Несостыковки

После жизни с Кавехом, олицетворением творческого хаоса, аль-Хайтама мало что могло удивить. Его вообще редко что удивляло, ведь во всех явлениях рано или поздно находилась причинно-следственная связь, так уж устроен мир. Вернее, был устроен… Пока Кавех не решил уйти. День до этого странного происшествия почти ничем не отличался от других: аль-Хайтам занимался научной деятельностью, а Кавех его донимал, как сумеречная птица, скучавшая на жёрдочке в позолоченной клетке. Но чего не знал Кавех, так это того, что объектом для исследования аль-Хайтама являлся он сам. Кавех, как и предсказывал аль-Хайтам, приготовил ужин на двоих, но назвал это раздельной трапезой за одним столом и не спешил брать в руки ложку. Аль-Хайтам вместо обычного недовольства с аппетитом проглатывал зеленоватый суп и закусывал шаурмой-развалюхой. Кавех наблюдал за ним, вскинув бровь. – Вкусно, – заявил аль-Хайтам, – что-то добавил? Новая специя? – Повтори? – Твои кулинарные навыки разительно улучшились на этой неделе. Помогла моя поваренная книга? – Пф! «Двести простых рецептов лесного рейнджера»?! Я к ней и пальцем не притронулся, я не твоя домохозяйка. – Но ты по собственной воле приготовил нам ужин. Вкусный ужин, как я уже заметил… – Если ты повторишь эту насмешку в третий раз, этот вкусный ужин окажется на твоём лице. – Повтори? – Аль-Хайтам стянул с головы наушники и отложил их на подлокотник, уставившись на Кавеха взглядом пустынного стервятника. В их препираниях всегда существовала нечёткая грань, за которую Кавех, как явно нежеланный гость дома, переступать раньше не решался… Но всё однажды кончается, особенно терпение. – Я сказал… – Кавех помрачнел, взялся за тарелку и без колебаний плеснул нетронутым супом соседу в лицо. – И сделал. Кавех выбежал из-за стола и хлопнул дверью так, что бедная картина с мондштадтской мельницей свалилась со стены. «Вполне логично. Когда слова теряют вес, в ход идёт насилие», – думал аль-Хайтам, пока суп стекал с его носа и щёк, пачкая одежду и диван, но одного он не мог понять: почему Кавех дождался, чтобы суп остыл? Помывшись в своей комнате и утерев лицо, Хайтам направился обратно в зал, чтобы убрать со стола и почитать перед сном в одиночестве, но столкнулся с Кавехом в дверях. Кавех, на удивление, намеревался просить прощения. Расчёты снова подвели аль-Хайтама. – Я перегнул палку, – признал Кавех, – как твой гость, да ещё и задержавшийся, кажется, на целую вечность, я должен… – Платить арендную плату вовремя? У Кавеха мигом пропало желание извиняться. Он толкнул аль-Хайтама в грудь, крикнув убийственную комбинацию из ругательств и хотел убежать к себе, но его схватили за руку. – Как ты меня назвал? – аль-Хайтам крепко держал запястье Кавеха, не позволяя отдалиться ни на шаг. – Горячий тиран? – Горбатый чёртов ишак! – Кавех бездумно ломал выстроенные когда-то границы, двигая эксперимент аль-Хайтама вперёд, – ты из-за наушников своих оглох в конец?! Пусти. – Зачем? По-моему, ты не хочешь уходить, иначе бы сразу применил самый подлый приём в твоём арсенале, но ты стоишь и не дёргаешься, будто моя рука находится там, где должна. Кавех остолбенел, переживая лишь о том, как бы аль-Хайтам не почувствовал бешеный пульс по его руке. – Думаешь, что можешь предугадать любые мои действия, м? – сказал Кавех, злобно улыбнувшись. Аль-Хайтам смотрел ему прямо в глаза, не моргая, как будто эксперимент вот-вот завершится успехом, а пропустить нужный момент никак нельзя, но лучше