Ничего не заканчивается

— А говорил, что бросил. — Да я одну всего. Тут надо. Балконная дверь открылась незаметно, так что Саша едва не подпрыгнул и не выронил телефон из рук. Этот номер не записан у него в контактах — он почему-то помнит его наизусть, хотя до переезда в общежитие ни разу по нему не звонил, просто так вышло. — Тебе там коллекторы звонят, что ли? — Тома улыбается, но будто осторожно, будто понимает, что звонок особенный. Стоит, не сняв куртку — видимо, только пришла и заметила не до конца закрытую балконную дверь. — Почти. Тут скорее я в роли коллектора, — хмыкает Саша, вбивая номер и нажимая кнопку вызова. Обычно, когда он звонит ему, старается делать это не при свидетелях, но прятать что-то настолько сокровенное от откинувшейся спиной о дверной проём Томы не хочется. В трубке раздаётся несколько долгих гудков, а затем механический голос сообщает: «Абонент не отвечает. Пожалуйста, перезвоните позднее». — Не берут? — хмурится Тома. Сходу считывает его выражение лица и понимает, что что-то не так. — Он никогда не берёт трубку, — пожимает плечами Саша и блокирует телефон, оборачиваясь спиной к окну и прислоняясь затылком к холодному стеклу. Теперь остаётся только ждать. — Как думаешь, если приземляться — это на землю, то прислоняться — это на слона? Тома подвисает на секунду и смеётся скорее от неожиданности. И у неё снова это сложное лицо. Саша искренне считает это выражение лица забавным, когда она берёт небольшую паузу перед тем как спросить что-то, что считает неуместным. Она на секунду поднимает взгляд вверх и вправо, будто что-то пытается вспомнить, и всё-таки начинает: — Это твой… — вопрос она так и не заканчивает. Должно быть, отчаянного мыслительного процесса по поводу этой моральной дилеммы хватило на то, чтобы обозначить вопрос, но не озвучить до конца. — Не-а, это не отец, — мотает он головой и проверяет телефон. СМСки пока нет, но Саша точно знает, что она придёт в ближайшее время. Если Михаил Юрьевич ещё жив, конечно. Михаил Юрьевич — вообще странный человек. Никогда не говорит по телефону, из каш ест только гречневую и только из одной и той же тарелки, встаёт ровно в 08:14 без будильника, вместо прощания говорит «Умрите» и весь день занимается не пойми чем. Саша поначалу подозревал, что у него что-то вроде старческой деменции, но память у него была отличная и в целом вёл он себя нормально. Ну почти. Михаил Юрьевич жил в дальней комнате, прямо около ванной, сколько Саша себя помнил. И он отчего-то уверен, что он всё ещё живёт там. В этой комнате он был лишь однажды, поэтому воображение долгое время рисовало максимально противоречивые картинки в зависимости от возраста и настроения. В детстве он его как-то побаивался. Вечно хмурый, с неаккуратной бородой, в каком-то тряпье. С соседями общался лишь в случае крайней нужны. Как-то раз, сидя на общей кухне, он жевал свою гречку из синей тарелки, потом вдруг повёл плечами и сказал: — Заебало, перестрелять бы весь район и самому бы застрелиться. Потом поднялся со стула, под охуевшие взгляды помыл свою тарелку и ушёл во двор. Так что лет до десяти Саша представлял его комнату, как чёрную каморку с заклеенными газетами окнами, грубым полом и единственной лампочкой Ильича под потолком. Или наоборот как огромное помещение с грудами костей, горящей бочкой посередине и пентаграммами на стенах, хотя Саша и слова «пентаграмма» тогда не знал. Потом детская фантазия поутихла, когда появилась Юля со своими тройняшками и пришлось резко повзрослеть. Теперь между забегами до продуктового и сидением с малявками Михаил Юрьевич воспринимался только как странноватый, немного дикий и вечно бухтящий старик. Страха он больше не вызывал, но какой-либо симпатии — тоже. — Всё, Шур, спасибо тебе, — вздыхает взмыленная, только прилетевшая с вечерней смены Юля, опираясь о дверной косяк и кивая на мелких. — Иди поспи, я там тебе черешни принесла. Сил на ответный кивок Саша не находит, так что последний раз кидает взгляд на три