empezar de nuevo

      На самом деле же, Джордж не любил сладости. Тошнотворно сладкий вкус, незаметный хруст плитки шоколада, косые взгляды добродетелей, уверенных, что ребёнку пришлась по нраву сладость. Момент самого глотка́ выворачивал наизнанку, оставлял после себя жгучую горькость, опаляющую горло. Хотелось выплюнуть, вымыть начисто рот с мылом, на крайняк засунуть два пальца в рот, — сделать всё, лишь бы не чувствовать этот прогнивший запах и липкость пальцев, вытираемых о белоснежно чистую футболку. Место прикосновения на языке отдавало жаром, оно горело, и казалось, что всё твоё тело сейчас воспламенится страшным огнём, а жизнь оборвётся от непосильной пытки, и парень, скрипя от боли, умрёт на потеху зрителям. Лицемерие, которое прожёвывал каждый ребёнок в больнице, вымораживало. Все знали, как себя вести, что говорить и какое выражение лица показывать, чтобы получить награду. Для всех пришедших это был местный зоопарк, который был абсолютно бесплатным; дети развлекали престарелых, кушали с их рук и ластились под бок, лишь бы получить хоть какую-нибудь заботу.       Шоколад, который ему давали, всегда был чёрным. Иногда, конечно, случались дни, когда незнакомые старики всё-таки совали ему в ладони белую плитку, от вида которой лучше морально не становилось. Изредка, даже сутулые бабушки приходили к нему с гостинцами. Джордж не помнит их лиц, черт характера, или же имён, да и не вспомнит наверное. Он смотрел на несколько шоколадок в своих руках вместе с небольшим пакетом карамелек, и сжимал свои ладони сильнее. Он всё равно запихивал к себе в рот всё, что ему дарили, потому что только так он мог ощутить чужие любовь и тепло в груди. Только так скулившее долгие годы в груди странное чувство стихало, а на смену ему разливалось что-то тёплое, приятное и сладкое. И пусть Джордж и ненавидел шоколад, он был готов марать в нём пальцы каждый раз, когда его звали на встречу с очередным незнакомым ему человеком.       Дни в больнице текли… Никак. Иногда мучительно медленно, когда Джордж лежал на кровати и пытался понять смысл всего сущего: Почему он питается и не давится, как он дышит, по какой причине он ещё не развалился на маленькие кусочки; почему он может видеть, или же по какой причине кровь остаётся внутри и не льётся через рот, уши и ноздри?       Вокруг кровати висела белая шторка, застегнув которую, можно было скрыться от всего мира, но в данное время, от медсестёр. Чем он и пользовался, завёртываясь в пушистое одеяло и закрывая глаза, а после разглядывая появляющиеся узоры и мерцающие искорки во тьме, блики луны, а иногда и мерцание звёзд, — но это было только летом, когда можно было открыть окно и наполнить лёгкие кислородом до краёв и болезненного чувства в груди.       Иногда Джордж даже не дышал и не моргал, — ставил эдакие рекорды, ради развлечения. Он лежал на спине, в его вены были вколоты иголки, а занавеска всё также была задёрнута вокруг его кровати. Ему было забавно притворяться мёртвым, ждать, пока прибор перестанет пищать, а потом пугать приходящих проверить его самочувствие медсестёр, стонущих с бледным лицом и падающих в обморок от подступившей к горлу истерики. Джорджу нравилось это. Его запоминали за необычность, ругали за глупость, ненавидели за его существование, или испытывали жалость из-за его нелёгкой судьбы сироты, – на него обращали внимание.       Обычно он ходил в белой пижаме в бледно розовую, еле видную полосочку, — цвет стен и мебели, находящихся в этой больнице. Ни одного яркого пятна…       Каждый раз перед тем, как посмотреть в зеркало, он несколько минут стоял около раковины, напряжённо утыкая свои очи в пол. Джордж боялся, что вместо своего лица увидит там белое полотно, сливающееся с местным окружением и людом. Его зрачки тоже станут белыми, как и ресницы с бровями, или вообще, — глаза вытякут на пол, а вместо них будет две белоснежные дырки. Румянец на его щеках давно пропал, а родинок можно было перещитать на пальцах одной руки(если бы он только умел…).       Казалось, что его кожа была покрыта инеем, проявившимся от не слишком сильных, но и не слабых морозов, которые он никогда бы не пережил, оставшись на улице в одиночку.       Ему всегда говорили, что он слишком бледный, будь то приходящие к нему с гостинцами дедушки и бабушки, или приносящие завтрак медсёстры. Они явно намекали на то, что тот выглядит как ходячий скелет, не евший ничего несколько лет, а то и больше. Но ведь он ест достаточно много, но даже не растёт! Другие дети в больнице считали его существом не с этой планеты. Они сторонились его, шушукались, некоторые затеивали драку, намереваясь отобрать шоколад у любимчика старушек, что жалели его, видя каким бледным и худым он стал. Джордж ненавидел их, как и воспитателей, которые не желали разбираться в детских разборках. Его беспокоили чужие взгляды, будто стрелы, прилетающие со всех сторон. Они пронзали его гордость, решимость и надежду, что когда-нибудь это всё прекратится.       