Carpe Diem: Post Scriptum

      Рен вернулся домой, не способный однозначно понять, что чувствует после этой встречи с Асакурой. Облегчение? Злость? Осознание собственной ничтожности? — на всё «да». Облегчение, словно его кто-то вытащил из воды, в которой парень утопал или ему дали возможность дышать, освободив из удушающего захвата. Злость, потому что теперь нужно разбираться с северной нюней, вытирать ей сопли и вообще стараться сдерживать свой острый язык. Осознание собственной ничтожности Тао считал вполне естественным и закономерным чувством после разговора с Йо. Ведь, когда собеседник читает тебя, словно открытую книгу, в которой крупным шрифтом прописаны все твои мысли, иначе чувствовать просто невозможно.       Не желая откладывать дело на потом, Рен быстро переоделся в спортивный костюм, представлявший собой иссиня-чёрные алладины с бордово-золотистой безрукавкой, которая плотно облегала спортивное подтянутое тело парня и демонстрировала сильные мускулистые руки. Переодевшись в удобную одежду, Тао вышел на улицу, где выглянувшее уже заходившее солнце весело стекало по золотому шитью безрукавки, что подчёркивала сверкающие янтарные глаза китайца. Рен направился к небольшой лесенке, которая вела к бару, где работал Хоро.       Быстро спустившись, китаец оказался в тёмном пустынном помещении, которое пустовало из-за раннего времени — всего восемь вечера, а посетители подтянутся только к десяти. Китаец подскочил к бару, где, как и ожидал нашёл единственного живого сотрудника.       — Усуи сегодня работает? Или, хотя бы, пришёл? — поинтересовался Рен, подумав, что слово «работать» не подходит, когда речь идёт о ленивом глуповатом северянине.       — Для мудаков он недоступен, — рассёк относительную тишину голос северянина.       — Чт… — начал Рен, но, узнав говорившего по голосу, осёкся       — Чё забыл? — холодно поинтересовался Усуи.       — Извиниться перед тобой хочу, — с усилием выговорил Рен.       Хоро посмотрел на Тао с недоверием и подозрением.       — Сам догадался или надоумил Йо?       — Йо, — глухо проговорил Рен.       — Допустим… Лучше, чем ничего… Я слушаю, — холодно и жёстко твёрдо проговорил Хорокэу, которому происходящее нравилось всё больше с каждой секундой.       — Может, найдётся какое-то более спокойное место? — с надеждой спросил Тао, которого смущал тот работник, к которому он подошёл в поисках северянина.       — А что такое, Рен? Недотрах? — с ухмылкой протянул Хоро, но всё же взяв ключ от подсобки, куда потянул за собой Тао.       — Ты не борзей-то, — прорычал Рен.       — Не забыл, зачем пришёл, дорогуша?       — Хоро-Хоро, прости меня, пожалуйста. Я был неправ, — сухо, неохотно проговорил Рен, взбешённый таким идиотско-слащавым вульгарным обращением «дорогуша». Ей-богу, что за замашки королевы? Включил, блять, Фредди Меркьюри.       — И?       — Что ещё за «и»?       — И я самодовольный грубый мудак, которому плевать на чувства окружающих. Давай-давай. Скажи это.       Рену показалось, что они с Хоро поменялись местами, потому что сейчас северянин играл с ним, а не наоборот, как это было обычно.       — Блять, чёртов Асакура, знал бы ты на какие жертвы я ради тебя готов пойти, сразу бросил бы своего ненормального…       — Что ты там промяукал, Ренни?       — Ничего. Я самодовольный грубый мудак, которому плевать на чувства окружающих.       — Ну вот можно же сразу по-человечески, да, дорогуша?       Тао каким-то чудом сдерживался от того, чтобы кинуться и стереть эту наглую довольную ухмылку с глупого придурковатого лица одним ударом, как вдруг Хоро-Хоро, будто желая унизить ещё сильнее, проговорил:       — А теперь подойди и поцелуй нежно, как не поцеловал в тот раз. Ты же помнишь, как было в тот раз?       Рен с удовольствием бы плюнул на эту совершенно бестолковую затею с извинениями, если бы не обещание, данное Йо. Только оно заставляло китайца сохранять скудное терпение, которое ежесекундно ускользало. Тао сделал вдох и медленно, но уверено, подошёл к засранцу-Усуи.       