кроватки, занимавшие почти всё место в комнатке Юли, и поднимается с места. — А этот там всё ещё лежит, что ли? — вскидывает брови Юля, подходя ко окну и приваливаясь к подоконнику. Юля тут, по их меркам, недавно, так что ещё не привыкла к тому, что каждый вечер, как только на город опускается темнота, Михаил Юрьевич выходит во двор, ложится прямо на землю и лежит так пару часов. Просто лежит и всё. Саша даже не уверен, моргает ли он там. И дышит ли. — Ага, — отвечает Саша, потирая сонные глаза. — Может, Ленина пародирует? Его больше удивляет не валяющийся на улице мужик, а стоящая перед ним девушка, херачащая на трёх работах, которая по ночам, если не выпадет ночная смена, сидит за учебниками по истории и английскому языку — хочет на заочку поступить через пару лет, когда дети подрастут. Наверное, если бы не она, он бы точно сошёл с ума. Просто когда у тебя есть хоть какая-то ответственность за кого-то, это немного приземляет, и у тебя нет выбора — нельзя терять рассудок. И за монотонными, однообразными действиями время летит быстрее. — Может, ему помощь какая нужна? — хмурится Юля, а на лице всё равно будто не появляется морщин. Саша точно не знает, сколько ей лет, но вряд ли больше восемнадцати. Должно быть, она его старше всего лет на пять, а то и меньше. Знает только, что будь он сам старше, точно бы в неё влюбился, примерно как ребёнок влюбляется в воспитательницу в детском саду. Просто сейчас не до того совсем. — Я могу у него спросить, если тебе так будет спокойнее, — он снова подтаскивает к костяшкам рукава свитера, из которого давно было вырос, просто Юля его раскроила и перешила. Специально сделала рукава подлиннее и пришила резинки. Она, конечно, знатно охуела, когда застала его в ванной враскорячку, пытающегося дотянутся марлей до лопаток. В итоге из них получился отличный тандем. Саша по возможности следит за мелкими, когда не в школе, а Юля зашивает, обрабатывает и перевязывает, когда он не может сделать этого сам. И да, она предлагала обратиться в полицию. И да, он по детской наивности умолял её этого не делать, потому что тогда бы его забрали в какой-нибудь детский дом, а там, наверное, всё гораздо хуже. Он, честно говоря, вообще понятия не имел, как там, но узнавать желанием не горел. Так и жили. Вечерние сумерки в мае прохладные и немного ветреные, так что натянутые по кончики пальцев рукава даже к месту. На улице уже почти никого нет — район не сильно благополучный, и домой всех загоняют пораньше. Кроме него, естественно. К четырнадцати годам мать уже почти махнула на него рукой. А что с него взять? На службы не ходит, на юриста отказался поступать, тырит в магазине всё, что не приколочено, огрызается, подрался за год уже дважды. Даром, что учится на отлично и олимпиадник. Соседям в глаза стыдно посмотреть из-за этого оборвыша. Михаил Юрьевич лежит на своём привычном месте — на земле у песочницы. Даже не вздрагивает на шум шагов. — Михаил Юрьевич, — начинает Саша и не особо понимает, что говорить. «Вам нужна помощь?», «У вас всё в порядке?» — а чего тогда только сейчас интересуется? Столько лет лежал, и не трогал его никто. И тут на тебе. Поэтому Саша тоже запрокидывает голову в небо и спрашивает то, что ему действительно было бы интересно узнать: — Куда вы постоянно смотрите? Извините, если я этим вопросом вас как-то обидел, просто мне правда очень интересно. — В небо, — отвечает Михаил Юрьевич, и Саша про себя отмечает — всё-таки моргает. — Это я понял… — задумчиво тянет он. — Вам это просто нравится? Или вы чего-то ждёте, или… — Не чего-то, а кого-то, — грубо перебивает он и хлопает по месту возле себя. Саша послушно опускается рядом. — И кого? — Инопланетян. В голове тут же красными вспышками мелькают вопросы «Своих ждёшь, значит?», «А вы знаете, что, по рассказам, делают инопланетяне с теми, кого забирают?», «И чё, давно прилетали в последний раз?», «Так саентологи были правы?». Ну просто потому что ему четырнадцать и он, как бы Саша ни пытался