pluto's tears

      — Вот такая правда, майор, — ожидаемые гордость и злость смазываются липкой жалостью и глубоким разочарованием. Слова ставят точку, подводя итог всего этого безумия.       Нечаеву необходимо выровнять дыхание, которое сбилось вместе с ритмом сердца, когда факты и правда зазвенели осознанием в его мозгу. Заглушить нарастающий писк в ушах, перекраивающий всю реальность вокруг в один большой и противный глюк, оказывается не так уж легко. Его мир точно полностью рушится, одновременно при этом обретая весь свой смысл и вставляя недостающие кирпичики в шаткую стену. Он понимает, что ничего не чувствует. Те обида, страх, гнев и боль, что должны были заполнить каждую молекулу, каждый атом его тела, были лишь миллисекундным мгновением, предшествующим гулкой пустоте. Холодной, бездонной, молчаливой. Сейчас его накрыла усталость. Проникла в ткани его костей и суставов, ослабляя их перед безжалостной матушкой-гравитацией.       — Что теперь будем делать? Доставишь меня на «Челомей» как пленницу, а потом что?       А потом, если это потом ещё настанет, он разузнает всю реальную правду сам, лично от академика Сеченова. Хватит с него побоев, крови и кишок, насытился такими красотами ещё на ВДНХ. Странная уверенность в том, что ему беспрекословно откроют всю эту правду, гнёт своим ожиданием спину, недовольно притоптывая ногой где-то в стороне. Но робко стоящая рядом надежда, пусть и прозрачная настолько, что видно лишь слабый контур, намеренна остаться до конца.       — Нет. Не как пленницу. Ты пойдёшь со мной, а потом будешь ждать там, где я скажу. Нам надо будет поговорить. Серьёзно поговорить, — он всё ещё истощённо хмурится, не поднимая на девушку взгляда, — и без выебонов твоих, — чуть было не добавив в конце тихое «пожалуйста», но осекается.       Нечаев чувствует, как ощетинивается Лариса, только не успевая сказать колких слов, девушка отвлекается на что-то в компьютере.       — Что-?..       Пальцы тут же звонко застучали по кнопкам, а женское лицо приобрело тяжелую, нависшую над веками тень.       — Что там ещё? — майор не сдерживает режущего раздражения в голосе, потому что этих «что», «ой» или «мгм» ему уже по горло хватает.       — Один файл выбивается из общей картины. Он имеет куда более сложный путь к доступу и стоит в отдельной базе данных, не вписываясь во все другие, — Филатова что-то активно изучает глазами на экране, — он связан с тобой, — она всё же удостаивает его взглядом через плечо, — называется… «Аврора»?.. А разработан и исследован всего лишь одним человеком — Харитоном Радеоновичем Захаровым. Только ему, в принципе, и принадлежит доступ к данному… кхм, проекту.       Звон стих, унося за собой неразборчивые голоса из снов или воспоминаний, а может и из реальности, он не помнит. Сергей внезапно ощущает что-то невесомое за рёбрами. Что-то непонятное, но приятное. Такое далёкое, но в тоже время очень-очень близкое, дорогое его измучавшемуся и почти сгнившему органу между лёгких. Словно слово, вертевшееся на языке, но ускользнувшее от него в самый последний момент. Оно подрывает все его мысли и чувства, заставляя забыть об одолевшем тело горе, о побитом сердце и издыхающем в последних порывах вырывающейся истерики мозге. Он не понимает что это. А может, просто не помнит?..       — Что-то знакомое? — Лариса в открытую ожидающе пялится на него, явно заметив изменения в лице майора. Это раздражает.       — Нет, — а может всё-таки да, потому что и для него самого звучит это «нет» как-то совсем неуверенно. По честному, сейчас он уже конкретно не понимает, что из всего произошедшего можно будет отнести под критерий «уверенно», — покажи файл.       Филатова не задаёт вопросов, вновь начиная ловко тыкать тонкими пальцами по клавиатуре. Вскоре на её переносице возникают новые морщинки неудовольствия.       — В самом файле ничего, только местоположение.       — Местоположение чего?       — Чего-то.       Алексеевич отправляет ей в спину саркастичный и упрекающий взгляд с высоко задранной бровёй, подчёркивая своё отношение к таким шуткам грубым хмыком.       — Я не знаю. Это какое-то помещение в Академии Последствий, удалённое от других офисов. И оно, — она растерянно хмурится, — засекречено.       — Можешь разузнать путь к нему? — если сейчас он может взять что-то от своего прошлого, да и настоящего, в целом, то он возьмёт это всё, — веди.       Майор Нечаев действительно многое повидал, только осознание этого не спасло от тревожного удивления, когда двери засекреченного помещения оказались очень качественно и практично, скрыто встроены в стену. Так же стоит отметить, что предпринятые на пути сюда попытки хоть как-то достучаться и привести в себя ХРАЗа, уже известного как Харитон Захаров, не увенчались успехом. Продвигаясь в глубь данного отдела предприятия, казалось, что более хуже места нет, но по закону жанра, худшее всегда только впереди.       Само по себе помещение было стерильно чистым. Такая явная параноидальная строгость давила на широкие плечи, уже ослабленные под влиянием тяжести пережитого за последние часы. Гигантские, размером почти до потолка, явно способные спокойно вместить в себя куда больше одного человека, пустые колбы нависли над двумя телами гнетущими тенями и словно глядели им в спины непонятными, но неприязненными взглядами. Сейчас всеми кодами доступа к помещениям и устройствам на «Нептуне» заведовала лишь Лариса, хотя всё же Нечаев не особо понимал, это она заставляет освещение постепенно и очень драматично включаться при каждом их шаге, или это так была заложена сама программа.       