больше, чем натурщик Джон из мастерской Бэзила, хотя прототипом служил именно Джон. Однако Уайльд, сперва страстно увлечённый юношей, очень быстро разочаровался в его вызывающей манере быть центром вселенной в любой ситуации и подстраивать мир и окружающих людей под себя. Джон, однако, был не согласен с таким развитием событий, а точнее тем, что он больше не контролирует ситуацию, и ещё какое-то время пытался преследовать Уайльда, присылая драматичные письма и угрожая покончить с собой, если тот не вернётся. Оскар ненавидел подобные сцены, а потому раз и навсегда отказался от своих чувств и разорвал все контакты с Джоном Греем. Впоследствии он узнал, что тот нашёл себе нового «покровителя», и был рад этой новости. Отправляя письмо Шерарду, Оскар назначил встречу ровно через неделю в Париже, «на полосе перемирия англичан и испанцев», как говорил сам Шерард. За неделю он рассчитывал поставить на ноги Дугласа и со спокойной совестью покинуть своё временное пристанище в Шотландии. Лондон, Англия, 1895 год — Какого чёрта? Уайльд поднял руку, создавая преграду между ним и лордом, которой, по его мнению, должно было хватить для усмирения его гнева. Ирландец ходил по квартире в пальто, собирая свои вещи в два чемодана. Половину одного из них справедливо занимала печатная машинка, путешествующая с ним повсюду. Он подошёл к окнам и рывком распахнул шторы, впуская в гостиную немного дневного света. Немного — потому что последние три дня небо Лондона было застелено плотным слоем серых облаков, и изредка шёл мелкий дождь. Мерзкая погода для тех, кто предпочитает теплые солнечные деньки, но таких в Англии было мало, в основном местные жители были привыкшие к долгим пасмурным неделям, а кто-то, такие как Уайльд (хоть он и был коренным ирландцем), даже находил в этом особенную романтику. — Ты не можешь сначала спасти меня, а потом бросить на произвол! — взывал к нему Дуглас, облачённый в оскаровскую домашнюю одежду мягкого покроя и не вызывающий ничего, кроме сочувствия. Он переминался с ноги на ногу, стоя босиком на деревянном полу, и мял в пальцах полурасстегнутую белую рубашку. — Ошибаешься, могу, — холодно бросил ирландец, даже не глядя в его сторону и продолжая спешно собираться. Все вещи были сложены, кроме… Он подошёл к лорду и требовательно протянул руку. — Верни мне мою одежду, будь добр. — Возьми её сам, — наигранно-удивлённо произнёс лорд, опираясь о стенку. Однако увидев хищный взгляд, он принялся медленно расстегивать рубашку, глядя Уайльду в глаза. Тот попросил поторопиться, и Дуглас, наконец сняв её, вернул хозяину, а затем задумчиво потянул пояс не по размеру больших штанов вниз. — Это тоже? — он вопросительно изогнул брови и невзначай оттянул край в сторону, привлекая внимание. Оскар не подал даже вида заинтересованности, но лорд заметил, как дёрнулся его кадык, и продолжил свою игру, взяв руку Уайльда в свою. — Мистер Уайльд, позвольте остаться с вами ещё ненадолго… Вот, опять эта смена обращения к нему, и Оскар открыто нервничает, придумывая себе лишнее. Его веки самопроизвольно опустились в ту секунду, когда рука коснулась обжигающе горячей кожи. Как человек творческой деятельности, он принимал этот мир ощущениями и отдавал их обратно, воплощая в слова на бумаге. Этот язык был ему знаком. — Вернись туда, где ты жил, Дуглас. — Не могу, — мурлыкал тот, поглаживая чужую руку и разнежившись от столь приятных прикосновений. — Тот, у кого я жил, уезжает навсегда. — И у него поезд через два часа, — напомнил Уайльд ему и самому себе, отстраняясь и убирая руку. — Прощай, Флёр-де-Лис. Он торопливо вышел из комнаты, взяв свои вещи и оставив юного лорда наедине с самим собой. На улице начался сильный дождь, пожалуй, самый сильный из всех за время пребывания Уайльда в Лондоне. Он спешно отдал чемоданы кэбмену, и тот загрузил их в повозку, прикрываясь от ливня огромной шляпой. — Садитесь, сэр, — он распахнул дверь кэба. Уайльд последний раз взглянул на окно квартиры на втором этаже и обнаружил там лорда, с грустью провожающего его. Даже не грусть была в этих прекрасных, глубоких глазах, а скорее укор. Удивительно, как этот юноша был способен одним взглядом перекладывать вину и ответственность на чужие плечи — невероятная способность. Дождевые капли били по лицу и очень кстати скрывали подступившие к глазам слёзы. Уайльд демонстративно резко развернулся и сел в повозку. Кэб тронулся, увозя ирландца на вокзал.