это отрицать, зол. На всех вокруг, на себя, на весь мир. Потому что он не в тёплой комнате смотрит СТС, пока родители сидят на кухне под вино и беседуют… о чём вообще родители друг с другом разговаривают? А сидит здесь с престарелым соседом, затирающим ему про НЛО. Если бы не наступающие белые ночи и на улице была бы нормально видна луна, он бы точно завыл. Иногда ему кажется, что он здесь единственный в своём уме. Даже Юля пусть и союзник, но будто не от мира сего. Будто и не видит, что здесь всё в грязи, или видит, но не хочет об этом говорить. А Саше поговорить об этом с кем-то нужно. В школе о его ситуации, разумеется, все знают, и относятся все с пониманием. Наверное, пик был тогда, когда одноклассники, будто сговорившись, как солдаты, переоделись в раздевалке перед физрой за пять минут и очень незаметно слиняли оттуда, давая ему самому спокойно переодеться. В первые пару раз Саша даже не заметил, просто порадовался тому, как ему подфартило, а потом только обнаружил, что это стало происходить каждый раз. Он всегда или менял форму на спортивную в туалете, или опаздывал на урок на пару минут, приходя в раздевалку позже всех. Просто как-то раз заговорился и зашёл туда со всеми, а потом максимально топорно что-то напиздел, почему ему нужно задержаться. После этого его стали запускать в раздевалку одного, даже кто-то на стрёме стоял, чтобы никто посторонний не вломился, хотя это уже было лишнее. Даже на диспансеризации ко всем врачам, где надо было обнажать хоть какой-то участок тела, его запускали одного отдельно ото всех, а Стёпа — самый дипломатичный и миловидный — в своей манере легко и крайне убедительно объяснял врачам такую заминку. Что самое интересное, шрамы и новые раны у врачей не вызывали никаких вопросов. Жалоб нет — зови следующего в очереди. И несмотря на всё, поговорить про этот пиздец было не с кем. Он не имел особых проблем с доверием, в каком-то смысле даже наоборот — в отсутствие возможности обсуждать насущные проблемы дома он тянул всё в школу. Но как только он открывал рот, чтобы наконец всё вывалить — как он устал, как ему больно, как страшно, — горло пережимала невидимая рука. Саша знал, что его поддержат, что его не бросят так и никто не будет над ним издеваться — в школе его не то что не чморили, оглядываясь назад, он понимает, что даже пользовался популярностью, — но он просто… не мог. Не мог тянуть в эту грязь и других. И, несмотря на роящиеся в голове ехидные подколки, обижать странного Михаила Юрьевича ему не хотелось. Саша правда старается быть лучше, чем ему предлагают обстоятельства. Вдруг это когда-нибудь закончится, а он уже погряз в этом болоте по подбородок и не сможет выбраться или ещё хуже — уже не захочет. — И как долго вы их ждёте? — Лет сорок. Я не засекал. Разговор на этом был, очевидно, закончен, так что Саша поднимается на ноги и медленно бредёт в квартиру обратно, чтобы сообщить Юле, что Михаил Юрьевич жив-здоров. В каком-то смысле. Юлю он обнаруживает уже спящей, так что в голову закрадывается другая идея. Он, осторожно переступая через особо скрипящие доски и то и дело оборачиваясь, крадётся к дальней комнате, той, что у ванной, и аккуратно толкает дверь. В комнате пахнет ладаном и старым одеялом. В углу виниловый проигрыватель с пластинкой, на которой такой слой пыли, что и названия не разобрать. Кровать больше похожа на больничную койку с металлическим изголовьем и без матраса, просто на сетку брошено какое-то полотенце. Шкафов нет, а вся комната по периметру заставлена книгами, хотя Саша ни разу не заставал Михаила Юрьевича за чтением. Но самое странное, что он замечает, — горшок с гарденией прямо по центру комнаты. Цветущей гарденией. Такой белый аккуратный цветок. Неужели ему хватает нервов и энтузиазма ухаживать за этим капризным растением? Сухость оно не любит, сильную влажность — тоже. Летом опрыскивай её, зимой под ультрафиолет подставляй. А уж заставить её цвести в домашних условиях — это вообще высший пилотаж. Это