Чисто-белый, холодный свет режет по глазам. Жидкость словно увеличивает яркость подсветки, из-за чего чуть ли не ослепляет напряжённые глаза. Майор даже щурится в первые пару секунд. Вот только вновь распахнув тяжёлые веки, он быстро понимает, что уж лучше бы щурился до самого конца этого кошмара, предпочтя вообще не видеть представшей пред ним и Ларисой картины. Потому что это уже слишком. Слишком как для его измученного мозга, так и для ослабленного тела.       — Да что за пиздец у вас тут творится… — по хорошему было бы промолчать.       Филатова не отвечает на его слова, моментально бросаясь к компьютерной панели на открывшемся перед ними столе. Девушка явно и до этого нервничала, хотя оно и ясно, а сейчас её аж затрясло, нарушая равновесие в стройных ногах.       Одна единственная колба, хотя скорее просто очень большая ёмкость, была заполнена полупрозрачной мутной жидкостью до краёв, что увеличивала яркость света, открывая нескромный вид на своё содержимое — представляя как экспонат на какой-нибудь выставке. Равномерными и медленными движениями, частично окутанный в свою собственную пуповину как в паутину, постепенно переходящую в меха-трубку, младенец точно парил в закрытом пространстве за стеклом. Это был даже не младенец, это был новорождённый. Слышащий и дышащий, в абсолютном покое находящийся на одном из самых ужасных мест на земле.       — Это… это, блять, ребёнок, — майор еле может подавить тошноту, подкатывающую к горлу, — вы что, и на детях ваши ебучие эксперименты ставили?!       — Нет, — ответ звучит непривычно грубо и резко, отрезая все последующие возмущения, что могут повлечь за собой ссору, — нет, не ставили. Это было одно из самых первых правил на предприятии — только добровольцы, никто более, — она всё так же усердно что-то вводит на клавиатуре и высматривает на экране, — да и смысла нет. Подумай сам, майор, зачем нам здесь дети? Какой в них прок?       — Да откуда я знаю блять! Вам, учёным-ублюдкам, прок есть от всего, что просто спокойно существует! — Нечаев опрометчиво не может сдержать эмоций, хоть в подсознании и корит себя, понимая, что лишь усугубляет ситуацию своими вспышками, — Ебучие- блять…       Острым лезвием отсекая нарастающую ярость, сердце заходится в бешенном ритме, разгоняя обжигающую панику по венам. Резкие блики нарушают зрительное восприятие болью и своими психоделичными цветами. Гул в ушах встаёт крепкой пробкой, отгораживая мозг и со всех сторон обрезая какие-либо связи с внешним миром. Он слышит то ли крик, то-ли просто оклик, а может всё вместе, откуда-то со стороны, но словно сквозь толщу воды не может различить никаких конкретных звуков или слов. Голова становится неимоверно тяжёлой. Непонятная, внезапная боль хватает его тело, особенно сильно сдавливает грудь с животом, спускаясь нещадящей пульсацией к пояснице, настойчиво желая утянуть в раскрывшуюся пустоту.       — …-ор! — что-то знакомое прорывается сквозь, — ТОВАРИЩ МАЙОР! — крик приносит с собой противный оглушающий писк, ещё больше раздражая натянутые нервы. Нечаеву кажется, что у него вот-вот взорвётся голова, если же от боли просто не разорвёт на части тело, — Майор Нечаев, придите в себя! Дышите! Дышите! — ХРАЗ зовёт его механическим голосом в голове.       — Что… — он не говорит, лишь складывает пересохшие губы в буквах.       Майор может наконец открыть глаза, может чувствовать свои конечности и дышать, слышать работу оборудования вокруг и ощущать невыносимую головную боль. Всё это наваливается на него многотонным весом, не позволяя встать. Обнаруживает себя Сергей спиной на промозглом полу, с шарящими в судороге по холодной поверхности ладонями. Филатова нависла над ним с серьёзным и напуганным взглядом. Девушка не менее нервно осматривала его изнеможённое тело, при своём состоянии удивительно легко, аккуратно и профессионально ощупывая пальцами. Он сосредотачивается на её нахмуренном и напряжённом лице, пытаясь унять накрывшую точно одеялом, но особо сильно тянущую в животе и над пахом боль.       Чтобы заметить то, что Нечаев пришёл в сознание, Ларисе необходимо время. За это время сам Нечаев уже почти полностью заново осознаёт себя. Постепенно возвращающие свою дееспособность органы чувств оголяют мозг перед раздражителями. Лишь дав испустить отчаянный вздох, ему сразу же перехватывает дыхание, стоит до ушей донестись пронзительному детскому крику. -

***

-

