pluto's tears

      — «… так объясняют новостные статьи и аналитики внешнее влияние временной отмены Коллектива 2.0, буквально перед его же запуском, — через призму динамиков монотонный голос звучит гнусаво, — власти же уверяют, что поводов для беспокойства нет. При этом никто не скрывает произошедшие совсем недавно сбои в системе советских роботов, но подробностей все избегают. Ходят слухи, что беспорядочное и столь опасное поведение машин было подстроено специально, дабы подбить доверие народа к самому чистому, по мнению общественности, человеку в Советском Союзе — академику Дмитрию Сеченову, — на экране мелькают ужасные картинки последствий, оставленных локальным сбоем, — сам же товарищ Сеченов никак не прокомментировал произошедшее, взяв долгий перерыв на молчание, после того, как поспешно объявил, что неполадки были устранены и больше подобного не повторится, так как они обнаружили и исправили проблему, а также после выражения соболезнований родственникам и близким всех погибших в ходе инцидента на Предприятии 3826 и обещания компенсации ущерба. Так же будет важно упомянуть …» — новостной канал работал всё утро и первую половину дня, служа лишь фоном в паре с музыкой из стоящего на окне радио.       Сергей не вслушивался в слова, но иногда информация сама оседала в мозгу, при чём находясь там крепче и дольше чем какой-нибудь ранее зазубренный материал. Кроха на руках беспорядочно размахивала ручками, не зная куда те деть, пока её маленькие губки обхватывали мягкую соску бутылочки, поглощая молоко как какой-то насос. Она частенько в возмущении покряхтывала, когда тонкая прорезиненная пипетка выскальзывала из её рта, не способная удержаться меж голых дёсен. Ещё пятнадцать минут и ему уже надо выходить.       — Ну, Катюш, давай, там немного осталось, — он наклоняет саму бутылочку ещё сильней, ставя ту почти под углом в 90 градусов, наблюдая за медленно стекающим остаточным содержимым в ёмкости, — ты же так хорошо ела сначала. Что случилось?       Но вопреки мольбам, девочка не возобновляет втягивающие движения губками и перестаёт глотать, хотя саму соску при этом не выпускает, достаточно сильно сжав челюсти. Близняшки покорно ожидают в тени у дверей в комнату, от чего атмосфера получается немного неуютной из-за постороннего наблюдателя. Хоть Нечаев вполне мог попросить роботов покормить ребёнка за него, а они бы явно справились с поставленной задачей лучше, он ещё не настолько доверяет этим машинам, пусть всё же и решил, что на время оставить на них недавно рождённую дочь будет лучшей перспективой, чем тягать с собой везде и всюду. Главное — уложить её спать, потому что спит та на удивление крепко, долго и хорошо, от того проблем быть не должно, ведь единственное, что тогда будет необходимо от робо-балерин это охранять и наблюдать.       — Если не хочет, то не заставляй. А так она может подавиться, — за недолгое время нахождения вместе майор открыл для себя забавную вещь — с голыми или же одетыми лишь в носки стопами Лариса ходила бесшумно. Девушка наблюдала за ним с улыбкой, навалившись плечом на дверной косяк. Она была уже одета в свою одежду на выход, единственное: отсутствовала обувь, хотя оно и понятно.       Он победно ухмыляется Филатовой, исподлобья бросая на ту говорящий взгляд, когда малышка, ещё немного похныча, допивает молоко в два глотка. Катя громко и облегчённо вздыхает, стоит соске покинуть её рот и чуть ворочается, нащупывая успевшую ей полюбиться грудь военного. Как подобает, она утыкается в мягкость и теплоту своим личиком, затихая. Сергей немного сожалеет о том, что в таком положении он заснуть ей позволить не может. Максимально аккуратно, но от того не менее неожиданно для самой девочки, папа меняет её в положении, ложа животом на свою грудную клетку, а голову устраивая на собственном плече. Он поднимается с кровати, попутно широкой ладонью поглаживая ребёнка по спине и начиная делать неторопливые, размеренные шаги по комнате, описывая круг.       — Нам скоро идти, — Лариса уменьшает громкость голоса.       