бы глаза его были закрыты. Кавех применил секретный прием, заставший аль-Хайтама врасплох – он поцеловал его в губы. Эффект это возымело мгновенный. Хватка на запястье Кавеха ослабла, он тут же высвободился и отпрянул от соседа, гневно морща лоб. Но в глазах Кавеха виднелась жажда продолжения, он не спешил уходить, стоял, сжав кулаки и ждал реакции своей жертвы, у которой, по всей видимости, сломался мозг. – О, – Кавех наконец почувствовал собственное превосходство, – даже совершенные машины однажды ломаются, правда? Человеческий фактор! – А ты можешь… – Кавех впервые слышал аль-Хайтама таким тихим и… неуверенным. – Можешь это повторить? Кавех осторожно приблизился к аль-Хайтаму, ожидая подвоха, но сосед был недвижим. Они оказались так близко, что видны были только глаза. Кавеха завлекало в дюны пустыни маленькое закатное солнце, умиравшее в зрачках аль-Хайтама. Второй поцелуй не стал таким же резким, злым, нет, Кавех медленно коснулся чужих губ и нежно поцеловал их, но никакого ответа не получил. – Я со статуей что-ли целуюсь? – по-доброму усмехнулся Кавех. – А что я должен делать? Кавех рассмеялся громче и, отбросив прежние страхи, положил ладонь аль-Хайтама себе на талию. – Расслабь рот, – Кавех тянулся за третьим поцелуем, – не закрывай, а отвечай… В следующую секунду аль-Хайтама пронзило необъяснимое чувство внизу живота. Возможно, это бушевала шаурма, а возможно, страшное нечто вселилось в тело и захватывало контроль. Рука аль-Хайтама своевольно зарылась в спутанные волосы Кавеха, а собственный язык вступил в предательский танец с чужим. Разум аль-Хайтама был совершенно точно захвачен демоном, джином или того похуже… Той уничтожающей рациональность сущностью, которую бесстрашные романтики называют «любовью». Аль-Хайтам потерялся в её хаосе. Он повалил Кавеха на не высохший диван и стянул его рубашку, оголив плечо, которое безумно захотелось укусить… – Стоп! – заволновался Кавех, – Остановись, Хайтам. Хаос желаний замер, возвращая сознанию руль. – Ты первым это начал, – выдохнул аль-Хайтам, зависнув над Кавехом. – Я не думал, что мы зайдём так далеко, – Кавех выполз из-под Хайтама и присел, обняв себя за плечи. Остатки разума в аль-Хайтаме твердили, что всякое напряжение нужно вовремя снимать, то есть прямо здесь и сейчас, или это не разум, а всё тот же демон, чьё имя нельзя называть в учёных кругах, шептал на ухо? Кавех вскочил с дивана, спиной ощутив ладонь одичавшего соседа, и испуганно обернулся. – Спокойной ночи, – выдал Кавех, прежде чем поспешно спрятаться в своей комнате и запереть дверь так, чтоб всем было хорошо слышно, включая демона. Аль-Хайтам упал лицом в подушку, пропахшую ароматом Кавеха, втянул медово-розовый запах и застонал от невыносимого напряжения в штанах. Совершенно забывшись, аль-Хайтам опустил руку вниз и начал массировать себя. – Кавех… – шептал в подушку не то аль-Хайтам, не то демон в нём, – чем же ты моешь свои непослушные волосы? Одной рукой Хайтам сжимал подушку, другой – член, но потом уселся поудобнее, спустил штаны и раздвинул ноги пошире, возбудившись ещё сильнее. Только кончив себе на живот, аль-Хайтам осознал, что он в беспамятстве надрачивал за столом, где они с Кавехом каждое утро и вечер вместе принимали пищу. Правда, мысль эта не отвращала, а, наоборот, будоражила. Не хотелось лишь быть пойманным Кавехом в таком непристойном положении, и аль-Хайтам со скоростью света вытер улики и пронёсся к себе в комнату. Со стола так никто и не убрал.