      Так и подмывает ворваться в кабинет проломив двери ногой. Заявить о себе сразу, показать, что теперь уже скрывать нечего и заставить моментально сожалеть, раскаяться. Но он сейчас далеко не в том состоянии, по крайней мере физически (хотя и морально тоже), чтобы выламывать громоздкие и наверняка прочные двери, а то, небось, сломается не она, а его нога. Под сердцем противно тянет, со скрежетом опускаясь к желудку, когда на входе чувствительное обоняние погружается в до боли знакомый ненавязчивый аромат одеколона, пропитавшего чуть ли не каждый миллиметр этого помещения. Теперь Нечаев так истерично хочет забыть все приятные ощущения пробудившиеся от родного запаха, под гнётом произошедшего, превратившемся в ноющую боль. Не смотря на его состояние, как внутреннее, так и внешнее, двигается он к удивлению тихо, бархатный ковёр приглушает поступь тяжёлых сапог. Майор не сводил взгляда с широкой спины начиная с того, как вошёл, в подсознании веря, что этим взглядом посылает в чужую голову собственные мысли. Веря, что сейчас ему всё расскажут, а потом отмоют, накормят, заштопают и утешат, сильными руками нежно, в обещании, прижимая макушкой к плоской груди. Веря, что как только услышит равномерный и родной стук чужой мышцы за рёбрами, то сразу забудет обо всём и наконец уйдёт в маняще-шепчущее бездонное пространство.       — Шеф, — он не знает, что собрался говорить, но по стойке выпрямленная спина и похрипывающий голос говорят за него.       Сеченов оборачивается моментально, упираясь взволнованным взглядом в пошатывающееся тело. Учёный изучает его состояние за секунды, приходя к правильным выводам в своих мыслях. Ненавязчивый, вполне обыденный жест рукой в момент, когда он поднимается с кресла, и близняшки уже стоят к майору повёрнутые грудью, но пока ещё не тыча острыми когтями ему в лицо. Мужчина делает шаг, с опаской сохраняя дистанцию, а также неуверенно-мягкое выражение лица. Древесные бездны, под таким углом сливающиеся в один тон со зрачками, с вопросом заглядывают в посеревшее небо напротив.       — Ты как, сынок? — он действительно беспокоится.       — Заткнись.       Даже для собственных ушей звучит слишком грубо, слишком неправильно, тупым остриём впиваясь в мозг, точно камнем по стеклу, но увы, по другому общаться не дано и это всегда было проблемой. По крайней мере проблемой тех дней, за которые он всё ещё себя помнит. Дмитрий Сергеевич нервно вздрагивает и смотрит теперь озадаченно, правда не менее тревожно. Обострённый слух в такой напряжённой тишине способен услышать, как в нервном состоянии академик трёт большие пальцы о сухие ладони.       — Вы лгали мне, — и это то, на чём можно было закончить. Развернуться и уйти, вложив всего в одну фразу бесконечность того, что не способны расписать даже классики.       Он выглядит… раскаивающимся. Ощущается, как будто они поменялись ролями и подчинённый теперь не Сергей. Было бы хорошо. Хорошо просто высказаться, чтобы никто не пререкался и не оправдывался, но жизнь учит, что таким как майор Нечаев подобные прелести недоступны. Смотря на то, насколько они разные люди, неудивительно, что приоритет управления всегда был в руках учёного, лицо которого сейчас в порыве меняется, черствеет под наползшей тенью серьёзности.       — Ну что, Харитон, гордишься собой? — такой соскок вбивает Нечаева в ступор; кажется, что смена интонаций голоса почти не заметна, но майор способен ощупать её пальцами, — Стоило мне проявить секундную слабость… нет. Стоило мне всего лишь на момент отвлечься на что-то другое, как ты опять непойми что вытворяешь! Что вы там наплели ему с Ларисой и Зинаидой?       Руку простреливает лёгкий импульс, заставляя ту дрогнуть, а после подняться ладонью вверх, показывая сложенные жгутики. Как и подобает манере, те пригибаются, светящимися концами тыча в Сеченова.       — Это я-то наплёл?! Не смей валить всё на меня! — движения у ХРАЗа дёрганные, рваные, видимо пережитое за последние часы сказалось и на нём, — Что я и сделал, так это показал ему правду! Ту правду, что он достоин и обязан знать, а ты прятал её от него, как конфеты от непослушного ребёнка! — механический голос непривычно срывается в конце, — Я вообще удивлён, что ты поступил по подобному с… со своим любовником, Дима! Кому-кому, но уж точно не мне рассказывать тебе о правилах построения отношений. Ты всегда морочил мне этим голову и я запомнил, но видимо сам ты только и мог, что говорить об этом, на практике дело обстояло куда хуже!       Дмитрий отшатывается назад, сжимая плотно губы и сводя брови ещё сильней. Он пытается спрятать за спину руки с побелевшими из-за свернувшихся кулаков костяшками, но в итоге просто упирается ими в бока, делая глубокий вдох.       — Нет, ты не понимаешь… я, безусловно, благодарен за помощь с разрешением ситуации с Молотовым. Но я же даже не знаю, что ты такое створил, что он, весь трясущийся, извинялся передо мной, когда я и слова своей подготовленной речи произнести не успел!       — Я помог тебе!       — А откуда я знаю как?! Ты хоть понимаешь, что может повлечь за собой такое запугивание члена партии КПСС?! — мужчина нервно всплеснул руками, — Ты-       — ЗАТКНУЛИСЬ ОБА! — Сергей чувствует, как неприятно подёргиваются мышцы лица, а область затылка особенно сильно заходится в приступе тупой боли, — Вдвоём красавцы!       Последствием резкого всплеска, всё внимание устремлено на него. Теперь-то он может говорить, наконец. Всё что случилось — случилось с ним. Он лично бегал как пёс на поводке (и поминай ебучего Петрова с его подъёбами в театре), разгребал завалы металлов и трупов, лишь бы угодить, лишь бы помочь, без собственной выгоды, может только за слабую похвалу и одну спокойную ночь в тёплой постели, но использовали его не так уж корыстно как он думал.       — Ты, ублюдок, какую хуйню творить вздумал?! — невозможно описать то, как быстро менялся в лице Сеченов, когда дело доходило до разговора с разными, хотя и стоящими рядом людьми, — Думаешь, что всесильный?! Богом себя возомнил?!.. Да и мне ещё голову морочил… На крючок подсадил и ожидал, что я не замечу, блять?! Только вот видимо дёрнулся я слишком сильно и крючок этот неожиданно резко, да очень больно разорвал мне лицо! — Нечаев чувствует, как дрожит собственная израненная губа, — А я ему верил… сука!..       — Серёж… прости я-       — Нет! Завались! Даже слушать не хочу! — рваный жест отгораживает противника, ставит невидимую стену, но делает это лишь чтобы успокоить страдающий мозг, — Ответь мне: зачем? Просто зачем?       — Я… — в растерянности Дмитрий Сергеевич запинается, впервые за весь «диалог» отводя взгляд куда-то в сторону, — Прости меня, Сергей, но по другому нельзя было… Прости, что не сказал сразу, я не знал, как нужно поступить.       — «Не знал как поступить»?.. — истерика прорывается сквозь хлипкую стену, принося с собой влагу у глаз, — «ПО ДРУГОМУ НЕЛЬЗЯ БЫЛО»?! Да ты в край ахуел! Нисколько над людьми, над детьми издеваешься и «так ему надо было»? Хорошо ты устроился, я смотрю!       Вновь неожиданно быстро меняясь, Сеченов озадаченно и в удивлении поднимает брови. Его задумчивый взгляд глядит в пространство и словно сквозь. На скулах заходили жвалки, когда он уже нахмуренно уставился прямо в лицо Нечаеву, оглядывая того так, точно майор очень неудачно пошутил.       — Мы не ставим эксперименты на детях, все, кто когда-либо у нас был и есть это добровольцы, — звучит на грани шёпота, — что ты там видел?..       Сергей окончательно запутался. Всё его естество не на месте, в хаосе мечется внутри, сдерживаемое лишь бледным и грязным кожным покровом. Судорожно смаргивая скапливающиеся под веками слезы, он яростно мечется взглядом по помещению, изо всех сил стараясь опять не потеряться в нарастающем гуле в голове, распирающем изнутри.       — Майор, успокойтесь, ваши показатели и так нестабильны, вы усугубляете ситуацию, — голос Захарова вновь звучит в голове, или нет?.. — дышите.       Он дышит. Сбивчиво, очень шумно и тяжело, но дышит, не замечая, как взволнованный Дмитрий Сергеевич делает шаг ближе. Мужчина порывается протянуть руку, но одёргивает себя, когда Сергей инстинктивно дергается, отшатываясь.       — Я… я видел правду, — собирая последние силы, — я знаю правду о Коллективе 2.0, о себе, отряде Аргентум и Блесне. Что ещё я должен знать?       Дмитрий колебается.       — Многое. Но не сейчас. Сейчас тебе нужна медицинская помощь.       — Не нужно мне от вас ничего! — Сергей тычет пальцем, пригвоздив нынче покорного академика к полу, — Мне нужна лишь правда.       Сеченов шумно сглатывает, он смотрит только на Сергея, только Сергею в глаза. Воссоздаёт на лице крепкую, почти настоящую уверенность, и ту самую отцовскую строгость, к которой у сурового вояки всегда была слабость.       — Скажи мне, что ты там видел, — он заводит руки за спину и нагнетающе ждёт, — потому что там не могло быть ребёнка.       — Я видел! Я-то не вру, — забив на своё состояние, твёрдо настаивает майор, — Но боюсь, что вам не суждено будет увидеть. Ребёнок прямо сейчас у Ларисы. Отдыхает после той херни, которую вы с ней сотворили, ублюдки… а что за херню вы сотворили, мы ещё разузнаем. И, думаю, тогда вам уже точно не отделаться.       — Да о каком ребёнке ты говоришь?! — у академика самого не выдерживают нервы.       — О самом обычном! — Нечаев повышает срывающийся голос, — Ни в чём неповинном, сука, обычном маленьком ребёнке!       — Там не могло быть ребёнка! Не-мо-гло, — раздражённо, почти что шипит по слогам мужчина.       — Хватит лгать мне! Я устал от этой ебучей лжи! Манипуляторы вы все хуевы! — Алексеевич осознаёт, что теперь это просто превращается в «кто кого переорёт».       — Да не лгу я! — Дима ещё никогда не кричал на него или в его присутствии так яростно и громко.       — Я, блять-       — Сергей-       — ДА УГОМОНИТЕСЬ ВЫ! Есть ребёнок, есть — дочь ваша! — оглушающе врывается в глупое безумие уставший Харитон, — Идиоты чёртовы!..       Столь отчаянный вскрик отзывается в резкой тишине ускользающим эхом, отскакивающим от ровных стен и отвечающим самому себе. Никто другой ответить более не может. Дмитрий Сергеевич в процессе осознания разглядывает такое же ошарашенное и перепуганное лицо Нечаева, который сейчас явно не здесь. Майор не предпринимает попытки заглушить писк молчания, потому что в чистой тишине, наедине со своими мыслями он оставаться не желает, не может. Они разорвут его на части, изничтожат всё, что осталось от издыхающего мозга, пытающегося из последних сил цепляться за ускользающую реальность. Он всё же остаётся в сознании, когда внезапный импульс паники проносится по телу: «упасть, потерять сознание, никогда не проснуться, ничего не вспомнить, не узнать» — шепчут чужие, но такие знакомые голоса. Сергей поднимает руку, наконец приходя в себя и отрывая взгляд от лица Сеченова напротив.       — Чего?..       — Ничего, — интеллект не отшучивается, просто язвит.       — Харитон, — звучит более угрожающе от Дмитрия, — что ты сделал?..       — Вдвоём оглохли? Одновременно? — всё же он не способен на юмор, — Да ребёнок ребёнком, — направлением жгутики скачут от академика к майору, — девочка была, есть и, я надеюсь, что будет. Досталась мне последствием потери множества нервов и очень большого времени… И да, она ваша дочь.       — Ты издеваешься что-ли?.. — каким-то образом нервная система Нечаева всё ещё дееспособна, — Это шутка?       — Может быть для вас, товарищ майор, это было бы лучшей перспективой, если бы и оказалось шуткой, но просто ради интереса: для вас я сильно похож на того, кто любит шутить?       Злость вскипает в нём как вода в чайнике, стискивая челюсти и распирая жаром грудь. Всего секунда и Сергей готов рвать и метать, готов разнести этот чертов кабинет на кусочки. Да хоть всё здание, если не весь «Икар»! Как же заебали. Заебали врать ему на каждом шагу, на каждом вдохе. Либо это сам Сергей такой доверчивый идиот, либо он реально лоханулся и поймал какое-нибудь проклятье с рождения на всю свою жизнь. Он что настолько жалок, что даже правды недостоин?! Сергей в порыве хватает себя за запястье, разворачивая ладонь к лицу.       — Ах ты уёбок! Ты всё знал!.. Знал и молчал, сучёныш! — вот-вот, и как у бешенной собаки, у него пойдёт пена изо рта, — Да ты ничем не лучше этого ублюдка! Оба ужасные монстры! — майор уже не о чем не сожалеет, ему просто на всё плевать, — Только, может, ты не скрываешь это! Ну и… блядина-       Не раздумывая и секунды, Нечаев тянется рукой к молчаливо выслушивающим оскорбление жгутикам, плотно хватаясь за их ладонью, желая намотать на пальцы и выдрать с корнем, как раздражающий сорняк.       — Сергей, нет! — Дмитрий Сергеевич отчаянно бросается к своему агенту, уже собственными руками перехватывая чужие.       — Не трогай меня! — Алексеевич тут же вырывается, вытаскивая из хранилища ПМ и направляя на источник опасности.       Вставая на оборону, балерины моментально заслоняют учёного, уже в угрозе наставив на Нечаева свои длинные и смертоносные когти. От неожиданных движений академик падает на спину, звонко ударяясь и громко охая. Сейчас, ненадолго потерявшись в пространстве, он может лишь наблюдать, как его напуганный и встревоженный агент переводит прицел оружия с одной машины на другую, что нависли над ним, словно нерушимые стены. Сеченов не знает, как до этого дошло, но сожалеть он будет долго. Он просто хочет, чтобы эта безумная глупость не зашла ещё дальше, не утащила их обоих в болючие дебри и не заставила сожалеть уже всю оставшуюся жизнь. Дмитрий поднимается с пола, по привычке, машинально отряхивая смятый костюм.       — Отставить!       Близняшки покорно расступаются перед хозяином, открывая того перед дулом пистолета, но остаются на местах в оборонительных позициях. Сеченов делает осторожный шаг вперёд.       — Сергей…       — Не смей!       — Я не буду, — он задирает руки к голове, открытыми ладонями вперёд, и, смирно останавливаясь на месте, глядит в переполненные паникой и злыми слезами глаза, — пожалуйста, Серёж… я знаю, что ты не сделаешь этого.       — Ещё как сделаю! — у него началась гипервентиляция, стало тяжелей говорить и так надорванным голосом, — Сначала тебя… а-а потом этого хуилу в перчатке… з-закопаю вас далеко и поглубже, чт-тобы никто никогда не достал… заберу девочку и уеду н-нахуй!..       — Нет, — звучит мягко — не приказ, констатация факта, — не сделаешь.       Сеченов делает медленный шаг, потом ещё, он знает, что даже в таком состоянии мозг военного способен отслеживать каждое его движение, но внимательно слушающий Сергей только тычет дулом ему в грудь, нарушая тишину пространства лишь своим тяжёлым дыханием. Ясный взгляд мечется по его лицу, ища там что-то неизвестное.       — Я люблю тебя, — нежно, с искренним раскаяньем шепчет, — и ты знаешь это. Ты можешь не верить, но ты знаешь это так же прекрасно, как знаешь, что любишь в ответ, — холод металла обжигает в солнечном сплетении даже через одежду, вот только академик не спешит выхватывать мнимую угрозу своей жизни.       Майор весь дрожит, намокшими глазами в ярости впившись в человека напротив. Пусть он и до безумия слаб, но его сил всё ещё хватает, чтобы без труда голыми руками разорвать на кусочки ученого перед ним, и они оба это знают. Сергей опускает руку, но более двигаться не спешит, всё в ожидании уставившись на Сеченова. Оружие с глухим стуком падает на ковёр под ногами. Он устал. Просто устал. Телом, духом, сознанием — своим истощённым существованием. Он действительно не знает, какие неведомые силы ещё держат его на этом свете. Ведь с уровнем его повреждений, как психологических, так и физических, он давно должен был навсегда покинуть эту землю. В Болгарии майор Сергей Нечаев умер, осталась лишь оболочка, способная только на бездумное пребывание в пространстве вокруг — это истина, которую он принял.       Дмитрий Сергеевич не прикасается к нему, даже подумать не посмеет, пока Сергей вновь не разрешит. Он только дарит агенту обещание в глазах, после чего меняется в выражении лица, суровеет и опускает леденящий взгляд вниз. Жгутики ожидающе рассматривают в ответ, выглядывая из-за широкой ладони.       — Ты будешь говорить, — не просьба, не вопрос — приказ, холодный, не требующий пререканий.       ХРАЗ хорошо знает своего старого друга, может даже лучше, чем это делает майор. Ему не надо угадывать чужие желания, чувства или намерения, но чтобы окончательно избавится от пылинкой покоящейся где-то на задворках сознания неуверенности, он не менее серьёзно отвечает:       — Буду. -