***

— И заметь, он даже не попытался тебя остановить, — подытожил Шерард, сидя на своём любимом месте — в мягком кресле у камина — и медленно попивая чай. — Зато потом, Роберт… — ирландец достал из ящика письменного стола стопку писем и швырнул в сторону кресла, где тот сидел. Некоторые листки выпали из конвертов, обнажая весьма откровенные признания и мольбы. — Я получал от него не меньше двух писем в день! Шерард с интересом подхватил с ковра один листочек и, развернув его, принялся читать. С каждым прочитанным словом глаза его становились больше, а лицо менялось до неузнаваемости. — «Сегодня я не мог уснуть, всё думал о той ночи, когда ты спас меня. И хоть иногда ты был груб со мною, я терпел, поскольку обожал тебя всей душой…» Боже правый, — Шерард закатил глаза и бросил лист за кресло. Он нашёл глазами ирландца, который уже разжигал камин, хотя в комнате было достаточно тепло. Пока он разгорался, Оскар собрал все письма в комнате в кучу и стал по одному бросать в огонь. — Не дороги воспоминания? — саркастично улыбался Шерард, наблюдая за его действиями и за медленно сгорающими листками бумаги. — Смотри-ка, рукописи не горят. Один из конвертов действительно горел хуже остальных. Более того — что странно, сама бумага внутри не горела, а только слегка плавилась. Уайльд железным прутом подвинул её ближе к огню и, увидев, как она вспыхнула ярким пламенем, успокоился и отошёл от камина. — Хочу избавиться от них навсегда, — пояснил он. — Отдал бы мне, — испанец отставил чашку на столик рядом с креслом и потянулся. — А теперь, сеньор, прошу меня простить, но я ужасно хочу спать. Он встал с кресла и лениво направился в другую комнату, служившую ему спальней, на ходу снимая домашний халат и оставаясь совершенно ни в чём. Ещё бы не захотеть спать после лошадиной дозы пустырника с мятой: испанский экспрессионизм лечится только так. Уайльд с творческой точки зрения оглядел его подтянутое тело со столь резкими, нежели у плавных женских форм, даже грубыми очертаниями и выделяющимися мышцами. Мужское тело было не менее прекрасно и эстетично, а в совмещении со страстною натурой могло даже превосходить. И хотя его прекрасная Констанс была для Уайльда несравненным примером истинной женщины, главным образом из-за того, что напоминала его собственную мать, мужской пол вызывал в нём удивительно трепетные чувства, которые полностью удовлетворяли его эмоциональные потребности. Он никогда бы не смог отказаться от этих чувств, а принятый не так давно закон, запрещающий «непристойные отношения между мужчинами», только подогревал его подсознательные желания. Стук в дверь заставил Уайльда вздрогнуть. Обыкновенное чувство за последние дни — новое письмо от Дугласа, если только не он собственной персоной. За дверью действительно был посыльный. В руке он протягивал белоснежный конверт, и Уайльд привычно полез в карман халата за мелочью. — Нет, сэр, нет, — прервал его движение молодой человек в форменной куртке из вильветовой ткани. — Оплачено адресантом. Оскар удивлённо поднял брови. Чтобы Альфред Дуглас, наиболее корыстный человек из всех, кого ему доводилось встретить, сам заплатил за доставку? Это так не похоже на него. Выпроводив посыльного и закрыв дверь, ирландец, поглощённый любопытством, распечатал конверт и извлёк бумагу, на которой было написано только одно слово: «VuAizen» Это был небольшой ресторан сравнительно недалеко от Ланкастера. Но о его проживании здесь знал только юный лорд, поэтому Уайльд не сомневался ни на секунду, что встречу назначил именно он. Оскар оделся, взял зонт и оставил записку на столике у кровати, где безмятежно спал Шерард. На листочке он написал следующее: «Ушёл убивать. Скоро вернусь».

