Ничего не заканчивается

Свет в комнате приглушённый, пахнет моющими средствами и чьими-то сладкими духами. А у Енисейского руки трясутся так, что шампанского в бутылке скоро совсем не останется. — Я не могу, я не смогу, — бормочет он себе под нос привычным немного гнусавым тоном. — Как ты лекции-то ведёшь на практиках? — спрашивает Тома, параллельно ссорясь с фотографом — до начала ещё два часа, а тот уже успел надраться. Как — бог его знает, единственная открытая бутылка алкоголя сейчас в руках у Вовы, и каким образом фотографу Богдану удалось что-то из неё отхлебнуть — вопрос века. — Да меня на них не слушает никто! — Вова вскидывает голову, и в этих глазах страх и паника всего мира. — А там сколько людей — сто? И все будут смотреть на меня. Богдан на ногах стоит твёрдо и даже камеру держит крепко — талант. Говорит связно, без пауз. Как ему это удаётся? Саше, вон, стоит пробку понюхать, и уже лезет ко всем обниматься и разбрасываться невыполнимыми обещаниями. — Да и в любом случае, — продолжает Енисейский, поджимая под себя ноги и обнимая бутылку, как любимую мягкую игрушку, — я там рассказываю про одноклеточных всяких. Черви — потолок. А тут личное вообще-то. Клятва как-никак. В целом, понять его можно. Хотя на панике сейчас абсолютно все. Енисейский отставляет бутылку на кофейный столик и в который раз за десять минут достаёт из кармана уже изрядно помятую бумажку, исписанную с обеих сторон мелким, практически не читаемым почерком. На этой бумажке — буквально его исповедь и, возможно, самое честное и открытое, что он когда-либо писал и скоро должен произнести вслух. Изначально свадьбу планировали на август. Удобно, бархатный сезон — можно сразу улететь на какое-нибудь тёплое море в свадебное путешествие. Потом перенесли на начало июля. Тоже неплохо — разгар лета, дни длинные и нет печальных следов нагоняющей осени. В итоге сговорились на май, потому что «Ну не могу я столько ждать, я её с восемнадцати лет ждал». — Всё пойдёт по пизде, я уверен, — бормочет Енисейский. — Вов, это свадьба. Обязательно что-нибудь пойдёт не так, но об этом не тебе нужно переживать — мы с Сашей всё решим. Хотя частично — уже пошло. Во-первых, Богдан. Один из знакомых Яна из театрального, и взяли его только потому, что учится он на оператора и заплатят ему двумя бутылками хорошего коньяка. На этом плюсы заканчиваются. Тома отводит его в сторону, чтобы Енисейский не дай бог их не услышал — ему скоро свадебную клятву давать, он и без того почти в обмороке. Но если Богдан всего лишь надрался, то не всё так плохо. — Богдан, скажите честно, — начинает Тома. У него улыбка такая пьяная и счастливая, будто сам женится, — вы только пили? — Не понял? — он заторможенно приподнимает брови. — Ну, в смысле, — господи, как спросить-то. — Без таблеток? — брови взлетают ещё выше. — Может, травка? — А у вас есть? — хихикает Богдан, но тут же надевает маску искреннего возмущения, как только понимает, что Тома начинает всерьёз беспокоиться. — Так вот какого вы мнения о деятелях искусства. — Бога ради, — ну за что ей всё это? — Иначе с церемонии сразу в «Инвитро» сдавать мочу на вещества. — А вам зачем? — удивляется Богдан. Глазами хлопает, пока в них медленно, но верно появляется понимание. — А. Ладно, думает Тома, если камеру держит крепко, то не всё так плохо. По крайней мере, пьяный свадебный фотограф — это что-то вроде традиции. Если он всё же пьяный, а не обдолбанный. Вторая проблема — сам Ян. И будь он гостем, это ещё полбеды. Гостям Вовы можно будет сказать, что он от Леры, гостям Леры — наоборот. Но нет, если бы всё было так просто. Ян влетает в комнату весь в мыле. — Аппаратуру проверил, всё работает, — задыхаясь, произносит он. И вот, в чём, собственно, проблема. — Ебать, Белонович, — Вова наконец отрывает взгляд от смятой бумажки с клятвой, — ты же невесту затмишь. Ян выглядит великолепно. Нет, он всегда так выглядит, но сейчас это почти преступление. Спёр из костюмерной фрак, волосы зализал, бабочку купил — осталось только бокал в руку пихнуть и можно ходить по улице, представляясь Джеком Доусоном. — Я не виноват, что выгляжу, как бог, — разводит он руками, и даже это напускное возмущение смотрится слишком изящно. Не то чтобы Тома всерьёз беспокоится, что Ян своим видом затмит Леру — она уже видела её в платье, и Яну придётся очень постараться. Да и самооценка у неё такая, что едва ли бы это испортило ей праздник. Но Ян всё ещё может это устроить, потому что на праздник этот его пригласили в качестве ведущего. Бюджет