Ничего не заканчивается

— Не, ну бухта Носок — это разъёб, я считаю. Тома делает вид, что ничего не слышала. Господи, неужели они были такие же? Они тоже так громко матерились, а преподаватели тактично не замечали? Какой ужас. — Осторожно! Метр от края, не забыли? — повышает голос Тома, пока сердце пропускает удар, а перед глазами пролетает потенциальная уголовка. Никита демонстративно аккуратно отходит от скалы под смешки одногруппников. Иногда у Томы в голове мелькает мысль, что с её манией контроля и пунктиком на безопасность ехать преподавателем на остров Средний было таким себе решением, но обратный билет у неё только на третье июля, а до этого дня ещё жить и жить. «Дожить и дожить», — поправляет себя Тома. Господи боже, как на этих скалах никто не убился в её время? Они же мокрые, скользкие от мха, а внизу под ними метров двадцать таких же скал. И ладно скалы. Способов умереть или хотя бы серьезно покалечиться здесь великое множество — перевернуться на лодке, утонуть, замерзнуть насмерть, съесть не тот гриб и отравиться, быть задушенным преподавателем в порыве ярости, в конце концов. Последняя участь сейчас грозит Никите, потому что тот снова подошел к самому краю и сел, весело болтая ногами и показывая пальцами «пис», пока Аня фотографирует его со всех возможных ракурсов. — Вагин! — Да всё-всё, ухожу, — хихикая, произносит Никита и поднимается с места. Тома может только порадоваться тому, что такому идиоту досталась такая же идиотская фамилия. Ох, не повезёт же его будущей жене… Продолжая жалеть гипотетическую жену Никиты, Тома ведёт группу дальше по бухте Ноговица, неизменно именуемой теперь бухтой Носок. Собственно, сама бухта и похожа по форме на носок, поэтому и назвали её «Ноговица» по образу и подобию рукавицы — им это в своё время преподаватели тоже рассказывали, только Носком её тогда никто не обозвал. Кто ж знал, что славный титул Ноговицы будет стёрт из исторической памяти по воле первокурсника Никиты Вагина. Вагин с ударением на а — так его окрестили в первый же день. Потрепанный двор жилого корпуса встречает их тишиной и слабо ощутимым запахом тушёнки. Причём далеко не факт, что на обед будет тушёнка. Просто её запах впитался в старые стены так прочно, что мерещится теперь из каждого угла. Только завидев жилой корпус, толпа студентов начинает галдеть и абсолютно незаметно, потихоньку отступать в сторону входа. — На этом пока всё, — кивает Тома, понимая, что продолжать экскурсию нет никакого смысла. Искры и сердечки в глазах студентов стремительно сдают позиции тушёнке. «Обожрётесь вы этой тушёнкой, ещё смотреть на неё не сможете потом», — думает Тома. — Встречаемся здесь же в полчетвёртого уже одетые и собранные. Сколько же воды утекло, подумать только. Казалось бы, ещё недавно сами тут носились, распутывали ламинарию, рисовали талломы, матерясь себе под нос. Господи боже. Справа раздаётся мерный стук молотков и скрипение пилы, щепки летят во все стороны. В старых корпусах, конечно, есть своё очарование, но ничто не длится вечно. Группа Никиты Вагина (с ударением на а) — последняя группа, которая проведет беломорскую практику в старых корпусах. Следующая группа приедет только через год и заселится в новые, чистые домики. Там будут новые кровати, пол без трещин, туалеты с канализацией, даже лампочки энергосберегающие. Все будет новое, а маркерные надписи, сделанные дрожащей рукой в темноте, и криво вырезанные тупым ножом инициалы останутся памятью в пепле костров, уже совсем скоро разгорящихся на острове Средний. Даже окна им поставят пластиковые, без сквозняков и не издающие по ночам такие шорохи, что уезжаешь с практики постаревшим явно не на месяц, а как минимум на пару лет. И чем они это заслужили? По части вещей Тома была очень сентиментальна, но даже её чувствительность не выдерживала этой пытки. — Александр Дмитриевич, смотрите! — выбегает Никита из-за угла, на вытянутых руках неся рыбу. Толпа практикантов со звонким улюлюканьем