***

С выводами Уайльд явно поторопился, потому что в ресторане его ждал не сам Дуглас, а его отец, о котором ирландец слышал лишь по далеко не лестным отзывам от лорда, и потому не мог сразу узнать его среди посетителей. Но грузный пожилой мужчина с хмурым выражением лица, чисто по-английски сидевший в одиночестве у окна и попивавший виски, так и говорил всем своим меланхоличным видом, что он — никто иной, как маркиз Куинсберри собственной персоной. Когда к нему подошёл Уайльд, он поднял захмелевший взгляд на него и немедленно вскочил на ноги. — Вы, сэр, содомит и поистине самый гнусный мерзавец, с кем мне приходилось иметь дело! — вскричал он так громко и отчётливо, что завсегдатаи разом притихли и повернулись в его сторону. — Мой сын пострадал от ваших рук, ровно как и остальные двенадцать ни в чём не повинных юношей… Лицо Уайльда налилось краской, и он вскинул руки. — О, мой бог, вы явно с кем-то меня путаете. — Оскар Уайльд, не так ли? — Куинсберри презрительно покосился на него, а окружающие оживлённо зашептали. Он продолжал, не давая собеседнику ни слова на оправдания: — За все Ваши мерзкие деяния Вы немедленно отправитесь в тюрьму! — Помилуйте, сэр, вы не можете арестовать меня при всём желании… — Я лично позабочусь об этом, — маркиз махнул рукой кому-то сзади, и к ним подошёл полисмен. — Вот тот самый человек, сэр. Не успел Уайльд спохватиться, как ему скрутили руки и повели на улицу. — Вы не можете ткнуть в первого попавшегося человека и обвинить во всех своих несчастьях! — кричал ему Уайльд, когда его выводили на улицу. — Об остальном поговорим в суде, — прервал их спор полисмен и усадил ирландца в повозку. Лошади тронулись, и Уайльд только сейчас начал осознавать весь ужас происходящего с ним. Ну, ничего, он будет всё отрицать, и его вину в отношении «чёртовой дюжины» уж точно не сумеют доказать. В Олд-Бейли собралось небывалое количество народу — слух о том, что судить будут известного писателя Оскара Уайльда, за пару дней распространился по всему Лондону, словно чума, и каждый «заболевший» считал своим долгом выйти на площадь перед уголовным судом Лондона и выступить против осуждения писателя. Сам же Уайльд уже ни на что не надеялся — он видел, что Куинсберри предоставил полиции бумагу со списком. Что это был за список, догадаться труда не составило, и теперь Оскару оставалось повиноваться своей участи, коротая долгие сутки за решёткой вместе с бездомным пьяницей и ожидая суда. 6 апреля 1895 года Оскар Уайльд был приговорён к заключению в тюрьме строгого режима по обвинению в совершении им «оскорбительных действий» в отношении не менее тринадцати юношей.

***

Очень скоро лондонская квартира Оскара Флаэрти Уиллса Уайльда на Тайт-стрит была проверена полисменами. Выяснилось, что на имя писателя были оформлены многочисленные неоплаченные счета, а общий долг превысил двадцать тысяч долларов. Квартиру Уайльда временно опечатали, а некоторые из его вещей, представляющие наибольшую ценность, — картины, печатные машинки, антиквариат, включая старинное зеркало — конфисковали. Уайльду выслали письмо в тюрьму, в котором были выписаны все его расходы и требование погасить долги после освобождения. В тот же вечер, перечитав письмо на несколько раз, Оскар упрашивал охрану Веллингтонской тюрьмы предоставить ему перо и бумагу, чтобы телеграфировать Дугласу. Ему, конечно, никто ничего не дал, и он совершенно зачах в изнеможении духа. Проклятый Альфред не только открыто растрачивал его средства с продажи книг и театральных постановок на бесполезные поездки, но и втайне от писателя снимал дорогие апартаменты на его имя и прожигал деньги в самых известных ресторанах. Уайльд был вне себя от ярости, что не в силах сейчас ничего изменить. Через два года, со сменой директора тюрьмы, ему все-таки предоставили бумагу, и он первым делом принялся писать. Писать письмо Дугласу, в котором описал все накопленные и выношенные в голове за это время мысли.