на свадьбу ограниченный (всё-таки женятся два научных сотрудника), а людей позвать пришлось много — оказалось, Лерина семья — клан, не меньше. А Ян так удачно поступил на актёра, и как-то само получилось. Из-за пропущенных годов он сейчас заканчивает всего лишь второй курс, так что плата у него символическая. Но Ян только в плюсе — с одной стороны, это его первый опыт в роли ведущего, с другой — адский набор работ вчерашнего выпускника театрального, состоящий из свадебного тамады, актёра квест-комнат и аниматора на детских утренниках, он освоит раньше всех остальных. По идее, всё должно пройти хорошо. Он до ужаса харизматичный, а где харизма подкачает, там красота надкачает. И он может быть очень милым и вежливым, когда не нервничает, так что пожилых гостей он не напугает своими шутками. Только Ян нервничает. — А это что у тебя? — спрашивает он, тыкая пальцем на бумажку в Вовиных руках, и даже издалека Тома может видеть, как трясутся руки у обоих. — Завещание, — хмыкает Енисейский, отпивая ещё глоток из бутылки. — Это твоя клятва? — Это моя клятва. — Ты что, стесняешься её читать? — спрашивает Ян с искренним удивлением. Ну конечно, он-то не знает, что такое смущение. — Нет. Это слово не отражает в полной мере тот вселенский ужас, который я испытываю. Тома бросает взгляд на часы — Саша немного опаздывает, должен был быть на месте четыре минуты назад. Он едет от кондитера с тортом, благо вывоз торта планируется через несколько часов, так что опоздание это разве что ещё сильнее расшатает Вовино ментальное состояние, не больше. А оно уже расшатано так, что походит на планету Земля в первые дни после падения метеорита, так что спасать там уже нечего. Енисейский вдруг подскакивает на ноги. — Мама написала, — дрогнувшим голосом произносит он. — Они уже выехали. — Что-то они рано, — настораживается Тома, стараясь параллельно не упускать Богдана из виду. — Гости собираются к трём. — О, скоро ты познаешь все прелести моего семейства, — нервно хмыкает Вова. — Они и так не в восторге от Леры, как и от меня в целом, так что я ожидаю грандиозное представление. — Да брось, — отмахивается Ян. — Не может всё быть так плохо. — Мне кажется, гордость за меня причиняет им физическую боль. Я ожидаю какого-нибудь пиздеца. Вроде шуток про Лерины еврейские корни, или танцев на столе, или драки едой. Они обязательно сделают так, чтобы мне было за них стыдно. — Тогда мы можем их опередить, — вставляет Ян, буквально сияя, словно лампочку идеи рисовали с него. — Беру шутки про евреев, танцы на столе и драку едой на себя. Они просто не смогут меня переплюнуть. Енисейский откидывается на кресло, накрывая лицо ладонями. Тома только надеется, что чувство безысходности немного притупит панику. Дверь снова распахивается, и на пороге появляется Саша. И внезапно — не один. — На, — без приветствия выдыхает он и швыряет Вове что-то вырвиглазно фиолетовое. Енисейский ловит одной рукой, разворачивает к себе и облегчённо выдыхает. Тома всматривается в фиолетовый комок и только сейчас различает в нём Теодора — плюшевого зайца. Того самого, с которым Вова не расставался, кажется, лет с трёх и даже таскал на Белое море. — Спецом заехал, — добавляет Дробаш, делая пару шагов вперёд и опираясь руками о подлокотник Вовиного кресла. — Слава богу, у меня есть запасной комплект твоих ключей. Саша выглядит измотанным — это ещё мягко сказано, но красивым до одури. На свадебного организатора тоже решили не тратиться, так что, по традиции, его роль играют шафер и подружка невесты. Саня, вон, подорвался сегодня в пять утра, чтобы успеть скоординировать весь банкет. И на этом мы подбираемся к третьей проблеме. Лерину подружку невесты никто в глаза не видел. Нет, она исправно выполнила все свои обязанности — на ней бронь банкетного зала и трансфер до него, только на любое предложение Саши встретиться и всё вживую обсудить вместе с молодожёнами она только невразумительно отнекивалась, будто сама мысль о знакомстве с друзьями жениха была ей отвратительна. В сообщениях Ярослава всегда была крайне кратка, можно сказать — паталогически немногословна, но даже в таких куцых сообщениях опечатки были почти в каждом слове, будто пару раз пропустили через гугл-переводчик. Разговаривала только по делу, не реагировала на предложения встретиться и отказывалась даже от видео-звонков. И это было странно и не сулило ничего хорошего. — Никому ни слова об этом, — шикает Енисейский, прижимая к себе Теодора, но заметно расслабляется. Интересно, получится ли