Нечаев лишь понятливо кивает ей в ответ и жестом показывает, что ему надо всего пару минут и беспокоится не о чём, они успеют. Как ожидалось, Кате понадобилось только четыре минуты, он засекал, чтобы уже тихо посапывать, иногда невнятно булькая. Всё же для девочки её возраста сон у неё очень спокойный, так что беспокоится ему не придётся. Сергей никогда бы не подумал, что будет завидовать собственной дочери, особенно в чём-то подобном. Да, по честному, он бы никогда и не подумал, что у него в заправду будет ребёнок, не важно дочь или сын, но сейчас об этом уже незачем думать.       Для него ночь была напряжённой, что явно сказалось на его физическом состоянии в данный момент, пусть он и в очередной раз кладёт гигантский хер на всё это. Из-за нескончаемых кошмаров, с жутким стоном лезущих откуда-то с самых задворков сознания, стоило ему лишь закрыть глаза, не спал не только сам майор, но и в тревоге прибегающая Филатова, которая слышала его неуклюжие копошения или особенно громкие падения с кровати на пару с нецензурными выражениями. У закаленного вояки шепчущий мрак, от которого нормальные люди всегда приходили в неистовый ужас, порождала не темнота ночи, а собственный разум, под завязку нагруженный увеличивающимся количеством вопросов и нервных мыслей. Всё прошедшее время, весь момент преодоления пути от выделенной им комнаты до дверей в чёртов кабинет, эти мысли продолжали бушевать в гирей отяжелевшей голове Нечаева, нагружая нервную систему ещё сильнее. Они нарастающим гулом норовились разорвать черепную коробку, с каждой секундой всколыхивая глубокую усталость всплесками гормонов, приносящих с собой внезапные тревогу, раздражение, страх, неуверенность и, по итогу, гнетущую апатию, отгораживающую его больной мозг. Но из всех особо сильно беспокоила лишь одна — Дмитрий Сергеевич не выходил на связь с того злосчастного момента. Как сообщали и в новостях, и уже шёпотом пробегалось меж толпами рабочих в «Челомее», академик взял полное, напряжением давящее на всех вокруг, молчание. И он буквально ни разу не навестил их, или даже просто не позвонил, после того, как сухим, в служебной манере, сообщением передал точное время завтрашнего, нынче сегодняшнего, прибытия в свой рабочий кабинет на их «собрание». Сергей бы не предал этому особого значения, в конце концов Сеченов человек занятой. Пусть иногда в его, на вид неизменно жестоком и строгом мышлении, всё равно неконтролируемо возникают переживания за того, которого он любит, ведь Нечаев знает, как академик плюёт на собственное здоровье и элементарные потребности, засиживаясь целыми днями и ночами на одном месте, в одном положении, без еды, сна и воды, хоть и в той же манере сам Нечаев точно также плюёт на свои чувства, эмоции и внутренние терзания, предпочитая умереть, чем кому-то «ныть да жаловаться». Как походы к врачу, возобновившееся совсем недавно из-за полученных на предприятии ранений, так и навещания психотерапевта, о которых он наоборот уже почти позабыл, для него самого всегда как-то странно задевали чёрствое военное эго. И всё было бы как обычно, если бы не одно но — открывшаяся правда. От того столь тяжело давалось ему вроде небольшое, но неразрывно тянущееся время с их последней встречи ещё вчера, сопровождаемое увесистым молчанием. По честному, Дима всегда умел нагнетать обстановку, хотя и отвечал на соответственный вопрос майора, что понятия не имеет о чём тот говорит и что имеет в виду.       Прошло около пяти минут, но погружения в неразборчивую пучину в голове, казалось, продлили это время до целого часа. По мере приближения те самые увесистые, сделанные по последнему писку моды, двери становились всё больше и темнее. Именно в этот момент уставшему мозгу Сергея данный атрибут мебели стал казаться чем-то враждебным, способным отрезать его от внешнего мира, навсегда заперев в месте похуже «Лимбо». И когда те беззвучно распахнулись, открывая величественные просторы кабинета, который в последнее время начал ассоциироваться у Нечаева с реальным тронным залом, тяготящее чувство никуда не исчезло. Оно лишь спряталось за лёгким удивлением и иллюзионным облегчением от видения знакомых лиц. Сейчас ему даже Шток не открывался противным и бесящим подлизой, а реально уважаемым, беспокоящимся за майора человеком из-за своего не скрытого взгляда, скользящего по явно измученной, чуть