***

Следующим утром аль-Хайтам завтракал один, среди грязных тарелок. Сначала он посчитал, что Кавех как обычно проспит до обеда, но потом заметил отсутствие его обуви у входной двери, в тысячный раз прокрутил воспоминания о вчерашнем вечере и допил последний глоток кофе, чтобы пойти и постучаться к Кавеху. Дверь оказалась не заперта. Аль-Хайтам заглянул внутрь: слабый свет не проснувшегося до конца солнца освещал пустоту. Кровать заправлена, что не похоже на Кавеха, книги стоят ровненько на полках, что как раз очень похоже на Кавеха, а на столике лежит клочок бумаги, письмо для аль-Хайтама, которое тот ринулся читать:

«Спасибо за гостеприимство. Всю мору, что я задолжал, оставил в мешочке под подушкой. Больше тебе не придётся терпеть мое присутствие и выходить из зоны комфорта из-за моих причуд.

Счастья тебе и процветания,

Кавех»

Аль-Хайтама слегка развеселил кривой почерк с загогулинами, и он побежал одеваться, не имея ни малейшего интереса к мешочку с морой, которого могло и вовсе не существовать. «Кавех, Кавех… – размышлял аль-Хайтам, надевая плащ, – Разве тебе есть куда идти? Для начала, загляну в академию». Когда нелюдимый секретарь стал подходить с расспросами почти к каждому встречному, да и снимая при этом любимые наушники, народ вокруг заволновался, не случилась ли в Сумеру очередная катастрофа. Может быть и случилась, ведь аль-Хайтам… Влюбился. Эта мысль вонзилась в мозг неожиданно, частично нейтрализуя двигательную нервную систему, заставляя аль-Хайтама опереться о перила на площадке перед академией. Вдох-выдох, вдох, затянувшийся выдох, слишком короткий вдох – аль-Хайтам впервые не мог справиться со своим дыханием – выдох. Наверху, под ногами и с обеих сторон света аль-Хайтам видел небо, ясное, как глаза Кавеха, дождись заката – и не надо искать. Со священного древа видно горы других стран, голубое свечение леса грибов, бесконечные джунгли, реки, водопады и неправильно собранную палатку под склонившимся к воде деревом. Тот, кто её соорудил, думал о красоте, а не практичности, вплетая цветы и парочку ярких перьев между тонких веток… «О, бездомный архитектор, зачем оставил ты уютный кров?», – напевал себе под нос аль-Хайтам, спускаясь с вершины мудрости в низины леса Авидья, в «изначальный мрак сознания», где истину искали лишь спятившие мудрецы. Таким аль-Хайтама видела половина академии, но ему не было до этого дела. Каждый безумен по-своему. До палатки, заметной любому хищнику и разбойнику, которых пришлось разгонять по пути, аль-Хайтам добрался к закату. Кавех теперь был повсюду, в небе, на спинках листьев, в отражении вод и прямо здесь, перед глазами, но аль-Хайтам пока сохранял привычную разумность. – И это по-твоему палатка? – заговорил аль-Хайтам с задницей, торчавшей из веточного домика. На удивление, ему ответили криком: – Я в процессе создания шедевра! – Кавех выполз наружу и поднял глаза на лесного гостя, – Э-э… И что ты здесь забыл? – У меня к тебе тот же вопрос, – аль-Хайтам скрестил руки и саркастично улыбнулся. Кавех встал на ноги и скопировал позу аль-Хайтама. – Я провожу полевые исследования, – твердо ответил Кавех, вскинув подбородок. – И что же ты исследуешь в лесах, где от архитектуры только начальный ресурс – древесина? – О, поверь, здесь можно получить гораздо больше знаний, чем кажется. Вот, например, проблема моей работы звучит так: «как далеко в лес нужно убежать, чтобы дотошный секретарь академии никогда в жизни тебя не нашёл?» Кавех взмахнул рукой, его глаз бога засиял, а перед аль-Хайтамом выросла стена из зеленого света, оградившая лагерь архитектора, как тайный и неприкосновенный сад. Аль–Хайтам заинтригованно улыбнулся, отступив на несколько шагов назад, ведь свет так же остр, как меч, уж это он знал по собственному опыту. – Прозрачные стены остановят материю, но не звук, – заумничал аль-Хайтам, – а поддержание подобной проекции истратит твои силы примерно за десять минут. Бессмысленная трата энергии Мехрака, ведь говорить я всё ещё… – Вот, что бывает, когда разум встречается