абсолютно не вяжется с грубоватым мужиком, высматривающим в небе инопланетян. Саша тут же захлопывает дверь и плетётся обратно в комнату. Мать, наверное, уже вернулась с работы. И да, действительно вернулась. И завуч ей всё-таки позвонила. Самое обидное, что Саша даже не был в него так уж влюблён. И он в Сашу, наверное, тоже, хотя как знать. Просто ему так хотелось почувствовать хоть что-то, похожее на небезразличие к нему, может, даже любовь, что было как-то… ну всё равно. У него было много друзей, у него была Юля — настоящий союзник, — но Саше всё казалось, что его так-то никто и не любил. А хотелось, чтобы всё было не так. И навязывать себя никому не хотелось, и девать себя было некуда. Кому он такой нужен-то? Ему говорили, что он очень даже симпатичный, что у него красивые глаза и волосы мягкие. Но вот всё остальное хромало — он сам видел в мутном зеркале ванной, пока отмывался. А тут Стёпа из параллельного — весёлый, вдумчивый, и глаза у него тоже красивые, чернющие. И он гладил по голове, целовал лоб и не лез под свитер, потому что знал, что это чересчур. Видимо, действительно был влюблён. А завуч по воспитательной работе была новая. Из администрации школы давно перестали звонить ему домой. Не потому что это было бесполезно, как обычно бывает в неблагополучных семьях, где родители не стесняясь шлют учителей нахуй. А потому что все знали — на следующий день Саша, скорее всего, не придёт. А эта не знала. И Саша её не винит. — Ну и чего ты снова пришёл? — фыркает Михаил Юрьевич, даже не поворачивая головы в сторону. Сашу трясёт. Будить Юлю он не стал, справился в этот раз своими силами и кое-как доковылял сюда. — Кажется, меня выгнали, — неестественно спокойным голосом произносит он, и только сейчас до него доходит — идти некуда. Если бы спина не болела так сильно, он бы тоже лёг на землю высматривать инопланетян. Дай бог заберут отсюда и всё. Всё равно деваться некуда. — Было так больно, так больно… Я не понимаю… я же хороший человек, — тормоза отказывают окончательно, и словесный поток уже не остановить. — Я же хороший, да? Почему всё… вот так? Михаил Юрьевич меланхолично пожимает плечами. — Что мне делать? На какую-то секунду ему кажется, что он ответит что-то в духе «Пусть все сдохнут». Он вообще часто что-то такое говорит, если вообще открывает рот. Для него смерти пожелать — всё равно что поздороваться. Никто уже и внимания не обращает. Только Юлю забыли в своё время предупредить. — Жди. — Чего? — Инопланетян. Саша едва не стонет от бессилия. А чего он, собственно, ожидал? — Или сам иди искать. — Я, наверное, пойду, — вздыхает Саша и уже собирается подняться, но Михаил Юрьевич продолжает: — Какой ты там класс заканчиваешь? — Одиннадцатый. — Вот и здорово. Отстреляешься — только не застрелись — и полетишь своих инопланетян искать. — Инопланетян не существует. — Ну и дураки тогда, — пожимает он плечами. — Пусть все сдохнут. А ты живи. И съебись отсюда наконец. И Саша прекрасно понимает, что это не абстрактное «отсюда» — это из этой квартиры, из этого города, из сраного лимба, в котором ему не повезло родиться. — Эй, всё в порядке? — Томин голос слышен будто через толщу воды, и Саша на секунду вздрагивает. И понимает, что нашёл. И Юлю, и Марго, и Вову, и Тому и много кого ещё. — Кому звонил-то? Холод балкона немного отрезвляет, но он всё ещё не может поверить, что это всё по-настоящему. Подумать только. — Ну-ну, — хмурится Тома, делая пару шагов вперёд, обхватывая его плечи полами куртки и утыкаясь острым подбородком прямо в «I love NY» на толстовке. Она всегда очень тёплая, и это уже помогает окончательно прийти в себя. — Да там с днём рождения кое-кого поздравить, но он не разговаривает по телефону, просто через несколько минут после звонка шлёт СМСку, — отвечает Саша и понимает, что улыбается, как слабоумный. Хотя его вроде и таким любят. Телефон пиликает в руках, и Саша тут же открывает сообщение с неизвестного номера. 19:42 «В этом году тоже не прилетели».