Закрыв глаза, Рен приблизился к Хоро-Хоро и аккуратно, мягко поцеловал его, настойчиво проникая горячим влажным языком в тепло северянина и без спешки, словно желал запомнить каждый миг происходящего, двигая им во рту Хоро-Хоро. Парень дышал ровно, пока не промычал слабый стон удовольствия, прикрывая глаза. В голове Усуи разливалось ликование, которое уже выбросилось в кровь и теперь стремительно разносилось по телу, накатывая широкими густыми горячими волнами, заставляя северянина плавиться от чего-то незнакомого и пугающе-неумолимого.       Несмотря на то, что Хоро-Хоро ничего не делал, Рен тоже хотел застонать, но не мог себе позволить такую роскошь, а потому просто целовал Усуи молча, с ужасом осознавая, что начинает чувствовать возбуждение, что дыхание ускоряется, на тело находят волны жара, которые концентрируются в паху и он хочет ещё больше, чем одиночный поцелуй. Не в силах сдерживаться дольше, Рен прервал поцелуй, чтобы пойти дальше. Хоро-Хоро недоумённо уставился на китайца, сбитый с толку, почему Тао прервал поцелуй.       — Ты целуешься лучше, чем Хао…       — Естественно. Я хочу тебя Хоро-Хоро.       — Но…       — Что «но»? Только не говори «но у тебя же невеста, Рен!»       — Нет, я знаю, что тебе наплевать на Жанну-тян…       — Тогда что? — глухо рычит Рен, едва сдерживаясь от желания, которым уже скрутило низ живота.       — Я девственник…       — Твою мать, Усуи! Я тебя когда-нибудь убью. Сука, почему именно сейчас?!       — А что, разве это проблема? Ты-то нет. Просто войдёшь в меня, наверное…       — Будет больно в первый раз, — быстро выдохнул Рен.       — Я потерплю. Постараюсь кричать не очень громко, чтобы в зале не услышали.       POV Рен.       Почему? Почему ты так легко готов отдать себя мне, Хоро? Мне, который только и делал, что унижал тебя и ни во что не ставил? Даже среди парней, которых ты знаешь, точно найдутся те, которые тебя ценят сильнее, чем я. Они-то больше заслуживают такую жертву… Хотя, наверное, ты просто ненормальный мазохист или наивный дурак, который верит, что я буду с ним… А может, и буду!       Конец POV Рен.       — Ну, так что, поедем? — спросил вдруг Хоро, сбивая с толку Рена.       — А? Куда поедем? — спросил Тао.       — Ну, как бы это… — замялся Хоро, вдруг вспыхнув не хуже Тамао.       — Оу, всё настолько серьёзно?.. Да, Хоро-Хоро, а я-то думаю, что с тобой не так, — ухмыльнулся Рен.       — Ну, ты это, если передумал или отпустило, так и скажи. Нечего заставлять меня смущаться! — проговорил Усуи с расстроенным негодованием.       — Да ладно, главное, чтобы ты потом не пожалел, — легко бросил Рен, сверкнув внимательным золотистым взглядом по смущённому лицу северянина.       — А ты не такой уж уродец, каким казался мне раньше. А когда смущаешься — так вообще даже милым выглядишь… — задумчиво протянул Тао.       — Комплименты какие-то отстойные у тебя, Рен. Я никакой не уродец! — не замедлил возмущённо ответить Усуи.       — А какие надо, по-твоему?       — Ну, мог бы сказать, что у меня глаза холодные и чистые, как ледники. Хотя всё равно херня какая-то получается… Наверное, к моим глазам ещё хрен найдёшь красивое сравнение… Это ж надо родиться с такими ублюдскими глазами! — расстроенно проговорил северянин.       — Сука, в кого ж ты такая бестолочь? У тебя прекрасные чистые мягкие голубые глаза, такие искренние прозрачные, и ты просто не видишь их, поэтому думаешь, что глаза у тебя некрасивые! — взорвался вдруг Рен, твёрдо подходя к Хоро-Хоро и вжимая парня в холодные жёсткие металлические стеллажи в подсобке.       — Р-рен? Что ты делаешь? — дрожащим голосом спросил Усуи.       — То, что хочу. Помолчи.       После слов друга парень покорно замолчал и невольно сжался от напора Рена, который в каком-то исступлении нежно исцеловывал лицо Хоро-Хоро, скользя к нежной белой шее при этом ощущая уже знакомое возбуждение и неистовое желание мягко обладать северянином.       — Что ты там говорил про поехать к тебе, Хоро?       — Мне нужно сначала закончить смену в одиннадцать, потом я свободен.       — Хорошо. Я буду ждать тебя.       Усуи в тот миг мог поклясться, что готов заплакать от счастья. Это чувство, о котором раньше Хоро-Хоро мог только грезить, охватило его в реальности, и имя тому чувству — счастье.