прихрамывающей фигуре вояки. С внутреннем возмущением подавив в себе резкое желание утешить немца тем, что с ним всё в порядке, что повреждение не серьёзные, просто, как сказал врач: иногда будет болеть, если боль мешает, то принимай лекарства, а если прям очень больно — бегом ко мне. Но при этом всё же не удержавшись от снисходительного, по его мнению, слишком мягкого к этому человеку кивка. Только по видимому далее шла моральная проблема потяжелей. При виде бабы Зины, как-то совсем отстранённо стоящей у окна, в груди что-то неприятно заныло, а тревога растеклась по венам. Ладно Михаэль, хотя Нечаев всё равно от нахождения посторонних (для него посторонних) на столь личной встрече недоволен, а тут Диме удалось позвать и такую загадочную, столь интересующую персону. Говоря же о самом академике — внешний вид его был поистине тяжёлый, угнетающий. Майор с дискомфортным замиранием сердца отметил увеличившиеся мешки под уставшими глазами, припухшие веки и неаккуратно, явно в спешке уложенную на привычный манер причёску. Непрерывно беспокоила одна, на первый взгляд очень маленькая, почти незаметная деталь: широкие плечи опустились под гнётом навалившейся работы, а спина чуть сгорбилась от какой-то невидимой, но чётко ощутимой неподъемной ноши — подобную вольность учёный позволял себе очень и очень редко. Сергей сделал себе мысленную пометку не дать Дмитрию просидеть грядущую ночь без его надзора, а то тот явно не спал и, небось, даже не ел со вчерашнего дня. Переживания принесли с собой недовольство, заставившее его брови сползти к переносице. Филатова неловко и нервно топталась рядом, отчётливо заметив мнимые изменения в людях вокруг.       Всех их объединяли две вещи: вопросы, на которые хотелось узнать ответы и напряжение, медленной удавкой сжимающее шею каждого здесь находящегося, не позволяя и думать о том, чтобы с позором бежать. Разговор будет серьёзный.       — Как она? — и голос у Сеченова отдавал увесистостью, не смотря на внешний вид своего обладателя, похвально сохраняя ему его явный статус.       Нечаев уверенно и спокойно кивнул, произнося лишь губами «Хорошо». Понимание того, что обычно ко всем холодный учёный, — ну, кроме самого майора, конечно, — с таким нежным трепетом интересуется о собственной дочери, о существования которой узнал лишь вчера, но выглядя, точно знал и ждал ту всю жизнь, вызывает у Сергея волны чего-то тёплого по телу, заставляя неосознанно приподнять уголки губ. Видя ответную реакцию, Дмитрий Сергеевич облегчённо выдыхает, на миг прикрывая веки. Он расправляет плечи, опираясь на спинку стула, повернутого в данный момент к столу задом, а к майору и нейрохирургу передом.       — Я, надеюсь, ты не против, что я решил сообщить о… нашей внезапной ситуации Штокхаузену? — его брови в вопросе дёргаются вверх, — Уверяю тебя, Серёж, человек он надёжный, не проболтается.       Конечно он был против! Он не знает как там Дима думает, но для Сергея этот оболтус никогда не казался надёжным человеком. Но всё же военный не протестует — ломается при нагруженном и таком измученном виде своего любовника напротив, не желая причинять ему ещё большие неудобства, а также неожиданно тёплом, полным надежды, взгляде от Штока. Поэтому вновь просто кивает, взглядом скользя к фигуре у широкого окна.       — А она, — по сравнению с утром, теперь его голос звучит куда грубее, — что здесь делает? — он упирает руки в боки, удачно игнорируя резкий прострел боли в бедре.       — Она здесь, чтобы так же отвечать на твои вопросы, — Дима складывает ладони в замок на бёдрах, расслабляя предплечья.       — Вот так вот, внучок, — вмешивается женщина, отходя от своего места. Скрещивая руки на груди, она упирается бедром в стол, присаживаясь на его поверхность, — поверь, я знаю о тебе больше, чем эти заучки, — при всём лицо её остаётся серьёзным, с каким-то непонятным контекстом в глазах. И вот опять Нечаеву внезапно ощущается что-то до боли знакомое, но так безвозвратно ускользающее как мокрое мыло.       На удивлённый вопрос во взгляде голубых глаз Дмитрий Сергеевич отвечает уверенно-вольным наклоном головы, теперь уже приводя майора в некое недоумение. Он решает прояснить сразу:       — Ну, то, что ты моя тёща это я знаю, — слова никак не отражаются на пожилом лице, оставляя то каменно холодным, — ХРАЗ поведал. Хочу лишь уточнить: это действительно так?       — Что тебе этот старый хрыщ только не поведал… — звучит скорее для себя, пока на миг опечаленный взгляд охватывает просторы помещения, — Да, это так. А сам ты что-нибудь помнишь? Без чужих подсказок.       Рефлекс заставляет рот открыться, необдуманно произнести слова, только вот незадача — слов-то и нет. А ведь правда, что он реально помнит? Краткие урывки, и то, пришедшие из мутных снов, или обречённую пустоту, наполняющуюся лишь чем-то новым, навсегда утратившим всё старое? Всё, что он может, это тяжко вздохнуть и, поджав губы, незаметно пожать плечами. Но незаметно — это для него. Не смотря на возраст у старушки зоркий взгляд, улавливающий каждое малейшее движение и изменение в положение громоздкого тела. Она слишком хорошо знает этого человека; память теряется, но заложенные генами и въевшиеся со временем привычки, поведение и характер никуда не денутся. Осознание вырывается каким-то совсем невесёлым, скорее ироничным, сухим хмыком.       — Ясно всё с тобой, — Зина покидает насиженное место, смещаясь ко второму креслу у стола, — не переживай, сейчас мигом всё вспомним, — звучит не так обнадёживающе, как, по идее, должно. Обозначается скорее больше для того, чтобы разрядить обстановку.       Всем остальным тоже предлагают занять место, дабы не мучить свои нижние конечности, ведь разговор, помимо серьёзности, обретает достаточно длительные временные рамки.       — Начнём с того, с чего ты пожелаешь, Серёж, — неспокойность мужчины от назревающей темы беседы читалась в теперь напряжённых плечах и по струнке выровненной осанке.       — Коллектив 2.0 и всё, что вы собрались с ним делать, — он даже не задумывается, выпаливая больше всего мучавший его вопрос, — и я попрошу: всё честно, без… мути воды, — более менее майор научился сдерживать свои порывы нецензурных выражений ещё тогда, когда только возвращался в этот мир, но уже не тем, кем был прежде. Большая заслуга этого от человека сидящего напротив, не бросившего его тогда, до последнего борющегося с самой смертью за никчемную жизнь простого вояки (которых полегло очень много, и сам Нечаев, как сам же и считал, являлся лишь каплей в этой серой массе), собравшего его по кусочкам, впоследствии почти намертво закрепив собственную душу с чужой, ставшей из двух разных фактически единой.       Дима не удивлен, кивает сдержанно, но не расслабляется на своём месте, лишь потирает большие пальцы о ладони — давняя нервная привычка.       — Всё, что ты видел на предприятии — экспериментальные наработки, — Сеченов внимательно наблюдает за Нечаевым, видя, как тот тупит непонимающий взгляд в пол, при этом медленно моргая, но продолжает вникнувши тщательно слушать, — перенос людей в «Лимбо» оказался… мкх, не столь безопасным как мы думали. Вообще сама концепция отделения сознания от тела, чтобы этим телом потом управлять как захочется, была не столь удачной, как мы ранее рассчитали, — он то-ли в неловкости, то-ли в стыде отводит взгляд, немного хмурясь, — для того, чтобы полностью осуществить преподнесённую тебе ранее задумку «контроля сознания людей», обычного коннектора у виска и небольшого количества нейрополимера в теле недостаточно. Там есть ещё один важный пункт — некоторые механические взаимодействия непосредственно с самим мозгом пациента. То есть необходима была операция. Только вот всё равно мало кто выживал… — последние слова становятся чуть ли не сожалеющем шёпотом, но мужчина быстро осознаёт, что дал непозволительную сейчас слабину, — Ты же наверняка видел итоговое поведение людей в Академии Последствий? Я не поверю, что Филатова не показала тебе наших подопытных.       Всё ещё глядя куда-то сквозь пол, но уже с нахмуренным выражением лица, Сергей бездумно кивает, задаваясь уже другим вопросом.       — Получается, что все они там всё равно умрут? — звучит совсем обречённо.       — Они уже умирали, — Дима холодеет и лицом, и голосом, — люди — подопытные — это не просто добровольцы. Я бы ни в коем случае не набирал просто желающих с улиц. Они все заключённые и неизлечимо больные, те, кому уже нечего терять, — движение плечами должно дать сидящим рядом уверенность в том, что академик спокоен, но получалось как-то наоборот, — тем более, у них был выбор. Никто не тянул каждого, кого захотелось за шиворот на операционный стол, им давали возможность: подписать или не подписать определённый документ. Так же большинство из всех приблизительно знало, что с ними будет.       Сергей смаргивает непонятную накатившую сонливость, поднимает глаза на Сеченова и вопросительно щурится. Но приведя всю полученную информацию в порядок у себя в голове, выпрямляется на стуле, расставляя ноги и опираясь о те локтями.       — Блять… как сложно всё у вас… — он неловко бурчит в раздражении под нос, — Скажите мне чётко и ясно: с помощью Коллектива 2.0 можно контролировать людей? — подозрение открыто проскальзывает в словах, отзываясь маленькими уколами в затылках.       — Нет.       — Нет.       ХРАЗ, до этого момента могильно молчавший, от чего казалось, что того вообще здесь не присутствует, говорит твёрдо, в унисон Дмитрию Сергеевичу. Их голоса слились в одном слове, звуча словно единый. Баба Зина вновь пробегается взглядом по комнате, не ворочая головой, но выглядя и ведя себя теперь настороженно. Штокхаузен же завертелся во все стороны, ошарашенно, как олень в свете фар, осматриваясь вокруг. Нечаев и Филатова всматривались куда-то в район стола, оба в нескрываемом недовольстве нахмурив лица. И лишь только академик Сеченов остался полностью неподвижен, прикрыв тяжёлые веки саднящих глазниц.       — Это… Харитон Захаров?.. — неверяще удивляется Михаэль.       — Да. Я расскажу вам об этом чуточку позже, сейчас мы отвечаем на другие вопросы, — он прочищает горло, избегая возможности заглянуть в достаточно красноречивое лицо военного, — фактически нет. Напрямую полностью контролировать человека нельзя. Но я могу непосредственно влиять на некоторые гормоны в чужом организме, тем самым управляя эмоциональной частью личности: успокоить, если необходимо, склонить к согласию или же сменить гнев на милость.       Сергей возвращает недовольное внимание на человека напротив, всё ещё в спокойствии сидящего, прикрывшего веки глаз. Он секунду задерживается: позволяет себе в который раз изучить эти уставшие черты лица, почти что измученные, но, порой, в те самые моменты, выглядящие непомерно счастливыми и красивыми. Майор даёт собственным мышцам полностью расслабится, окончательно отдавшись мягкости стула, осознавая, насколько он был напряжён. Где-то в затылке ненароком пробегает встряхивающая мысль о Кате — скорее всего мирно спавшей сейчас в своей кроватке, охраняемая двумя смертоносными роботами, являющимися единственным, что осталось от её возможной, гипотетической матери, но это если бы всё не пошло так, как пошло. А ведь у них с Екатериной могли быть дети… Мелькнувшие в сознании слова от чего-то сразу подвергаются неправдоподобности из-за зародившегося, крайне дискомфортного чувства внутри. Он решает, что об этом поинтересуется чуть позже, лично у бабы Зины, когда рядом никого не будет, а его состояние, как физическое, так и моральное, более менее стабилизируется. Сильнее его сейчас терзает кое-что другое:       — А у нас с Катей… Екатериной… чёрт… Какие у нас были отношения?.. — взгляд не поднимается на собственную названную тёщу, стыдливо упираясь в чужие дорогие туфли сидящего напротив мужчины, — Мы?..       Атмосфера между всеми ощутимо уплотняется. Недосказанность повисших в воздухе слов давит сильнее, чем тревога, бывшая тут ранее. Зинаида внимательно осматривает такого громадного, но прямо сейчас словно сжавшегося в маленький комок майора: «почти не изменился…». Она совсем не весело хмыкает, похоже как мать потешается над своим немного серьёзно нашкодившим, глупым малышом — понимает, что тот не собирается договаривать.       — Хорошие, — тихо скользит в пространство, — очень хорошие. Видеть вас вместе всегда было приятно. Вдвоём вы были как два солнышка — тёплые, добрые, уютные. Поддержка и нерушимая крепость — вот как выглядели и ощущались ваши отношения, — женщина о чём-то раздумывает секунду-другую, улыбаясь приятным взглядом, — у вас была любовь. Самая чистая, настоящая, — Зинаида впервые за долгое время двигается на стуле, закидывая руку на спинку, — потому я и говорила, что изменился ты совсем. Угас наш Серёженька без Катеньки… Но это ничего! Я-       Слух и не слышит далее. Сергей чувствует иголки в мозгу, безжалостно пронзающие настрадавшийся орган. Они пробуждают нарастающий писк, точно желающий полностью порвать барабанные перепонки.       — Не та любовь… не та любовь… — звучит набатом в голове, голосом, как он уже знает, — Екатерины Нечаевой, — любовь, любовь, любовь не та… ЛОЖЬ! НЕ ТА ЛЮБОВЬ! НЕ ТА! НЕТАНЕТАНЕТА-       — СЕРГЕЙ!.. — двоясь голосами, оглушительно врывается в лихорадящее сознание, заставляя майора распахнуть неосознанно сжатые до белых бликов веки, — Боже!.. Серёжа, ты слышишь меня?!       — Спокойней, не дави так на него! Дай ему вздохнуть, — слышится на фоне поддетый роботизированным оттенком, но не менее очеловечено-встревоженный голос ХРАЗа, — майор П-3, дышите.       Сергей даже не понял что внезапным страхом ему сдавило лёгкие, тем самым перекрывая доступ кислорода в организм. Наконец дорвавшись до желанного вещества, мозг посылает команду сделать глубокий вдох, впуская воздух. Он отрезвляюще обжигает дыхательные пути, заставляя расплывшееся зрение проясниться. Его голова чуть задрана вверх, поэтому первое, что предстаёт перед глазами — встревоженно-обеспокоенное лицо Дмитрия Сергеевича; возвращаются ощущения, давая осознать тяжесть любимых ладоней академика в поддержке расположенных на плечах. Где-то за широкой грудью, заключённой в стройнящий пиджак, расположенной почти перед лицом военного, маячит не менее встревоженный Штокхаузен. Баба Зина, опёршись локтями на колени, изучающе и нервно-ожидающее вглядывается Сергею в глаза, облегчённо выдохнув когда тот приходит в себя. Руки Филатовой же аккуратно, но крепко придерживают за бок и талию, не позволяя упасть со стула. Нечаев непонимающе, ещё не до конца придя в себя, осматривает их всех расфокусированным взглядом.       — Еб-… Что… Что произошло?       — Ты кратковременно потерял сознание, — тихо отзывается Лариса почти над ухом.       — Как ты себя чувствуешь, дорогой? — Сеченов незаметно запинается на секунду, но что-то вспомнив, уверенно и максимально мягко, со всей своей чистой любовью обращается к Сергею.       Произнесённое, ранее не позволительное при посторонних «прозвище», будит майора от болезненной пелены окончательно. Неосознанно встрепенувшись, он выпрямляется на стуле, шумно откашлявшись.       — Я в порядке, Дмитрий Сергеевич, — столь деловой тон и такая неловкая реакция явно, до несдержанного смешка, потешают Бабу Зину и Харитона. Да и самого Дмитрия тоже — измученное лицо учёного наконец озаряет солнечная улыбка.       — Не беспокойся. О, кхм, особенности наших отношений не осведомлена здесь, наверное, лишь только доктор Филатова.       Упомянутая девушка, сидевшая сбоку, вопросительно хмурится, перескакивая взглядом с одного мужчины на другого. Нечаев же удивлённо, в вопросе клонит голову, кратким движением как бы обводя всех остальных присутствующих в кабинете, медленно моргая. Сеченов довольно издаёт протяжное и многозначительное «ммм…», утверждающе кивая.       — Может я и педантичен, как говорят, но далеко не глуп, майор П-3, — со своей акцентной картавостью наигранно возмущается Михаэль, столь же наигранно вздёргивая с хмыком голову.       Сергей чувствует насколько быстро заливает краской щёки, заставляя сглотнуть скопившуюся слюну. Жар стыда и понимания накатывает липкой волной, от чего невольно импульсом вздрагивают колени. Тело в осознании одолевает горячий страх, не давая глянуть в сторону Зинаиды. Сама женщина уже широко улыбается, точно чеширский кот, бесстыдно наблюдая за бедным, терзающимся Алексеевичем, её одолевает негромкий смех.       — А как… кхм, — он запинается, не смотря даже на всё ещё придерживающего его за плечи Сеченова.       — А никак! — по-особенному громко хохотнула Зинаида, — Я как вспомню-… — но от чего-то тут же остудило набежавшую веселость, — Ну… На самом деле, Серёж, по вам двоим это и так видно. Верно я говорю, доктор Филатова? — и вновь звучит более комично, с вернувшейся долей озорства.       