Он видел своё лицо, — такое же как у них; руки и ноги, — прямые копии того, что есть у ребят, точные аж до родинок. Он был таким же, как и они. Но Джордж собирал башенки из кубиков, пока те играли вместе; умывал лицо только в своей палате, пока те резвились в больничном бассейне; сидел всегда один, пока все были против него. Дети бегали, шумели и кричали от восторга. Родители им приносили сладости, мандарины — зимой, а яблоки — летом, и лишь по праздникам в небольшие разноцветные игрушки дети утыкали свои несуразные морды. А Джордж молча сидел, притянув к себе колени, и с трепетом наблюдал за цветастыми фигурками и машинками, которые он хотел присвоить себе, даже если для этого понадобится грубая сила. Он видел чужие ямочки на щеках, растрёпанные волосы на голове и красивые пластиковые игрушки, завёрнутые в пёстрые бумажки, оформленные в красивые ленточки, завязанные в идеальные узелочки… И находящиеся в чужих руках. Джордж уже не играл в кубики, а смотрел на оказанные другим ласки, теплоту объятий и нежные касания; глядел на радостные улыбки ребят и представлял это всё у себя, в своих снах, мечтах и фантазиях. Будто к нему тоже пришли родители и принесли в пакете кучу подарков; вот они гладят его по голове и шепчут, что скоро вернутся. Что они не бросят его в этой вылизанной, скрипящей от чистоты и фальши, лживой больнице. И Джордж слушает это враньё, он хочет слышать, даже если всё это лишь у него в голове.       Дверь в детскую отворяется и слышится крик, — его зовут на медосмотр. Джордж вздыхает. Он поднимается на своих тонких ручках, становится на свои небольшие ножки и идёт прочь из этой комнаты, пошатываясь. Больше он сюда никогда не вернётся, он не сделает ни единого шага за этот порог и не увидит этих проклятых, счастливых и специально незамечаемых очевидной лжи, лиц.       Ему вновь вкалывают шприц, красные струйки падают на белый плиточный пол, поделённый на сотни одинаковых квадратиков, и парень поднимает нахмуренный взгляд к потолку от отвращения, касается затылком спинку стула, пока ему мокрой ваткой протирают кожу.       Джордж задерживает дыхание, терпя боль и закрывая глаза, он переключает своё состояние, будто выключатель, сжимает губы. Но и они постепенно расслабляются, его тело становится ватным, а сонность настигает разум — он впадает в царство морфея, которое кажется вечным. Но он резко раскрывает веки, в смятении рассматривая помещение и силуэт доктора за столом. Наконец-то процедура заканчивается, и врач, смотря на него исподлобья, хмуро отчеканивает конец процедуры. Парень спрыгивает с кушетки и пошатываясь уже сильнее обычного, идёт к белоснежной двери с чёрной ручкой, стараясь не терять равновесие по пути. Яркость стен режет глаза и Джордж щурится, наконец-то выходя из этого странного, противного ему, кабинета.       На улице сегодня необычно, — капли дождя бьют об стёкла, гром срывается чуть ли не каждую секунду, а молнии мелькают сразу же после него на тёмном небе. Но потом Джордж задумывается, а может быть, это молния появляется раньше? И почему же он решил, что гром первее? Ему кто-то об этом сказал?       Он останавливается — эхо шагов тоже прекращается, — всматриваясь в стекающие с окон капли по ту сторону стекла, соревнующиеся в том, кто быстрее достигнет финиша. Они словно те дети с первого этажа, такие же дикие и стремительные, не обращающие внимание на глупость, из-за которой они так стараются. Внезапно чихая, Джордж приходит в себя, продолжая ход по длинному коридору, освещённый ядерными светилами сверху.       — « Никто не выиграл, — думает он, текуче разглядывая квадратную плитку на полу, напоминающую столь ненавистный ему шоколад. — Если не замечать чего-то, то для тебя его словно не будет существовать… »       Он поднимает свой взгляд на путь, не обращая внимания на потусторонность опустевших коридоров и выключение ламп в поворотах.       — « И почему приёмы у врача такие долгие? Они ещё и меняются постоянно. — невольно мальчик вспоминает страшилку местных врачих, что люди в этой больнице надолго не задерживаются, пропадают в туалетах, выпрыгивают из окон, на которых ещё не навешаны решётки, и сбегают за стены больницы. Страх мистики опаляет детский разум, и ускоряя шаг, глаза мелькают по углам в поисках мыльных силуэтов, а кулаки сжимаются до лёгких красных отметин.       Вскоре напуганное дитя оказывается у своей палаты, и проскрипев дверью, он с осторожностью поглядывает по сторонам, попадая взглядом на скрюченного в коконе соседа. Джордж про себя вздыхает, смотрит на него жалобно, но сразу же нахмурившись, фыркает, проходя широким шагом к своей постели.       