***

-

      Стоя у края фирменного стола, Лариса старалась сдержать непонятную дрожь, так и норовившую прострелить тело, да нарушить равновесие в напряжённых ногах. Она никогда ранее не была в этом месте. Кабинет был куда больше, чем она себе представляла, опираясь на рассказы знакомых, которым здесь уже удалось побывать. Такая строгая и умиротворённая пустота, а также невообразимо большие размеры полупустого пространства тревожно давили, собой нагоняя дискомфорт. Когда Сергей наконец вызвал её, Филатова думала, что пришло время для долгожданного, обещанного ранее разговора, но всё оказалось куда хуже, или всё-таки лучше?.. Наблюдая за тем, как военный агент со всей своей, такой неприсущей ему осторожностью, лаской и нежностью носится с новорождённой девочкой на руках, Лариса невольно задумалась: а правильно ли она поступала? Правильно ли было втягивать его туда? Безусловно, майор должен знать правду о себе, но обычно в таких ситуациях люди предупреждают, садятся, обговаривают все нюансы заранее и рассказывают, а не вываливают на и так настрадавшийся разум всё да сразу. Ей ведь действительно жалко его, такое пережившего.       Аккуратно и крепко держа маленький кулёчек меж предплечий и ладоней, Сергей с взволнованным любопытством часто заглядывал в пухлое, всё ещё красное личико, до конца не осознавая, насколько оно крохотное. Дмитрий Сергеевич возжелал взглянуть на ребёнка сразу же, как того принесли, но не успев тщательно оценить состояние новорождённого организма из-за тревожно ощетинившегося Нечаева, отдал ребёнка в сильные руки. Как-никак девочка в порядке, значит сейчас надо заняться вопросами посерьёзней, а на… свою дочь он ещё успеет поглядеть, но вот выяснить реально ли она имеет хотя бы часть каких-либо генов от него и вообще связана ли с ним ещё предстоит, ведь зная то, как изменился Харитон, Сеченов не удивится, если больше всех соврать здесь мог этот остаток человека.       Без специальных подручных средств академик ловко извлёк полимер из перчатки, поместив его в заранее подготовленную емкость и, для коммуникаций с заключенным там разумом учёного, подключив к ограниченной и очень узкой сети. Когда все приготовления были закончены (доктор Филатову он тоже не побоялся пригласить на это своеобразное «собрание»), Дмитрий позволил себе вольность секунду понаблюдать за воркующем над малышкой и выглядящем как никогда живым Сергеем.       — Думаю мы можем начинать, я всё настроил, — под влиянием мысленной команды, близняшки донесли ещё два стула к столу.       Сеченов поморщился, когда увидел как с некой тяжестью присаживается Нечаев и от чего-от тихо ойкает. Посветлевшие, теперь уже похожие на чистые озёра, яркие голубые омуты ловят его обеспокоенный взгляд, посылая уверенное утешение в ответ и искреннюю, но уставшую улыбку.       — Рассказывай, — интерфейса у ХРАЗа нет, по этому просто приходится смотреть на переливающуюся серебром кляксу за стеклом емкости встроенной в поверхность стола.       — А с чего бы начать… — задумывается наигранно, с некой забавой, — Ну, начну с того, что это действительно ваша дочь, Дим, — конкретное обращение говорит, что Харитон чётко и ясно заметил недоверчивый взгляд академика, — можно… можно даже сказать, что это от части клон, — на первых словах он звучит необычно неуверенно для себя, — после… инцидента с Блесной и Плутонием ты ходил сам не свой. От тебя за километр разило тяжёлой тоской и унынием, даже глубокой депрессией, я бы сказал. Когда их доставили и дело над восстановлением только начиналось, то ответ на вопрос о том «а выживут ли?» был всем неведом. Но большинство, прям очень многие, склонялись к тому, что профессор Сеченов навсегда потерял своих лучших агентов, да и… — «полимерная сопля» движется в своём заточении, налипнув на стеклянную стенку. Харитон обрывается, затихает с секунду, выжидающе молча, ловит говорящий взгляд академика и лёгкое, совсем невесомое покачивание головы в отрицательном жесте, после чего прочищает горло, — кхм, неважно… — Нечаев в подозрении хмурится, но Захаров игнорирует это, начиная быстро говорить, дабы перебить возможность последующего вопроса, — Скажу честно: мне поступил приказ. Приказ свыше, Дим, ты ничего об этом не знал, — сам Сеченов лишь как-то разочарованно хмыкает, — Приоритет данного… эксперимента, был в том, чтобы воссоздать, восстановить потерянную боевую мощь. Как-никак, это уже бесполезно скрывать, хотя на самом деле это очень очевидно, ты, Серёж, как и Екатерина были лучшими из лучших. По моей памяти лучшими не только в отряде Аргентума, да вообще лучшими агентами в СССР. Если с какой-то проблемой не могли долго разобраться или же решение было очень трудным, за помощью всегда обращались к академику Сеченову Дмитрию Сергеевичу и его наилучшим бойцам. Вы считались самой тяжёлой артиллерией, считались элитой. Вы всегда справлялись лучше машин, — он сворачивается комочком, издавая звук вздоха, — Катя очень гордилась… — звучит тише обычного.       