Лариса всё ещё в наивной озадаченности хлопала ресницами, оглядывая всех вокруг. Она растерянно пожала плечами, искренне не понимаю о чём все говорят и хмуро то-ли хмыкнула, то-ли фыркнула что-то неразборчивое сама себе.       — Ну, повзрослеешь, если будешь нормальной девкой, то поймёшь… А как твой Виктор-то поживает? — такая смена темы и подобный вопрос явно не порадовали Филатову, заставив ту уже зло нахмуриться.       — Никак… я не знаю, — она в опечаленной надежде поднимает глаза на стоящего рядом Сеченова, мужчина одаривает её сожалеющим, но утешающим взглядом.       — Петров в норме, был доставлен в ближайшую колонию строгого режима. Находится под строжайшем надзором. Сейчас ещё не ясно что будет, так как идёт полное разбирательство и ожидают моего вмешательства. А оно очень нужно, — академик наконец отпускает плечи майора, выпрямляясь в полный рост и теперь возвышаясь над сидящими, но при всём при этом не внушая ни капельки страха или давящего презрения, в место вышеперечисленного за сердцем теплится чувство глубочайшего уважения, особенно после того как все узнали правду, пусть и всё равно остался небольшой осадок, — я успел повидать состояние Виктора. Боюсь, там не тюрьма нужна, далеко не тюрьма, — лечебница, но уже это я обеспечу. Не хочу, чтобы приближённые ко мне, как-либо, по столь глупой несправедливости, особенно сильно пострадали…       — Спасибо, — облегчённо шепчет Лариса, крепко зажмуриваясь, дабы не пробило на назойливо накатившие слёзы.       — И да, Лариса, — девушка ощущает странное чувство, когда стоящий выше по статусу отзывается неофициально, с её обычным именем на губах, — ты теперь тоже под подозрениями. Но тебе повезло больше: тебя не заметили. Так что от тебя нужны будут лишь показания. Ну и… — он в неловкости запинается, — Небольшой нюанс в виде недлительного наблюдения с таким же кратковременным домашнем арестом. Но и здесь я договорился о кое-каком дополнительном нюансе, сообщу чуть позже, хорошо?       Филатова смиренно кивает, прикрывая глаза, она понимает, что на другое надеяться не стоило. А вообще она должна быть ещё более благодарна, ведь за те вещи, что она сотворила, простым «домашнем арестом с нюансом» обычно не отделываются.       На момент помещение погружается в, казалось бы ранее невозможную, комфортную тишину, оставляя каждого наедине со своими мыслями. Время тянется словно резина или летит как реактивный самолёт — никто из них не знает наверняка, ведь само время у них пока есть, его достаточно. Они просто знают, что то ещё не подошло к концу, пусть все и неимоверно устали, от чего хотелось закончить всё это побыстрей.       — А что вы собираетесь делать с… вашей дочерью? — совсем тихо вопрошает Михаэль, — Как вы всё организуете? Она же будет расти как обычный ребёнок, верно?       — Ну, по сути так, а по сути и нет, — отвечает Дмитрий Сергеевич.       — Полученные от врача данные после вчерашних и сегодняшних медицинских осмотров не показали никаких отклонений или «особенностей», так что да — в этом плане она совершенно обычная девочка, — монотонно, одновременно везде и неоткуда отчитывается голос Захарова, — но, априори, она не может быть обычной, если учесть хотя бы тот факт, что она дочь академика Сеченова, — здесь он меняется интонацией, звуча куда более живо, — а ведь в самом деле… Дим, как вы собираетесь поступать? В вашей ситуации действительно могут возникнуть некоторые… трудности.       Дмитрий оборачивается к столу, поспешно, даже как-то резко занимая свое привычное место за ним и скользя пальцами по гладкой поверхности, придвигая к себе какие-то бумажные документы. Уже стоя окружив учёного, Штокхаузен, Филатова, Нечаев и Зинаида Муравьева, куполом нависли над сгорбившимся Сеченовым. Раз, по идее, теперь нечего скрывать, Сергей, всё же ещё неуверенно, руками держится за спинку стула учёного, животом вплотную прилегая к плоской поверхности и заглядывая за уложенную макушку. С вздохом он подавляет сильное желание окунуться носом в эти ухоженные, но при том чуть встрёпанные волосы, и втянуть такой знакомый, до невозможности, до приятнейших коликов под кожей, будоражащий запах.       — Основные документы я оформил, — с шуршанием бумаги Сеченов перекладывает какие-то листы поверх остальных, — но так да, вы правы, некоторые трудности возникают, — он оборачивается на стоящего сзади Нечаева, — чья будет фамилия? И… в связи с законами нашей страны, я не могу указать нас с тобой обоими законными опекунами-…       — Нет, это можно устроить, не переживай, — прерывает академика баба Зина, привлекая внимание. Она осматривает все четыре удивлённые пары глаз и тяжело вздохнув, морщится, поджимая губы, — не спрашивайте, вам всё равно не позволено это знать.       — Но-       — Нет, Дмитрий Сергеевич, не надо. Вы осведомлены о моих полномочиях, так что более вопросов возникнуть не должно, — она успокаивается при ответном, достаточно неуверенном кивке от мужчины.       — Хорошо… тогда проблема только в фамилии, — Дмитрий возвращает внимание на майора, вопросительно склоняя голову, — а, ну и в отчестве.       Сергей так же рассматривает академика, над чем-то раздумывая. Его лицо не выражает ни единой эмоции, лишь усталость пылью залегла в щеках и веках. Он от чего-то слабо и непонятно иронично улыбается, сам себе что-то надумав.       — Ну… Екатерина Нечаева у нас уже была, и, если, мкхм эээ- «вспоминать» как сложилась её судьба, уж лучше пусть будет Екатерина Сеченова, — он как-то рассеяно пожимает плечами, — и звучит не так уж плохо. На отчество я тоже не претендую. Плюс будет странновато, что фамилия отцовская, а отчество не пойми кого. Мне же достаточно того момента, того осознания, что она моя дочь, что я могу воспитывать её, любить, — майор особенно глубоко вдыхает, всё не переставая смотреть в липово-медовые глаза напротив. Он шепчет, словно рассказывая самый тайный секрет, да ещё и выглядя так, будто кроме них двоих в комнате больше никого и нет, — мне большего и не надо, Дим. Эти формальности не в моих интересах. В моих интересах теперь только вы двое.       То, с какой тёплой нежностью Сеченов всматривается в него, опять счастливо улыбаясь, заставляет что-то греть Сергея изнутри. Но он позволяет себе только кратким движением огладить чужую спину, переводя взгляд на бумаги.       — Проблемы всё равно никуда не денутся, — отзывается Захаров, — ты знаешь об этом, Дима.       — Знаю… — вздыхает академик, — Но мы справимся. Я обещаю.       Вечер наближался, заменяя тяжкий день. Опускающееся за горизонт солнце окрасило облака в кроваво-красный, особенно выделяя восходящую луну. Свет бил в широкие окна, падая на пол кругловатыми формами.       — А мы будем рядом, — уверенно кладёт ладонь Лариса на плечо Дмитрия, улыбаясь.       Она поворачивается к стоящему рядом Штокхаузену, подозревающе и ожидающе щурясь. Мужчина неуклюже встрепенулся, произнося тихое «ой». Поспешно его рука так же находит место на плече начальника.       — Да, будем рядом, — он контрастно уверенно кивает, — мы справимся.       Недалёкое шарканье по ковру затихает сразу как выскальзывает в приятное молчание, преследуемое неопределённым вздохом. Все четверо рефлекторно поворачивают головы к источнику звука. Баба Зина, отошедшая на метра два, в привычном жесте скрестила руки на груди, заломив брови в какой-то непонятной другим эмоции, но не вызывающей ничего негативного. Она не пожимает плечами, скорее больше облегчённо дёргает ими.       — Чего уж там… — женщина вновь вздыхает, — И я с вами. Мы справимся, — она кивает. Женщина не подходит, но поддержка в её движениях чистая, искренняя.       На удивление, страдальческий стон Захарова не портит воцарившуюся идиллию момента.       — Какие вы все- — будь у ХРАЗа интерфейс, его сморщенное в досточно несерьёзном отвращении лицо не ощущалось бы покалыванием на коже, — Брр-р… — кажется, учёного передёрнуло, — Боже… ладно, — голос совсем измученно вздыхает, — и я с вами, а то натворите чего ещё, идиоты вы все. Да и что мне тут остаётся!..       Сеченов не сдерживает звонкого смеха. Лариса выпускает пару смешков, в озорстве кулаком свободной руки пихая в непонимании нахмурившегося Михаэля. Зинаида, хохотнув, плюхается на стоящий рядом стул, качая головой. А Сергей лишь улыбается. Улыбается так, как никогда не улыбался, по крайней мере с момента получения своего ранения, — веряще и с надеждой. Да, они справятся.