Этот парень обречён. Ему диагностировали страшную болезнь, название которой Джордж узнать не смог. Но он уверял себя, что ему на самом деле, было плевать на этого юношу, и отворачивался всякий раз, как тот посмотрит на него, помашет рукой, или улыбнётся. Ему всячески казалось, что куда бы он не пошёл, за ним постепенно последуют и его глаза. Он будто всевидящий, узнает где тот находится и появляется именно в том месте, где и Джордж. Конечно, это может быть и всего лишь фантазия парня, ведь ему постоянно казалось, что окружающие люди следят за каждым его шагом, всматриваясь в движения юноши и тотчас начиная обсуждение тёмных волос и худощавых конечностей, но именно этот человек напрягал его больше всех. Но где-то на глубине сознания он знал, что это временно, и даже не пытался наладить с ним контакт.       Джордж взбирается на кровать, которая сразу начинает противно, но так привычно под ним скрипеть. Он укладывается поудобнее, накрывая себя одеялом и переворачиваясь на бок. В первые минуты ему было холодно, — покрывало, охлаждённое утренним воздухом с улицы, словно свежий декабрьский снег, заставляло дрожать от некомфортного мороза; но потом, — через некоторое время, тело постепенно согревается, одеяло превращается в жаркие объятия матери, которые Джордж так желал почувствовать.       Он смотрел на спину, покрытую тёплым чёрным пледом и освещённую не слишком ярким лунным светом, падающим сквозь окна.       — « Каково же это — узнать, что ты скоро умрёшь? — Джордж закрывает глаза, — Наверное, это очень жутко и разочаровывающе. »       Он долгое время не может заснуть. Сон просто не идёт, а то злополучное чувство усталого удовольствия никак не приходит. Джордж хмурится, раскрывая веки; его взгляд падает на окно. И к нему не сразу, через время, приходят давние воспоминания из его детства: маленький мальчик, сидящий поздней ночью на пропитанном прохладой подоконнике, страшась от каждого постороннего звука и побаиваясь, что его застанут за этим незаконным увлечением, коим он увлекался.       Он дует на свои ладошки, а потом выдыхает тёплый воздух из своего рта. Стекло сразу же запотевает, а Джордж чуть ли не хлопает в ладоши от радости, но не решается из-за возможности разбудить соседа, сразу же рисуя пальцем какие-то закорючки. Но для него это были не просто рисунки, которые исчезнут уже через несколько минут, а целым миром, нет, вселенной фантазий: вот он и его друзья бегут сражаться с драконом, а потом возвращаются домой после нескольких суток с победой; где-то бежит его возлюбленная, которая жутко беспокоилась за него и не спала ночами, тревожно маша́ своим миленьким платком; а вот тут, — на небольшом холмике, Джордж строит свой деревянный домик, около которого растёт лес.       Нет-нет!       Джордж стирает рисунок, — руки становятся влажными, — вновь дыша на окно и рисуя уже огромный лес, где среди деревьев стоит такой же как прошлый, дом.       Вот она, — мечта Джорджа. Он улыбается, рассматривая результат, но услышав шаги за дверью, взволнованно спрыгивает, несясь к своей кровати. Он успевает на неё залезть, неаккуратно накрываясь одеялом и вовремя замирая, пока сторож заглядывает внутрь комнаты, светя фонариком по окружающим предметам и прислушиваясь. Но не увидев никого бодрствующего, или же постороннего, уходит дальше — осматривать комнаты и ловить таких же, как Джордж, не спящих проказников.       Он осторожно выдыхает, переворачиваясь на спину и глядя в потолок мечтательным взором, он решает наконец укладываться спать, на мгновение взглянув на ночное небо.       Возвращаясь в реальность, парень откидывает взгляд от окна, устаканившись в потолок.       Хах, как интересно. А ведь он лежит в таком положении каждую ночь, на протяжении почти двенадцати лет. Его жизнь однообразна: каждый день он встаёт ровно в одиннадцать часов утра, чистит зубы, завтракает принесённой едой, а потом шныряет туда-сюда по детским с телевизорами, столом с рисовательными пренадлежностями, и игрушками в мешках, которые запрещалось брать с собой в палату. Уже потом, после ужина, он с радостью освобождается от утренних процедур, и его отпускают в свою комнату; иногда конечно, он ходит к доктору, но это бывает настолько редко, что не превышает одно раза в несколько дней.       Иногда Джорджу начинает казаться, что он никогда не выберется из этой больницы. Что он останется здесь навсегда, пока люди вокруг него будут бесконечно меняться, умирать и рождаться, вырастать и вновь прощаться с жизнью. Но и Джордж не будет жить вечно, когда-нибудь умерев от обычной болезни, или же от умышленного убийства. Об естевственной смерти Джордж даже не смеет мечтать.       А ведь он даже не знает, чем болеет… Почему его вообще пичкают таблетками, шприцами, измеряют его человеческие данные и приглашают в кабинет психолога? С остальными ведь этого не делают. По крайней мере, с большинством тех, кого он знает.       Впервые за это время гром кричит; парень вздрагивает, открыв в это мгновение глаза и ослепнув от яркой вспышки молнии. Джордж несколько секунд пытается прийти в себя, убирая ладони с глаз, пока волосы у него встают дыбом.       — « Нет, всё, спать. »       Он переворачивается на другой бок, укладываясь спиной к окну и наконец-то закрывая глаза.       