несется за ним. — Голыми руками поймал! Хотя что-то остаётся неизменным. За Дробашом до сих пор студенты носятся толпами, будто у него на лбу бегущей строкой написано «автомат даром». Сам Дробаш, тем временем, высовывается из проема ещё не застекленного окна нового корпуса. Субтитры на его лбу сейчас говорят не про халявную пятёрку, а скорее что-то вроде «сказочный долбоеб». — Вагин, верните корюшку на место, у неё нерест в самом разгаре, — устало вздыхает Дробаш, рукавом протирая лоб от пота и случайно задевая молотком раму. — Когда вы её поймать успели? Вы же в корпус шли. — Ну так свернули, — улыбается Вагин во все тридцать два. «Ага», — думает Тома, — «на кривую дорожку». Рыбу, слава богу, отпускают нереститься обратно, пусть Тома и сомневается, что после такой психологической травмы бедной корюшке удастся настроиться на романтический вайб. Пол на веранде привычно скрипит под ногами. Тома заходит туда, придерживая дверь Саше — у того руки заняты двумя кружками. — Можешь себе представить, что после нас этой веранды уже не будет? — произносит Саша, плюхаясь рядом на скамейку, когда малышню всё-таки удается загнать в комнаты после обеда. Какие же они всё-таки ещё дети. Работа со студентами ей больше напоминает будни вожатого детского лагеря, а этим людям уже можно алкоголь покупать и кредиты брать. — Честно, не могу. Я вообще представляла, как через тысячи лет, когда люди покинут Землю, эта веранда будет стоять тут одна. Типа Стоунхенджа не будет, пирамид не будет, а вот эта хреновина останется. — Я бы пошёл дальше, — хмыкает Саша, — планеты не будет, только эта развалюха болтается в космосе. Вместо чайника. Наконец-то можно немного выдохнуть. Вроде всего первый день практики, а Тома здесь как будто месяц. Солнце палит нещадно, в воздухе стойкий запах прелой травы и старого дерева. Дробаш откидывается на спинку скамьи и потягивается, пальцами придерживая рукава. Делает этого скорее по мышечной памяти и чтобы в случае чего не объяснять не слишком близким знакомым происхождение своих шрамов. — Не знаю, что делать с Вагиным, — признается Тома. — М? — задумчиво переспрашивает Дробаш, приоткрывая один глаз. — Просто наказание какое-то. — А ничего не надо делать, — пожимает он плечами и опускает руки обратно. Тома ловит взглядом полоску от загара у основания шеи — он здесь уже две недели, работает над статьей и параллельно за спасибо помогает с новым корпусом. Загар ему идёт. Волосы выгорели на кончиках и на макушке, а ресницы стали совсем белыми. Как же Тома скучала. — Будем надеяться, что он убьется пораньше и нам не придётся возиться с ним целый месяц. — Александр Дмитриевич! — делано возмущенно произносит Тома, стараясь, насколько это возможно, не поддаться порыву заржать. — У тебя отлично получается укоризненный педагогический голос. — Вы ведь даже не подумали, куда мы будем прятать труп. — Съедим, — пожимает плечами. — Что? — смеётся он в ответ на уже вполне серьезно охуевший взгляд. — Ты-то только приехала, а я уже заебался есть одну тушёнку. Держусь изо всех сил, чтобы не вгрызться тебе в руку. — И слава богу. Дробаш, тем временем, разворачивается на скамейке и плюхается головой Томе на колени. Кончики волос щекочут кожу, а веки начинают понемногу тяжелеть. Дневной зной по-прежнему давит на виски и Тома откидывается назад, прислоняясь к прохладной стене и прикрывая глаза. Удивительно, как всего один человек может перевернуть жизнь с ног на голову. Всего-навсего человек, такой же из плоти и крови, с линией загара по шее, с дрожащими ресницами и в футболке с длинным рукавом в плюс двадцать шесть. Всё будет хорошо. Всё уже хорошо. Да, Никита Вагин — редкостный дуралей, но Ян же как-то умудрился дожить до своих лет, до него Никите в плане отсутствия мозгов как до луны, так что Тома делает ставку на максимум пару сломанных костей. В конечном итоге, если вспомнить, чем она сама занималась на своей первой полевой практике, то впору усомниться в собственной