с чувствами и проигрывает, – перебил его Кавех, сжимая чудо-чемоданчик в руках, – этого я и боялся. Аль-Хайтама поймали с поличным. Ринуться на поиски соседа, которого вообще-то раньше еле терпел – очевидный признак одержимости и непростительный просчёт, но секретарь не спешил признавать поражение. Он вспышкой света переместился сквозь стену и подхватил Кавеха за талию. – Какие чувства? Мехрак чуть не зарядил аль-Хайтаму по лицу, но тот успел извернуться так, что даже выхватил чемоданчик и быстро отключил его. Кавех и Мехрак запищали синхронно. – Не прикидывайся идиотом, – закричал Кавех, отскочив от навязчивого уже-не-соседа, – всё равно не поумнеешь! Аль-Хайтам не уловил логики такого высказывания и замер, в ожидании более адекватного продолжения. – И чего уставился?! – взбесился Кавех, – что, правда, не понимаешь? Ну и какое мне дело? Сколько бы я не старался тебе объяснить понятия «иррациональные», ничего не проходило через твою толстую лобную долю. – Кавех обнял себя и повернулся спиной к аль-Хайтаму. Закат упал на плечи. – Не получится и сейчас. Уходи, аль-Хайтам. Подул ветер. Духота дня сменилась прохладой, аль-Хайтам заметил, как стало легче дышать, как в лучах уходящего солнца волосы Кавеха блестели, словно плавленное золото, не оторвать глаз. – Что это за чувство, Кавех? – сердце аль-Хайтама забилось необъяснимо быстро, – назови слово. Кавех взглянул через плечо на совсем размякшего друга и тяжело вздохнул. Небо кровоточило, теряя последний свет. – Любовь, – сказал Кавех, – это слово – любовь. Она… Она приходит в разных обличиях. Одних вдохновляет, других возвышает к недоступным небесам, а кого-то сводит с ума, переламывая внутренности. Человеческий фактор номер два, – Кавех показал аль-Хайтаму язык и снова отвернулся. – Звучит проблематично… – задумался аль-Хайтам. Он делал маленькие шаги, ближе и ближе подбираясь к беспечному Кавеху. – А то! –… Но на все сложные вещи лишь требуется больше времени. – Кавех насупился и недовольно замотал головой. Ещё минута вместе, и они обречены. Аль-Хайтам, как всегда, не слышал Кавеха, не мог постичь простую истину – любовь для него смертельна. Она разобьёт его личность на сотни осколков, перевернёт сознание вверх дном и оставит погибать. Столкновение абсолюта рациональности с неконтролируемой волной эмоций – что может быть хуже? – Ты ведь сам на себя не похож, Хайтам… – жалобно протянул Кавех и обессилено уткнулся в плечо подошедшему уже вплотную Хайтаму. О, как давно Кавех мечтал об этом сексуально оголенном участке тела… И зачем секретарю так одеваться? – Я знал, – заговорил аль-Хайтам, – что позволить тебе остаться в моём доме – было рискованным решением даже для такого учёного, как я. Но я больше не вижу пути назад, Кавех. Эксперименты нужно доводить до конца. – Даже если потом мы сами себя не узнаем? – Не думал, что ты так дорожишь моим «занудством», – улыбнулся аль-Хайтам. – Ты готов вернуться домой? Кавех всплеснул руками и уселся на листья пальмы, служившие спальным местом в его палатке. – Слишком поздно идти пешком до города, – выдохнул он, – не хочу, чтобы из каких-нибудь кустов на меня выпрыгнул дикий кабан или тигр. Я остаюсь здесь. Аль-Хайтам и не надеялся, что будет просто. Это же Кавех, его полная противоположность, но каково быть Кавехом? Видеть повсюду прекрасное и ценить чувства выше разума? Аль-Хайтам пытался узнать на практике. – Тогда мой плащ побудет одеялом, которое ты конечно же забыл взять, – сказал он, накинув плащ на Кавеха сверху. – Нашим одеялом, – уточнил Кавех и бросил тяжелый взгляд на аль-Хайтама, мол, откажешься – пеняй на себя. – Нашим, – впервые в жизни согласился аль-Хайтам, чем вызвал у Кавеха всплеск радости, и тут же попал в плен его худ. рук (худых или художественных – аль-Хайтаму уже трудно думалось), но кто в здравом уме станет противиться такому плену? Спать на земле холодно и жёстко, таков факт, только этой звёздной ночью аль-Хайтаму было до невозможности удобно сопеть в исцелованную шею Кавеха и мять спиной огромные листья.