На этот раз он наконец-то засыпает.       Утром, разлипая глаза, его пугает странная пустота на соседней койке. Сердце гулко стучит, отдавая вибрациями по всему телу. Джордж нисколечки не удивляется, всего лишь пугаясь изменения до дрожи в пальцах, особенно когда узнаёт, что его очередной новый сосед умер.       Может быть, он проклят? Почему именно с ним умирает так много людей?,       Заправляя свою кровать, он вспоминает лицо ещё тогда живого парня. Тот вечно улыбался людям, делясь своими вещами и уделяя каждому внимание. Он был эдакой душой компании, который прекрасно и смешно шутил, поднимал дух обречённым на смерть детям, недавно узнавшим о своей болезне. Но для Джорджа это было невыносимо. Его отвращало чужое поведение, и даже когда к нему подходили с просьбой познакомиться, в тот момент он лишь фыркнул, уйдя вглубь коридоров, пока паника цвела, отпускала корни, убивала лёгкие.       Он всегда помогал людям вокруг себя, заставляя улыбаться абсолютно всех.       Но в момент, когда тому была нужна помощь и поддержка, во время сломлености его духа, ему никто не помог. И почему-то Джорджу нравилось видеть его таким, хотелось подойти и спросить: ну что, теперь-то ты чувствуешь то же, что и я? Нравится?       Джордж видел, как тому плохо, в каком он был состоянии и как впадал в истерику от безысходности. Он был хорошим человеком, который дарил людям счастье и наверное, стал бы прекрасным взрослым. Если бы.       Джордж считает себя настоящей мразью, думает, что мог бы помочь тому, выслушать, может.       Сказать — всё хорошо, всё обойдётся.       Спасти от суицида.       Но Джордж лишь смотрит на своего очередного нового соседа и улыбается ему, приветливо маша́. А потом отводит взгляд, уходя из комнаты прочь.       Пока его не трогают, Джорджу будет абсолютно плевать на всё.

***

      Обычно, к нему приходят из жалости. Джордж смотрит на протянутый зелёный пакет с фруктами, а потом уже и наверх, — на улыбчивое морщинистое лицо старика. Он странно подсаживается рядом и гладит парня по голове, пока Джордж медленно отрывает шкурку от во всех смыслах огромного мандарина, комично расположившегося в его маленьких ручках. Он что-то рассказывает о своей семье, всё время твердя, какие они милые и добрые, что ему с ними очень повезло. Но Джорджу как-то всё равно, он готов и потерпеть это, лишь бы поесть что-то новое, — что не пробовал раньше. Он уплетает вкусное яблоко, пока мужчина кладёт руку ему на плечо и подсаживает к себе ближе. Парень перестаёт жевать, хмурясь. Ядовитый ком ощущается в горле. Он мешает вздохнуть.       Джордж смотрит на лицо сверху и не понимает, что происходит. Все престарелые люди, которые сюда приходили, держали с ним дистанцию. Они были брошеные своими же детьми на произвол судьбы, отданные в дом престарелых, который как Джордж понял, был чем-то похож на детский приют и находился где-то рядом с больницей. Они просто хотели посидеть с детьми, отдать кому-то свою заботу, побыть нянькой таким же одиноким ребятам и облегчить свою боль, — по крайне мере, так они говорили. Но никто и никогда не был так близок физически к Джорджу, как этот старик. Впервые парень решил послушать то, что ему говорят.       — Сколько тебе лет, малыш? — его тон нежный, а глаза светлячками мажут по его телу. Он опирается об своё бедро, немного наклоняясь к нему, странно смотря на Джорджа.       — Почти двенадцать. — он старается не выдать свою нервозность, напряжённо взглатывая от непривычного чувства — это те самые бабочки в животе?       — Ого, а ты уже прям взрослый мальчик! — мужчина восторженно двигает сжатой ладонью вверх, в улыбке прикрывая веки.       Джордж молчит, его всё ещё напрягает эта ситуация с поглаживаниями, но он ничего сделать против не может, да и не хочет. Не поймут, наругают, запрут в палате, — Джордж уже проходил это, нет пожалуй, спасибо. Он ощущает озноб, но решает, что это всё с непривычки — ведь любые касания для него не очень приятны. Но даже за отвращением идёт нежная, сладкая нега отчаяния, что держит его разум в ежовых руковицах.       — Уже решил, кем хочешь стать в будущем?       Джордж молчит, он не знает, что ответить и просто откусывает яблоко, — выигрывает время для решения, пока пережёвывает и глотает.       — Нет.       — Не беда! У тебя ещё ого-го сколько времени для раздумий! — Старик зачем-то хихикает, хотя никакой шутки в словах и не было. Он легонько постукивает Джорджа по плечу и наконец-то отстраняется.       Началась тишина, но почему-то она не была какой-то неловкой, или же напряжённой. Джордж не чувствовал неудобства, можно сказать, ему даже было комфортно. Дедушка облокачивается спиной об стенку, парень же неподвижно сидит на лавочке, как можно тише пережёвывая куски фрукта во рту. Место бывшего соприкосновения отдаёт жаром, становится прохладно и… Неловко.       — А вы кем хотели стать в детстве? — Джордж не понимает, зачем продолжает разговор. Он никогда не пытался заговорить с кем-то, ибо понимал, что это плохо кончится. Скорее всего, его отвергнут, и Джордж даже не будет удивлён. Кому понравится общаться с ходячим скелетом, пусть и образно, как он? Правильно, – никому. Но этот дедушка чем-то привлёк Джорджа, даже если сначало жутко напрягал.       — Космонавтом, — неожиданно безэмоционально отвечает старший, Джордж тушуется от непривычного тона и теряется. Он не привык слышать от него такие холодные ответы, где его смех? — Забавно, не так ли? Все дети в моём окружении хотели стать ими! Вот и я тогда решил не отставать от других. Запомни, — никогда не делай чего-то, только из-за того, что так делают все.       Джордж нервно кивает, настроение в комнате так много раз поменялось за эти несколько минут, что юноша не может сдержать дрожи в пальцах. Он вспомнил, почему не любил разговаривать с людьми. Но у него на лице расцветает полуулыбка       С этого момента и началась их история. В один из дней он приходил и рассказывал, как он живёт, какие слухи ходят по улицам, иногда смеялся с историй про свою достаточно весёлую молодость. Джордж временами сидел у него на коленях и внимательно слушал, временами хихикая с его шуток.       К удивлению, даже для самого Джорджа, — он ждал его. Старик не говорил своего имени, не рассказывал личную информацию о себе, из-за чего парень даже не знал его возраста; тот лишь заставлял постоянно смеяться с его рассказов, переходя с темы на тему. Джорджа это вводило в замешательство, но он понимал, что если мужчина так хочет, то Джордж не в праве его заставлять раскрываться.       Постепенно парень начал понимать, что от нетерпения у него сводило суставы. Каждую ночь он мучался, пытаясь наконец-то заснуть, — лишь бы поскорее начался новый день. От восторга хотелось кричать. Джордж трясся от ожидания, глядя каждый раз на часы, — на то, как мучительно медленно двигалась маленькая стрелка, безжалостно убивая его.       В ожидании новой встречи у него начинается бессонница. Он не спит ночами, вертясь под одеялом в предвкушении нового прихода старика. Так проходят месяцы, такие быстрые и мимолетные мгновения, пронёсшиеся словно секунды. Но Джорджу наконец-то исполняется двенадцать! Он ждал старика, ведь тот обещал ему особый сюрприз в честь такого знаменательного, наверное, события. Хотя до этого он редко праздновал свои дни рождения, а если и дарили подарки, то это становилось в действительности великим событием. Поэтому для Джорджа обещание близкого взрослого было очень дорого, и он надеялся, что это не было словами на ветер.       Мальчик сидел на лавке, на которой они всегда и проводили свои встречи, и мотылял ногами в разные стороны. Минуты шли настолько медленно, что Джордж начал уже кусать губы от нервозности и ломать свои ногти на пальцах, раздирая их. Боль была не сильной, но отрезвляющей.       Он понимал, что слишком привык к нему; старик внезапно ворвался в его жизнь и заставил привязаться к себе, полюбить. Джордж понимает, что он и не против этого. Но в душе остаётся какой-то неприятный, вылезающий как будто из ниоткуда, осадок. Джордж не знал, что любить может быть так больно. Ему не говорили о том, что ему придётся всё время ждать человека, требовать его внимание, даже если оно и так обращенно только на него. Парень не знал: как себя вести, как разговаривать, что нормально, а что нет; Джордж бы хотел спросить об этом у Старика, получить от него очередную лекцию про взаимоотношения между людьми, удовлетворить своё ребяческое любопытство, продлить с ним встречу ещё хотя бы на несколько секунд. Но боялся показаться ему глупым и недалёким, навязчивым и надоедливым…       Ему так хотелось этого общения с ним, такое чувство, будто Джордж всё это время жил на необитаемом острове и наконец-то, впервые за долгое время, встретил человека. Он так соскучился по касаниям, теплу и обьятиям… Джордж осознал, что хочет обедать вместе со Стариком, проводить с ним время и даже играть в той детской, сидеть с ним у врача и слушать его успокаивающий шёпот, пока ему вкалывают иголки. Что он не может жить без него.       Дверь открывается, Джордж вскакивает с места и застывает на месте, щурясь от смены красок перед глазами, чтобы распознать, тот ли это человек, которого он так старательно ждал. В помещение заходит Старик. Его Старик. Джордж радуется и пищит, бежит к нему в объятия, а тот его в мгновение, но со стонами от боли в пояснице, поднимает. Джордж целует его в шершавую от щетины щёку, губы отдаёт жаром, и мужчина хихикает.       — Старик, ты обещал. Обещал! Сюрприз. — Джордж сглатывает, он не может от волнения связать слова в предложение, прижимается сильнее к чужой шее. Та уже стала такой родной и приятной… Зловонный запах мужских духов врезается в нос, но юноша его будто и не замечает. Привык.       — Джордж, успокойся! Сейчас пойдём к тебе в палату и я покажу подарок, — он как-то странно усмехается, но Джордж не придаёт этому должного значения.       — Пойдём тогда скорее, ну давай! Быстрее, — мальчик тянет его за клетчатую рубашку и не может перестать волноваться. Его пальцы подрагивают, тянут приятную — по ощущениям, чужую рубаху на себя.       — Иду, иду. Вот, съешь пока конфетку. — он достаёт из кармана розовую таблетку, похожую на ту, что дают в больнице детям в знак похвалы за хорошее поведение. Джордж бы не сказал, что любит их, но от мужчины он возьмёт всё, что угодно. Юноша съедает конфету в мгновение, крепко держась за чужие крепкие плечи.       Старик несёт его, крепко держа за нижнюю часть бёдер, и поздравляет с днём рождения, рассказывает, как сам в детстве любил отмечать его, какие подарки ему дарили и многое другое, что Джордж не смог услышать за любованием чужого лица. Но он старается внимательно слушать, не перебивать, и не может оторвать от него взгляда, следя за каждым его движением. Брюнета завораживают разговоры о чувствах, особенно чужих, ему кажется это чем-то волшебным и непостижимым. Словно он никогда и не испытывал эмоций, но ведь это не правда, — ему совсем недавно было грустно от одиночества, пока он сидел у себя в комнате. А было ли ему по настоящему грустно? Может, он завидовал другим детям, ведь те ночевали втроём, — им действительно было о чём поговорить. Был ли он зол? Мальчик и сам не понимает, что чувствует.       Они входят в пустую палату; очередной парень, который жил с Джорджем, несколько дней назад скончался.       — Говорят, у него был рак, — Джордж разглядывает пустую койку, а мужчина удивлённо мычит, закрывая дверь. — А! Ещё я подслушал, что кажется, у него были разные глаза. Но я не верю этим, как там их… Слухам! Не могут же вырасти они такими, да ещё и разными; правда же? — Джордж борится с желанием сейчас же заплакать и мучительно вздыхает, стараясь не смотреть на знакомое лицо, ибо страшно показать свои эмоции, — поругают, скажут: слабак. Он смотрит ядовитыми очами на чужое лицо, будто совсем не заинтересованное в нём, и его сердце в очередной раз разбивается в дребезги, пока он пытается себе внушить, что в очередной раз всё надумал.       Старик укладывает его на кровать и задвигает занавеску вокруг неё. В этой зоне становится немного темнее, но это не мешает парню рассматривать мужчину, уже севшего около него. Джордж видел, как он интересуется другими пациентами, и это парня… Обижало. Джорджу не нравилось то, что Старик обращает внимание на кого-то кроме него. Брюнет считал, что если тот приходит к нему, то значит, речь должна идти только о нём. Но мужчина иногда поворачивал разговор в совсем другое русло. Спрашивал: « Какие бывают странности у пациентов, предоставлены ли другим такие жи индивидуальные доктора, как тебе? » и бла-бла-бла… Ему даже противно вспоминать вопросы и его ответы на них, — слова горечью отдают на языке, и Джордж его прикусывает, надеясь на то, что боль отвлечёт его. Но это не помогает, Джордж всё равно остаётся со смешанными эмоциями.       Но даже когда его спрашивали о других людях, парень всегда отвечал только то, что знал. Он не врал, или умалчивал важные, по его мнению, моменты. Он всегда с глупой наивностью рассказывал о детях, их привычках, которые заметил, чертах характера и особенностях. Внутри Джорджа всегда таилась маленькая, совсем малюсенькая надежда, что… Старик просто любил слушать его голос, или же, обожал с ним разговаривать. Что поэтому он постоянно и приходил к нему, — рассказывал о себе, а потом спрашивал и Джорджа, — но без спроса парень ничего не говорил, молчал, будто язык проглотил, кивая каждому услышанному слову. Юноша открывал рот лишь тогда, когда у него наконец по удивительному холодно спрашивали: что здесь нового?       Мужчина ставит руки на кровать себе за спину, и облокачивается на них, осматривая белую ткань, весящую вокруг. На ней были уже выученные Джорджем вдоль и поперёк розовые цветы, которых напичкано было дюжинами по всей ткани. Потом его взгляд падает на Джорджа и тот улыбается, так по доброму, что у парня от этого сбивается дыхание, а в желудке появляется странный, тяжелый ком.       Старик поднимает руку и заправляет выбившуюся прядь брюнету за ухо, касаясь его щеки своими, словно из пластилина, пальцами. Джордж следит за его плавными действиями, рассматривает, как смешно выбившиеся из под чёрной кепки седые кудряшки нависают над старческим лбом. Стоит ли ему тоже поправить его волосы? Не покажется ли это ему странным?       Джордж не знает.       Они почему-то сидят в тишине, и парню становится непривычно скучно. Он задумывается, чем бы они могли заняться, и выбирает между рисованием, просмотром телевизора, и собиранием оригами — его новым увлечением, которому он решил обучиться, чтобы впечатлить Старика. Но всё же, основное решение остаётся за ним.       — Мы будем рисовать, лепить из пластилина, или собирать оригами? —он надеется внутри, что мужчина выберет последний вариант, и неосознанно делает брови домиком.       