Машинально, уже скорее для успокоения себя, майор продолжал немного покачивать тельце на руках, когда взгляд через плечо невольно скользнул на покорно сзади стоящих балерин. Скребущая тоска печалью обнимает его: он ведь даже не помнит, не знает, как выглядела любовь всей его прошедшей жизни. Но сейчас жизнь эта новая, и любовь в ней тоже новая. Сергей не испытывает необходимой привязанности к тому силуэту из прошлого, он чувствует только несправедливость, ведь, всё же человеком она была живым, чувствующим и, он уверен, невероятно добрым, даже не смотря на вид своей деятельности.       — А как ты… — Дмитрий в непонимании непроизвольно жестикулирует руками, — как тебе удалось создать целый живой организм? Да и, как я догадываюсь, с заранее «загруженной военной программной», верно? — так непривычно видеть Дмитрия Сергеевича использующего кавычки пальцами.       — Ты говоришь об этом, словно о чём-то максимально элементарном! Думаешь, я там сидел и, так сказать, «семечки щёлкал», пока за меня работали? — Харитон неестественно весело, как-то совсем истерично посмеивается, но в ту же секунду его голос становится до неузнаваемости чёрствым, пропитанным лишь холодной расчётливостью, — Сама идея берёт своё начало за восемь лет до трагического инцидента в Болгарии. Также непосчитанные полтора года после, уже во время пламенного восстановления Сергея, — сухо, как в какой-нибудь скучной энциклопедии отчитывается учёный, — я скажу тебе так, Дима: собрать машину и запрограммировать искусственный интеллект было для меня легче, чем совместить генотипы. Оказалось, что взять ДНК двух людей и составить из них развивающиеся плоть да кости трудно, но тяжелей подобрать их так, чтобы эта плоть и кость ещё и выжила, — голос Захарова вновь меняется на уже на более спокойный, усталый тон, — все мои многочисленные попытки, все возможные и доступные комбинации не давали ровным счётом ничего. Ни-че-го. Думаешь, вы были единственными? Самыми главными у меня были гены Плутония и Блесны — на них я должен был опираться, дабы не потерять драгоценные и уникальные боевые навыки. Остальная часть — все, кто моей душе угоден, — серая слизь медленно, кругами перемещается по всему ей сейчас доступному пространству, — нет, там, конечно, тоже были определённые критерии, но всё же там было проще, — голос вновь скучающе вздыхает, — я даже использовал свой собственный… Но, как видишь, самым оптимальным, способным выжить, оказался твой и Сергея, — Харитон заканчивает свою речь, для себя в конце лишь тихо добавляя, — хотя я до последнего думал, что она так же погибнет…       Ожидающая тишина обволакивает пространство, позволяя нарушать себя лишь завывающему ветру снаружи и храня в себе невысказанные мысли: вопросы, возмущения, оскорбления и сожаления. Все молчат, размышляя пребывают в своём разуме. Сеченов кладёт отяжелевшую голову на сложенные ладони, перенося основной вес на упирающиеся в стол локти. Сергей прижимает к груди начавшего недовольно кряхтеть ребёнка, издавая негромкое и мягкое «ш-ш-ш» попутно собирая информацию в одно и в голове решаясь на желанные слова. Лариса сидит и гадает, насколько многого она не знала о своём наставнике и что же сейчас будет, да и потом, в принципе, тоже.       Девочка ворочается в руках майора, ведя себя так, будто вот вот расплачется, но нащупав мощную грудную мышцу, прижимается к ней, для своих таких маленьких ручек достаточно сильно сжимая ту, и успокаивается. Всё ещё чуть кряхтя, она утыкается в мягкость личиком, как-то опечаленно вздыхая на последок и полноценно замирая. Совсем невесомо Сергей проходится подушечками пальцев по немногочисленным волосикам на маленькой детской головке.       — То есть, вы, блять, сделали живое оружие? — суровый, хмурый взгляд военного скользит от ребёнка к ХРАЗу, ожидающему в «заточении», — Взяли, создали жизнь, биологическую жизнь, впихнули ей заводские настройки машины убийцы и планировали растить как подобает обычной вещи для штатного и столь грязного использования? — напрягая челюсть, даже за слоем бороды выделяя её контур, заходили в злом напряжении жвалки, — Вы все точно свихнулись, ебанутые, блять, уроды…       Дмитрий Сергеевич смотрит с сожалением, даже не делая замечания по поводу нецензурного и грубого обзывательства, потому что знает, что майор прав. Они оба, он сам и Харитон, заслужили подобное обращение. Такое ещё даже мелочи по сравнению с тем, чтобы сделал обычный, не привязанный чувствами человек, узнав всю ту жестокую правду.       — Технически… технически идея была такая, да, — Захаров раздумывает над чем-то, звуча как-то неуверенно, — но наработанные результаты не зашли дальше попыток создать сам организм. Как я сказал ранее — экземпляров было много. Любая наука работает на основе чётких правил и экспериментальных вариаций этих самых правил, то есть гипотез, — он задумчиво хмыкает, размышляя, как лучше преподнести людям следующие рассуждения, — для недефектного и, в общем-то, идеального результата, дееспособных экземпляров должно было быть минимум десять штук. По началу, десять штук выживших и развившихся, потом удачно родившихся и уже, наконец, легко обучающихся и имеющих ожидаемый потенциал, — ХРАЗ вновь симулирует неловкое прочищение горла своим механическим голосом, — экземпляр у тебя в руках был первым и единственным. Так что я не могу ручаться, что заранее «встроенные в неё боевые навыки машины убийцы», как вы выразились, товарищ майор, вообще покажут себя. Девочка вполне может оказаться самой обычной, только… — он запинается, — только рождённой не биологическим путём и, фактически, реально не имеющей матери. Созданной только двумя мужчинами.       