all the king's horses and all the king's men

У Джонатана Крейна глаза его матери. Узкие и впалые, зрачки маленькие, радужка бледно-зелёного оттенка. Он хочет вырвать их и скормить хрипло каркающим воронам за окном. Он стоит перед зеркалом, смотрит на себя — на свои сальные, немытые волосы, на темно-русые кудри, которые давно пора подстричь; на свои длинные, неуклюжие конечности, которые раньше не были такими тонкими как кости; на свою болезненную, бледную кожу, покрытую слоями пота и грязи, что накопились за последние две недели, и, наконец, на глаза. Его глаза и темные круги под ними. Его глаза и красные лозы, ползущие по их белкам. Его глаза и их бледно-зеленые радужки. Он больше похож на нее, чем когда-либо раньше, он нездоров и грани падения — он не знает, куда, но уверен, что стоит на быстро рушащейся пропасти. Неужели позволить себе упасть — это так плохо? «Вся королевская конница, вся королевская рать». Слова пришли ему в голову непрошеным, мягким, теплым голосом его старшей сестры. Она разбивала яйца на сковороду, а он сидел на старом деревянном стуле у кухонного стола, очарованный её пением. Она улыбнулась ему, но за её улыбкой скрывался страх. Страх, потому что когда ужин будет готов, ей придется звать маму к столу. Страх, потому что в том день Мать была в плохом настроении. Грейс было не больше тринадцати, а Джонатану было не больше семи. Им пришлось быстро повзрослеть, но они справились, потому что были вместе. Они были вместе, и они прижимались друг к другу в поисках тепла и утешения, когда пытались уснуть, а Грейс все время пела Джонатану ласковые колыбельные. Они были вместе и держались за руки по дороге в школу. Они были вместе, и иногда именно Джонатану приходилось петь те утешающие, ласковые песни Грейс. «Я баюкаю тебя, спокойной ночи, дорогой мой спящий малыш. Когда небо окрасит рассвет, зевая, проснешься ты». Это то, что он пел ей, когда нашел её у подножия лестницы. Он пел ей снова и снова, но она не вставала. Ей было всего пятнадцать лет. «Все королевская конница, вся королевская рать, — бормочет себе под нос Джонатан, — не может Шалтая-Болтая собрать». В последнее время он часто вспоминает эти старые детские стишки, поскольку его разум освобождается. Больше не руководствуясь в основном логикой, его мыслительные процессы вместо этого, кажется, становятся паутиной ассоциаций, каждая мысль увлекает его в водоворот наполовину относящихся к делу воспоминаний, тогда как первоначальная мысль забывается. На работе его отправили в бессрочный отпуск. Достаточно разумное решение, когда врач менее последователен, чем его пациент. Ему советовали обратиться за психиатрической помощью, но он ещё не обратился. Он не выходил из своей квартиры уже неделю. Здесь безопаснее оставаться, чувствуя, как земля рушится под его ногами. Безопаснее падать. Он так долго стоял на этой скале, боясь, что однажды она может начать рушиться, что есть некоторое облегчение в том факте, что она наконец рухнула. Он всегда думал, что справится с этим лучше; он думал, что падение не будет крутым, что он смягчит его с помощью нейролептика, к которому у его матери никогда не было доступа. Что он не будет набрасываться на людей, как она, потому что он лучше неё, и потому что подавляющее большинство шизофреников этого не делает. Однако правда в том, что часть его не хочет быть лучше. Он хочет упасть, и он хочет, чтобы падение было крутым. Вся королевская конница и вся королевская рать не может Шалтая-Болтая собрать, но кто сказал, что Шалтай-Болтай не может собрать себя? Что он не может собрать свои собственные кусочки и сделать из них что-то новое? Кто сказал, что Шалтай не скатился с этой проклятой стены нарочно? Кто сказал, что Джонатану не нужно падение? Пепел, пепел. Свобода приходит, и он чувствует себя независимым. Всю свою карьеру он был привязан к условностям, к общепринятому мнению, к «научной этике». Это цепи, которые он боялся разорвать, самовольная тюрьма посредственности. Единственное, что сковывало его, был страх — страх потерять свою карьеру, средства к существованию, все, ради чего он работал... Джонатан Крейн больше этого не боялся. По правде говоря, он даже больше не чувствует себя Джонатаном Крейном — Джонатан Крейн определял себя своим профессиональным статусом, своими амбициями, своим уважением среди сверстников. Если он больше не заботится об этих вещах, он все еще Джонатан Крейн? Он выглядит так же, но по-другому. Его светлые волосы длинные и сальные, жёсткие как солома. Его руки тонкие и неуклюжие, напоминают кости скелета. Его нестриженые ногти похожи на когти. Его кожа такая бледная, что лицо кажется белым как мел — как череп, как маска. Он выглядит как что-то новое. Что-то, чем бы он мог стать. Но вот его глаза. Это все еще глаза его матери. Дикие и изменчивые, зрачки маленькие и радужки болезненного оттенка, бледно-зеленого цвета. Он ненавидит их. Хорошо. Возможно, он купит контактные линзы. Возможно, они будут красными.