смертности. Дробаш щурится от яркого света — луч солнца бьёт ему прямо в глаза, но вставать и прятаться в тени навеса он не спешит. Тоже соскучился. Полоска от загара на шее почему-то не дает Томе покоя, и она тянется к ней, чтобы легко провести пальцами прямо по границе. Дробаш вздрагивает от щекотки, тут же прижимает подбородок к шее и подтягивает плечи к ушам. — Эй, мне же щекотно, — морщится он, все же прикладывая усилие, чтобы расслабиться. — Терпи, — на это Саша ловко перехватывает её руку, подносит ко рту и не больно, но ощутимо кусает запястье. — Эй! — Терпи, — передразнивает он. — Я же говорил, держусь из последних сил. Тома кидает взгляд на кружку. Пар из неё не идёт — значит, можно пить. Кипяток в такую жару не лезет. Но стоит только отпить глоток, как становится ясно, почему пара нет. И не было, скорее всего, вовсе. — Это что, компот? — Ага, — Дробаш тоже открывает глаза. — Новая веранда — новый напиток, — отшучивается он. — В столовой чай закончился, придётся давиться этим загадочным варевом, — в голосе мелькает еле заметная вина, как будто в закончившемся чае повинен персонально он. Хотя если учесть, что Саша маринуется здесь уже две недели, и вспомнить, в каких совершенно не физиологических количествах он его пьет, можно и в самом деле предположить, что частично вина лежит на нём. — Блин, — вздыхает Тома и делает ещё один глоток на пробу. — А вообще неплохо. Интересно, из чего он. — Надеюсь, не из тушёнки. — Боже, какой ужас. Надо будет напомнить Владимиру Львовичу про чай, когда поплывет на материк.

***

— Тамара Артёмовна, у нас ЧП, — запыхавшаяся Аня появляется в дверном проёме, когда Тома начала начала проваливаться в беспокойный, дневной сон — в такой, после которого не можешь продрать веки и понять, где находишься и какой сейчас год. Дробаш резко принимает сидячее положение, неловко ударяясь плечом о стол и теперь потирая больное место. — Что случилось? — прокашлявшись, спрашивает Тома. — Нам второкурсники забили слив в раковинах. Что-то в этом духе Тома и ожидала, на самом деле. Когда местный вузовский активист написал Владимиру Львовичу с просьбой пустить их в гости на недельку, все отнеслись к этому по меньшей мере настороженно. Андрей — вообще хороший парень, но — как бы сформулировать — увлекающийся. На этот раз он увлёкся плаванием на байдарке и подбил ещё штук пять таких же дураков на кэмпинг в глуши Карелии. Спать под открытым небом, жечь костры и всё такое. Романтика, правда, закончилась ровно с необходимостью найти место для мытья, потому что ностальгировать по беломорской практике лучше с чистой головой и телом. Владимир Львович тогда разрешил им разбить лагерь за пределами базы и приходить помыться в раковинах в туалете. На баню не согласился — отдавать на произвол судьбы ценный ключ от бани он был не готов, та и так дышала на ладан. — Пу-пу-пу, — устало произносит Дробаш, потирая затылок. Во всех четырёх раковинах — застоялая мутная вода, даже слива не видно. Может, и хорошо, что не видно, Тома не готова узнать, чем именно они умудрились их забить. Аня виновато переминается с ноги на ногу и бегает взглядом по раковинам. — Мы можем почистить, только не знаем, где вантуз лежит, — тихо говорит она. — Я даже не уверен, что он у нас где-то есть, — отвечает Дробышевский. — Да и вантуза нам не хватит. Тут нужен фортуз, — задумчиво добавляет он, продолжая ошарашенно глазеть на четыре раковины. — Что? — переспрашивает Аня. — Не обращайте внимания, это у него нервное. Дробаш неловко посмеивается. — Не руками же нам это выгребать, в самом деле, — заключает он. Тома поднимает взгляд с раковин на зеркало. И все это в первый же день. Предел её фантазий относительно выкидонов второкурсников заканчивался на пьяном дебоше и громкой музыке. Ещё и чай закончился. Вот вам и беломорская романтика. — Хотя почему не руками? — возникает Тома. — Руками, — Аня испуганно переводит взгляд с раковин на Тому. — Просто не своими. Где там они лагерь разбили?