Этой звёздной ночью Аль-Хайтаму снился сон…

Незнакомец исполнял для него танец, в одеждах, прозрачнее родниковой воды. Его лицо скрывала расшитая золотом вуаль, и лишь глаза ярко светились на солнце, заливавшем песчаный дворец. Танцор смотрел прямо на аль-Хайтама, который никак не мог расслабиться, хотя лежал на пурпурных подушках и красных шелках. С каждым взмахом рук танцор поднимал ветер, колыхавший занавески и знамена, висевшие между колоннами, с каждым поворотом живота звенели подвески на голубоватом платье, и кроме этой музыки аль-Хайтам ничего не слышал. Танцор завораживал и утягивал за собой в бесконечные воды, где от шагов его на глади распускались розовые падисары, враставшие и в сердце единственного зрителя, Алого Короля… – Как твоё имя, мальчик? – раздался голос короля, – Я желаю видеть твой танец вечно, ибо не могу и вспомнить, как провёл полжизни без твоего искусства. Танцор поклонился королю, его глаза сузились от улыбки. – Узнав моё имя, вы навсегда станете моим повелителем, ваше высочество, – аль-Хайтам жалел, что движения губ танцора были не видны сквозь вуаль, – но вместе с этим… – Неужели не являюсь я уже по праву повелителем всех и вся в моем же царстве? – не выдержал аль-Хайтам, – Ну же, назови своё имя или я придумаю его сам. Занавески снова всколыхнулись, а колонны обвились лозой, когда танцор беспрепятственно приблизился к королю, непозволительно близко для обычного смертного, и склонился над его ухом, чтобы прошептать: «Ка~вех, мой повелитель». Слова его прозвучали словно заклинание, что призвало песчаную бурю, затмившую взгляд аль-Хайтама, и только глаза Кавеха пробивались через завесу пыли, как две великие кровавые звезды, а вкрадчивый голос эхом звучал в ушах: «и отныне жизнь твоя в моих руках, запомни, с судьбой играть – себе дороже, о, прекрасный аль-Ахмар»… – Просыпайся, Хайтам! Дворец среди песков рассыпался в прах, уступив место влажным сумерским джунглям, но глаза на аль-Хайтама смотрели всё те же, чарующие и обжигающие… – Я к тебе обращаюсь, аль-Хайтам! – Кавех никак не мог освободиться из чересчур крепких объятий царя снов, – отпусти, я хочу… Хочу в туалет!!! Аль-Хайтам опустил свои ещё тяжелые веки, сжал бока Кавеха крепче и поцеловал его в декольте на груди, а потом зашептал, обольстительно улыбаясь: – Ты, оказывается, красиво танцуешь, Ка~вех?