Но ему лишь улыбаются, — У меня есть идея получше.       — Правда? Какая? — Джордж любознательно приподнимает брови, поджимает губы в предвкушении, пока Старик гладит его по лопаткам.       — Давай поиграем в щекотку? — внезапно чужие руки оказываются под подмышками и Джордж начинает истерически хохотать. Он пытается игриво вырваться, но мужские руки крепко держат его, не собираясь отпускать. Перед глазами мелькают искры, пока чужие пальцы потихоньку опускаются всё ниже — к ногам, пока Старик не начинает щекотать и пятки. Джордж смеётся до слёз, крепко сжимая простыни, пытаясь слезть с кровати.       — Прекрати-и! — Джордж подгадывает момент, резко выскальзывая из чужих мозолистых ладоней, и неподгодав силы, с которой решил провернуть этот трюк, падает с края кровати.       В голове бешеный звон, который не прекращается несколько секунд, прежде чем Джордж всё таки разлипает влажные глаза. Всё вокруг кружится, приближается и отдаляется вновь. Джордж чувствует, как кто-то говорит над его ухом, пока он хнычет, поднимает его на руки и садит куда–то. Джордж инстинктивно прижимается к нему, пока голова пульсирует ядерным взрывом, и мальчик даже слышит замедленное биение собственного сердца.       Он погружается в светлое забытьё, пребывая в прострации, не задумываясь о чём–либо. Окружение вокруг него наполненно пастельными цветами, режущие глаз, пока тело что-то приятно щекочет в разных местах. Он забывается сильнее. Его мысли покрываются слоем мха, лёгкие прорастают плесенью, а мозги съедают личинки.       Острая боль пронзает его тело. Мир окрашивается тёмными цветами, лицо хмурится, а в горле пересыхает. Хочется выйти из этого состояния, наконец-то проснуться, перестать что-то мямлить себе под нос и увидеть Старика. Он слышит своё хныканье, и не может его остановить. Чувствует заложенность носа, шмыгает им. Пока всё резко не прекращается.       Он разлипает веки, пока вокруг сплошная темень. Комната покрыта сгустками мрака; лишь одним источником света является луна, проникающая сквозь окно.       Мальчик садится, шипя от боли. Он тревожно мажет взглядом потолок, а после и комнату, так и не находя заветной фигуры. Его тело ощущается ватным и обмякшим. Джорджу холодно, а состояние такое, будто пережил жаркий день лета, оставшись потным на остальной остаток дня. Он воняет чем-то непривычным и прогнившим, такой запах он ещё не чувствовал. Но почему у него болят мышцы ног и место между ягодиц?       Неизвестный страх поглощает его сознание, сердце гулко стучит, а в голове лишь один вопрос: где Старик?       Он его бросил? Вот так резко, ещё и на его день рождения? Или это был его сон?       Слёзы горькими каплями падают с его разгорячённых щёк. Он вытирает их рукавом белой пижамы, шмыгает носом, почти что кашляет. Его тело очень болит, а глаза хотят закрыться вновь, но слёзы просто не могут перестать течь. Конечности его не слушаются, а встать никак не получается, и ребёнок падает на мягкую постель. Одеяло становится влажным, как и руки, и его лицо.       — Больно-о...! — рыдания становятся на тональность выше, и Джордж кусает свою руку, чтобы быть как можно тише.       Он сам не понял, как заснул той ночью. На утро всё казалось нереальным. Он ходил, подобно мертвецу, с бледным лицом глядя на чужие лики, чувствуя себя никем. Его эмоции менялись с поразительной скоростью, а голова дребезжала от потока мыслей. На следующий день Джордж расспрашивал весь персонал больницы, и его опасения подтвердились: мужчина приходил к нему на его день рождения. Он оставил его одного. Но разве Джордж просто не уснул в его объятиях, а Старик решил просто не будить его?       Он хотел надеяться на это. И верил в это глупое чудо несколько дней, доходя и до недель. Но никто так и не пришёл. Неужели Старик был лишь его галлюцинацией? Случилось то, чего он боялся всю жизнь. От чего остерегал себя, не предлагая другим возможности сблизиться с ним. Но мужчину он сам впустил в своё сердце, облогораживал его, всячески старался угодить. И для чего это всё?       Неужели, чтобы Джорджа полюбили?       — Да не нужен мне никто! — он бросает одну из подушек напол. Его разрывает от ненависти и отчаяния. Сколько всего он прочувствовал за это время? Сколько ещё ему ждать? Стоит ли вообще надеяться, что кто-то его полюбит?       Единственным спасением для него является сон. И он не понимает, в какой момент заснул.       Он видит разные сны: то в его голове появляется мысль об улице, как ему сразу же снится его игра вместе с друзьями зимой. Джордж в зимней одёжке — с шарфом, курткой, шапкой и варюжками. Его друзья такие смешные, всё время бегают вокруг него и зовут к себе, убегая куда-то в даль, — в сторону пустынных улочек, по которым гуляет туман в поисках своих новых жертв, заблудившихся внутри его лабиринта. Джордж следует за ними, тяжело дыша от нехватки воздуха, а потом останавливается, чтобы немного отдохнуть, облакачивась руками об свои колени, пока по ногам проходят болезненные вибрации, — это вырываются уставшие стоны от непривычных нагрузок. Но когда он поднимает взгляд, то никого не видит. Юноша не знает, где он, в какой стороне его больница, и куда убежали ребята.       