***

— Так и назвал её Носком, представляешь? Дробаш возмущения Томы особо не разделял. Напротив, оглушительный смех, который в безмолвном лесу звучал скорее как пушечный выстрел, выдавал совершенно обратное. Под ногами хрустит хвойный опад, солнце медленно ползёт по небу, еле-еле пробиваясь через ели и сосны. В лесу было даже прохладно, и голые щиколотки быстро покрылись мурашками. При свете дня лес не выглядел таким угрожающим, как ночью, но что-то инфернальное в нём осталось. Кажется, сейчас из-за сосны где-нибудь на краю поля зрения выглянет кто-то древний и наверняка не задумавший ничего хорошего. В нос бьёт запах сухой сосны, смешанный с соленым морем. Этот запах всегда вызывал у неё какое-то колющее, зудящее в сердце чувство ностальгии. Слишком много воспоминаний у неё связано с этим местом, и иногда, когда совершенно случайно удается поймать этот запах где-то в другом месте, за много километров от острова Средний, тело словно само переносится сюда. Где-то здесь должно быть дерево, на котором ещё совсем юный Саша высек свои инициалы. На этом же стволе через несколько лет добавились ещё две буквы — Т и Ч. — По-моему, это очень смешно, — отсмеявшись, произносит Дробаш. — Зато я знаю, кому сейчас точно будет не смешно, — продолжает Тома и прибавляет шагу. — Ещё пятнадцать минут и кое-кто по имени Андрей получит по жопе. — Не повезёт же тому, кого угораздит впасть у тебя в немилость. Ты явно недооцениваешь, насколько сурово сейчас выглядишь. — Честно говоря, понятия не имею, что им говорить, — признается Тома. Едва ли вид вчерашней студентки в паре с пусть и опытным, но довольно нервным и мирным на вид преподавателем, может заставить бойкого вузовского активиста сделать что-то против его воли. — Что я им сделаю-то? Пальцем погрожу и скажу «ай-яй-яй»? Они даже не на практике, то есть за пределами нашего влияния. — Андрей хоть и дурак, но парень неплохой. Что-нибудь придумаем на месте. В конце концов, им же нужно будет где-то мыться, — тут не поспоришь. Ничто так не вгоняет в отчаяние, как необходимость помыться. Тут хочешь не хочешь, а будешь голыми руками выгребать из слива что бы там ни застряло. — Вон и они, кстати. Действительно, вдалеке в просвете между деревьев вместе с берегом моря виднеется одинокая палатка. Тома машинально ускоряет шаг. К горлу подкатывает ком. Больше всего в работе преподавателя Тому пугали сами студенты — теперь она понимает Дробаша как никогда. Она даже сама не уверена, откуда у неё это взялось. Возможно, дело в возрасте, и будь она старше своих подопечных хотя бы лет на пятнадцать, то никаких проблем бы и не было. Просто ей подсознательно казалось странным, что вот она — просто Тома, вчерашний магистр, ещё недавно тряслась перед комиссией на защите — а тут она уже Тамара Артемовна, рассказывает всякие умные штуки вполне себе взрослым, дееспособным лбам. И они слушают, что-то за ней записывают, задают уточняющие вопросы и делают то, что она скажет. Ладно, не всегда прям делают, что она скажет, но в большинстве случаев. Пока нюансы в педагогическом деле у неё возникли только с Никитой Вагиным. Возможно, её уверенность в себе и дала трещину с его появлением. Обычно Тома, даже до смерти напуганная необходимостью вести занятия, производила на студентов какое-то гипнотическое действие, и все замолкали, стоило ей появиться в аудитории. И только Никита Вагин (с ударением на а) был способен вывести толпу студентов из этого транса. — Это что, финка? Тома резко выныривает из мыслей и останавливается. Даже не заметила, как они с