Последние слова Сергей словно уже не слышит, теперь во всю злобно хмурясь и истерзая взглядом Харитона Захарова, а вернее то, что от него осталось.       — Ещё раз назовёшь её «экземпляром», «экспериментом» или как-нибудь, по любому, обозначишь её как вещь, мне будет похуй даже на мольбы Дмитрия Сергеевича, — то-ли шипит словно змея, то-ли рычит как собака.       Филатова съеживается из-за неуютности атмосферы, а у Сеченова напрягается спина, заставляя того полностью стройно выпрямится и бросить предупреждающе-охлаждающий взгляд на Нечаева рядом. ХРАЗ в недоумении молчит несколько секунд.       — А как мне её называть? — а вот спрашивает вполне спокойно, не выдавая несильной тревоги, — У неё есть имя?       Майор Нечаев было уже сразу готовится что-то рявкнуть, но так и застывает с приоткрытыми губами, да всё сведёнными бровями, только уже растерянными глазами. Он всё же расслабляется в лице, задумчивым взглядом глядя куда-то непойми куда. Раздумья не приносят толку, может лишь наводят на одну единственную чёткую мысль. Сергей озадачено воззряется на академика сидящего рядом, смотрящего на него не менее вопросительно и удивлённо. Они словно перекидываются немыми фразами, даже целым диалогом, но по итогу всё остаются в неведении того, что предпринимать.       — Дим… — начинает Нечаев, но продолжить, увы, не может.       — Я думаю, что имя ей должен дать ты, — видя, что собеседник не может собраться, говорит Сеченов, — у меня всё равно совсем не тем голова занята, да и ты намучался больше, так что стоит сказать, что ты заслужил, — он по тёплому улыбается, даря майору надежду.       Сергей кивком и отзеркаленной улыбкой благодарит мужчину напротив. Опять погружаясь в раздумия, но проводя там сравнительно немного времени, он уверенно оглядывает всех рядом с ним находящихся. Филатова тоже улыбается ему, заинтересованно заглядывая в глаза, а Харитон… а что Харитон? Он не может видеть хотя бы симуляции лица учёного, так что просто представляет, что тот тоже вовлечён.       — Катя, — звучит твёрдо, точно всегда так и было.       Родная рука академика мягко ложится на плечо, поддерживая. ХРАЗ удивлённо хмыкает, бубня что-то о том, что он совершенно не удивлён. Лариса скрещивает руки на груди, её улыбка растягивается шире, становясь лучезарной. Только вот сам Сергей быстро сменяет радость на хмурость, поднимая взгляд сначала на «полимерную соплю», а потом на Сеченова.       — А что будет с Коллективом 2.0? — он видит, как холодеет Дмитрий, — После всего того, что я увидел, я не позволю вам запустить его, Дмитрий Сергеевич.       Учёный рассматривает майора, устало вздыхая и на момент тесно сжимает веки. Пальцы левой руки массирую переносицу, а потом слабые мешки под глазами. Сеченов смотрит на Харитона, задавая беззвучный вопрос, но, ожидаемо, ответа не получает, от чего вздыхает ещё тяжелей.       — У нас ещё есть время, — он возвращается к документам на столе, — давай с этим мы разберёмся завтра. Сейчас мне предстоит сделать… многое, — рука пропадает с плеча майора, берясь за ручку, — бери Филатову и идите отдыхать. Проследи за ней. Теперь она преступник, как-никак, — мужчина продолжает быстро, боком ощущая, как напряглась девушка, — оставайтесь на «Челомее», близняшки проводят вас до жилого отдела, там у вас будет всё необходимое. Они останутся с вами, чтобы удовлетворять нужные потребности. Так что не стесняйся, Серёж, на это время они полностью в твоём распоряжении, — прозвучало бы совсем неправильно, если бы не известная им обоим истина, — Чуть позже я лично отправлю сообщение о конкретном времени нашего завтрашнего собрания, там всё и обсудим.       Прямым приказом к своим телохранительницам Сеченов отправляет двоих сразу же, как заканчивает речь, дабы не столкнутся с многочисленными вопросами, а они, он уверен, есть. Ответит на всё он уже завтра, сейчас у него есть другие дела. Дела, над которыми ещё предстоит попотеть, даже не факт, что мужчина сегодня ляжет спать, но надежда, как говорят, умирает последней. Лицезреть его страдания остался только один единственный — Харитон Радеонович Захаров, которому сон-то и не нужен вовсе. Тот напряжённо молчит несколько часов, да так, что академик почти полностью забывает о своём старом друге находящемся совсем рядом. Вспоминает про себя ХРАЗ только в одиннадцатом часу ночи, когда за окном лишь слабо видны облака, восходящая луна и городские огни «Челомея».       — Ты мне не веришь, — он тихо посмеивается.       — Не совсем, — Дмитрий даже не смотрит, всё увлечённо вглядываясь в бумаги, — что-то из этого может и правда, но явно не всё. Ты не выдаёшь всю информацию так сразу и так легко.       — Ну, я изменился.       — Верю, но знаю, что не в ту сторону о которой ты говоришь.       Солнце только показывается над горизонтом, красным огнём выглядывая из-за облаков и озаряя спрятанную в них платформу «Икар» когда академик Сеченов засыпает за своим рабочим столом.