Где они? Почему оставили одного?!       Он отстал от них, неужели он сам виноват…?       Он уже и не помнит их лиц, не знает их имён, но ему чертовски грустно и страшно. Ужасно холодно…       По какой дороге идти, чтобы добраться домо-?       В больницу.       Джордж никогда не будет считать это домом, он же не родился там. Точно нет. У него есть мама, просто наверное, она ушла работать…       Да, мамочка работает, чтобы заработать денег для него. Джорджа не бросали, его скоро заберут, и отец у него тоже появится.       Он никого не видит.       Нет-нет-нет…       — Замолчи!       Джордж кричит, закрывая глаза и чувствуя, как в них накапливается влага. Он ударяет себя по голове за свои глупые мысли.       — Я-… Я-а! — он всхлипывает, еле ощущая, как по его щекам скатываются капли ледянных слёз, которые скоро станут маленькими льдинками.       — Я не виноват!       Неужели Джордж слишком плох для них? Его бросают из-за бесполезности, ненадобности, или глупости?! Нет, но он же всего лишь ребёнок! Джордж не должен быть кем-то выдающимся в таком-то возврасте!       Именно поэтому он всего лишь баласт.       Парень кричит, разрывая свои голосовые связки и по ощущениям, выдавливая свои тёмные глаза. Небо темнеет, белый небосвод становится серым. Под ногами расходятся трещины, ими покрываются дороги и асфальты. Джордж убирает руки с лица, осматривая ломающееся окружение.       Здания разрушаются, а парень, недолго думая, бежит прочь от них, спотыкаясь об камушки и перепрыгивая небольшые дыры от трещин.       Что происходит, почему весь мир рушится? Неужели это вновь Джордж виноват..?       Он проглатывает слёзы, вскрикивая от падающих камней. Трясущаяся земля подкидывает его тело, и Джордж подобно мячику, падает на землю, повреждая ногу.       — Нет-       — Нет, нет, нет…!       Он кричит от боли, держась дрожащими руками за лодышку. Юноша кое-как поднимается, смотря наверх, — на огромный камень, летящий прямо на него.

***

      Он беспокойно дышит, вдыхая в себя как можно больше воздуха, сразу же садясь на кровать. Юноша надрывно кашляет, закрывая рот рукой. Его приступ не длится слишком долго, — всего несколько секунд.       Он жив. Это сон, просто сон…       Это всё не правда..!       Парень вытирает тыльной стороной ладони, согнутой в кулак, свои мокрые глаза, стирая и свою влажную щёку.       В какой уже раз ему снятся такие сны? Сколько ещё он будет ворочаться в ночи, спотыкаясь об усмешки его собственного разума? Джорджа не любят сейчас, и не полюбят никогда. Ему нужно это признать, выцарапать у себя на груди, прямо над сердцем, чтобы рана саднила, напоминая о своём предназначении.       Он смеётся у себя в палате, сидя на кровати своих мёртвых знакомых. Ему кажется это уморительным. Нервно посмеиваясь, Джордж обнимает себя, имитируя чужие объятия. Но он сразу же отбрасывает их. Ему ужасно противно ощущение чужих рук. Он хочет сдиреть кожу на запястьях, лишь бы эти чёртовы синяки — напоминания об ужасном, пропали. Но в то же время они ему нужны, чтобы не забывать, что с ним случилось.       Он не может больше спать на своей кровати, не имеет возможности терпеть воспоминания, что выстреливают в голову, эхом разнося все их памятные события. Джорджу кажется это не правильным. Что он сделал не так? Он слушался, всегда делал то, о чём попросят. Так что не так? Почему люди его бросают?       Ему так больно от этих мыслей. Неприятно. Грустно. Постоянно текут слёзы, они падают на белую ткань, растворяются и исчезают. Они щекочут щёку, когда стекают по ней вниз, к подбородку.       Джордж уже так устал от них, от покрасневших глаз и постоянного насморка. Но сделать ничего не может.       Дни идут медленно. Джордж не может больше находиться наедине со своими глупыми мыслями и он заставляет себя спать, накрываясь одеялом с головой, чтобы чёртово солнце не светило прямо в глаза. Медсёстры ругаются на него за это, твердят, что у него есть и своя кровать, но ему плевать.       Ему надоедают ежедневные процедуры: взятие крови, обед и важность гигиены. Джордж начинает пропускать это всё, находясь в кровати все дни. Постепенно он начинает привыкать к двадцатичасовому сну.       Он ест всё меньше, откладывая еду на подносе на потом, окунаясь в приключения в своём сне. Его жизнь начинает постепенно перетекать в фантазии, он погружается в них с головой, забывая реальность.       Сколько Джордж уже спит? День? Два?       Он переворачивается на другой бок, удивляясь заплесневевшей еде на подносе. Он хмурится.       Почему его не унесли?       Ему перестали приносить еду?       — « Ну и ладно! — думает он, назло закрывая глаза вновь. — Больно нужны мне ваши овощи… »       Хочется спать.       Джордж забывается в своей новой лживой фантазии.