Сашей подошли к самой палатке, рядом с которой в одинокую березу воткнута финка. — Зачем её в дерево-то втыкать надо было? — продолжает Дробаш, обходя палатку. — Эй, раковинозабиватели немытые, разговор есть! И только дойдя до входа в палатку, Тома понимает — что-то здесь не то. На небольшом пустыре перед лагерем стоит пластиковый раскладной стол, а на нем — бутылка «Русский стандарт», три граненых стакана и тарелка с кальмаром и маринованными огурцами. Никаких чипсов, пива, апельсинового сока и других элементов типичной студенческой тусовки. Дробаш, судя по его загруженному лицу, думает ровно о том же. Тома бросает взгляд в сторону моря, но обещанных байдарок там тоже не оказывается — только одинокая моторка, вытащенная на берег и на всякий случай привязанная к ближайшему валуну. Звук расстёгивающейся молнии заставляет тут же обернуться. Из палатки показывается сначала голова, а затем и всё тело целиком. Явно подвыпившее и раздражённое тело. — Чего? — прокашливаясь, здоровается мужик лет пятидесяти на вид. На ногах болотники, но удочек нигде не видно. Значит, не рыбаки. Тома делает шаг назад и тут же натыкается на Дробаша. Тот ойкает и отступает в сторону. — Ты кого немытым назвал, а, мудила? — допытывается мужик. Мутные глаза с почти прозрачной, светлой радужкой таращатся на них с Дробашом, и из-за яркого солнца кажется, что на них смотрят одни только точки зрачков на сплошном белке глаз. — Здрасте, — неловко здоровается Дробышевский. — Это не вам. Это нам раковины забили, и мы ругаться пришли. — Не с вами, мы перепутали, — добавляет Тома. — Попутали, это точно, — из палатки показывается второй мужчина. Он выглядит моложе первого. Сильный загар, выгоревшие волосы и потрепанная одежда делают его старше своих лет, но Тома бы сказала, что ему вряд ли больше тридцати. — Извините, мы не хотим проблем, — Дробаш быстро берет себя в руки и примирительно кивает. Тома иногда удивляется тому, насколько спокойно он выглядит в чрезвычайных ситуациях. — Мы искали другую палатку. — Вот и ищите, — отвечает первый мужик. — Вот и пойдём искать, хорошего вам отдыха, — ещё раз кивает Дробаш, быстрым движением берет Тому за руку и начинает отступать обратно в сторону леса. Мужик говорит ещё что-то невнятное, но, Тома надеется, не требующее ответа. Они торопливым шагом ретируются в лес, стараясь ни одним лишним движением не спровоцировать необходимость продолжения диалога. Всё-таки пусть лес и кажется по-своему инфернальным с культистами и ритуальными жертвоприношениями, но сейчас он выглядит куда менее опасным, чем два незнакомых мужика, явно нацеленных на хорошую уединенную попойку. — Так и запишем: перед тем как назвать кого-то немытым раковинозабивателем, надо убедиться, что это не местные алкаши, — пытается разрядить обстановку Дробаш, но у него самого руки потряхивает, и он привычным нервозным движением одёргивает рукава вниз, хотя они и без того с запасом прикрывали шрамы. — Это точно, — соглашается Тома, когда от проклятой палатки они отходят на добрых метров двадцать. — Зато, не поверишь, я теперь совершенно не боюсь разговора с Андреем. — Надо записать координаты на всякий случай. Мне, вот, скоро на конференции выступать. Хорошая эмоциональная разгрузка, — нервно посмеивается Дробаш и тут же резко оборачивается. Тома скорее чувствует, чем слышит, как сзади хрустит сухая ветка. — Эй, молодые люди! — мужик постарше возникает за их спинами из ниоткуда. Сердце падает в пятки, и кровь на секунду кристаллизуется в венах. Тома опасливо оборачивается. — А вы не местные? — Нет, — прежде чем подумать, отвечает Тома, и тут же жалеет об этом, потому что на лице мужика появляется смесь разочарования и гнева. Чувствует, как Дробаш вслепую нащупывает её запястье и обхватывает его ледяными пальцами. — А где Кулёма не знаете? Тома косится на Дробаша. Тот вопросительно кивает и, должно быть, решает, что хуже уже быть не может. — Она там дальше по берегу, — расплывчато отвечает Тома, тихо надеясь, что этого объяснения мужику хватит, но тот продолжает смотреть, явно ожидая более подробной инструкции. — Давайте выйдем к берегу, мы покажем. Мужик снова бросает что-то невнятное, но, судя по всему, утвердительное, потому что тут же разворачивается на месте и на удивление быстрым шагом направляется в сторону берега. Ничего не остаётся, кроме как послушно двинуться за ним. У палатки второй мужик все так же стоит при входе, сложив руки на груди. Сейчас Тома удивляется, как она могла подумать, что ему тридцать лет. Судя по осанке, по совсем молодым глазам без мутного налета и по тому, как он неосознанно, совсем по-мальчишески выпрямляет спину при появлении старшего товарища становится понятно, что ему вряд ли больше двадцати с небольшим. Тома бы даже предположила, что это его сын — у них удивительно похожие носы и одинаковые прозрачные глаза. — Деда навестить приехали, — вдруг разворачивается первый мужик. — Он там в Кулёме всю жизнь прожил, так и похоронили за домом. Давно не навещали могилку, даже стыдно. Должно быть, Белое море на всех действует гипнотически, потому что, дойдя до него, мужик тут же перестаёт выглядеть устрашающе. Скорее просто устало и даже меланхолично. — Соболезную, — сочувствующе кивает Дробаш, наконец отпуская Томину руку. Волны опасно близко подбираются к кроссовкам, и Тома делает шаг назад. Сегодня на море «зеркало». Мужчина помладше уходит обратно в палатку, и Тома на секунду ловит взглядом третью сгорбленную фигуру, сидящую внутри — должно быть, старший член семейства. — Вот направо, огибаете мыс, и прямо там, за бухтой, будет Кулёма, — объясняет Тома, рукой показывая направление. Мужик тут же энергично кивает. — Это за Носком, что ли? — спрашивает он, на что у Томы не фигурально глаза полезли на лоб. — Так бы и сказали сразу. Тома оборачивается на Дробаша. У того настолько напряженное лицо, что в пору было бы подумать, что рассказ о чьем-то давно почившем деде произвел на него неизгладимое впечатление. Но Тома-то знает, чем на самом деле вызвана эта реакция. — Да, за Носком, — поникшим голосом отзывается Тома, надеясь только, что её скорбный тон скроет внезапно рухнувший этимологический снобизм. Носок, так Носок. В конечном итоге они сами в свое время прозвали баню «помоечной», так что черт с ним. И с Андреем они поговорят, а он все поймёт и исправит. Никиту успокоят, потому что ему всего восемнадцать и он впервые так далеко от дома. И корпуса новые отстроят, и все будет хорошо, потому что этим все и заканчивается. А если все плохо, это значит только одно — это ещё не конец. Мужик, тем временем, видимо поддавшись сентиментальному моменту, вдруг вспоминает: — А кто вам раковины-то забил? Может, мы с ними перетрем? — Спасибо, не нужно, — тут же отказывается Тома. Андрей, конечно, мудила, но она неиронично опасается, что его действительно могут из благодарности «перетереть», а такой участи он все же не заслуживает. — Мы сами с ними перетрем Мужик тут же как-то сникает, но Дробаш без промедления находится с более гуманным способом вернуть услугу. — Вы лучше скажите, у вас нигде случайно лишний чай не завалялся?