как-нибудь незаметно спрятать его в кармане костюма, чтобы во время чтения клятвы Вову не хватил удар? Но, несмотря на его предобморочное состояние, Тома никогда не видела его настолько счастливым. После предложения он первым делом позвонил Дробашу, и они очень долго о чём-то разговаривали, пока тот наконец не вернулся в комнату, улыбаясь как дурак, со словами «ОТП моего детства теперь канон». Трудно объяснить, как Енисейский преобразился. За вечным безразличием, матом и сарказмом он прятал проевшее сердце чувство одиночества. Дробаш как-то обмолвился, что Вова всегда был уверен, что он попросту не достоин любви, что он никогда в жизни не будет достаточно хорош для кого-нибудь. Особенно для кого-нибудь, вроде Леры — человека, который даже весь в грязи и в иле выглядит, как с обложки «Vogue», и чьей уверенности в себе хватило бы на четверых. Возможно, именно эта часть его личности, до боли уязвимая и желающая сделать что-то хорошее хоть для кого-нибудь, и подтолкнула его в своё время взять Сашу под опеку. А потом и Мишку, когда Дробаш из опеки вырос и, будучи младше почти на пятнадцать лет, стал для него лучшим другом и шафером на его свадьбе. И когда Лера, пока не в платье, но уже с причёской и свадебным макияжем, забегает в комнату, чтобы что-то забрать, Вова успокаивается окончательно. — Ты почти так же прекрасна, как Теодор, — зачарованно роняет он, пока она роется в сумке. С красноречием у него по-прежнему туго, зато любому можно пожелать, чтобы на них смотрели такими полными нечеловеческого обожания глазами. Лера разворачивается с не поддающимся описанию выражением лица. — Мне стоит ревновать? — смеётся она, пока Вова с красным лицом пытается переварить настолько неприличную идею в адрес плюшевого друга детства. — Яра уже приехала, я побежала её встречать. И вот он — момент истины. Кажется, им наконец выпал шанс встретиться с неуловимой Ярославой. Саша заинтересованно вскидывает голову. Поначалу такое нежелание идти на контакт он воспринял болезненно — подумал, что сморозил что-то не то или передавил, а больше всего на свете он не любит заставлять человека чувствовать себя неуютно. Ходил чернее тучи целую неделю. Потом, когда понял, что Ярослава отказывается не только от его предложения встретиться, то задачу вытащить её куда-нибудь воспринял как вызов. После пары сотен провальных попыток начал считать это локальной шуткой, звучащей как «Эй, давай встретимся на выходных, обсудим вес торта? — Я не могу, у меня болеет кот. Да, он болеет каждую неделю. Да есть у меня кот, честное-пречестное». Но, несмотря на попытки отнестись ко всей этой ситуации с юмором и долей фатализма, от тяжёлого вздоха Саша не удерживается. — Слушайте, — начинает Лера, останавливаясь в дверях. — Яра — одна из самых важных людей в моей жизни, и я хочу, чтобы вы отнеслись к ней хорошо, — Дробаш только заторможенно кивает. Он уставший настолько, что ему уже всё равно и на Ярославу, и на её фобию перед друзьями Енисейского. — Послушайте, — Лера вздыхает и, кажется, впервые не знает, что сказать. — Она очень хороший человек, с которым произошло много плохого. — Ты цитируешь Сириуса Блэка, — вставляет Ян. — Цыц. А если серьёзно, — продолжает она, — Яра бы меня убила, если бы я сказала вам раньше, потому что она этого очень стыдится, и я умоляю вас не ляпните ничего лишнего. Особенно ты, Ян. — Зависит от того, что она сделала, — хмыкает он. — А что с ней? Она убила кого-нибудь? Вышла замуж за двоюродного брата? Утопила котят? — Ян, — вздыхает Лера, с нажимом потирая лоб. — Она незрячая. Ян тут же замирает на месте с выпученными глазами. — Я попаду в ад.

***

Оказалось, в этом мире есть кто-то более пугающий, чем Лера. А это, между прочим, титул серьёзный, потому что Леру первокурсники зовут Фурией и боятся лишний раз показываться ей на глаза. Но, видимо, нет в мире баланса, поэтому такого плана люди решили держаться вместе. Когда Дробышевский впервые видит Ярославу, горло сковывает от чувства дежавю. Примерно такие же ощущения он испытывал рядом с Анной — чувство опасности и абсолютной беспомощности. Ярослава заходить в комнату отдыха не стала — сразу пошла к администраторам, чтобы что-то обсудить по поводу банкетного зала. И тот факт, что она не зашла даже поздороваться, немного его расстроил. Но одновременно с этим принёс постыдных масштабов облегчение. Потому что стоило ей появиться в поле зрения, как уставший мозг тут же накидывал на неё образ Анны, и отделаться от этого не получалось. В пальцах плотно сжата явно не дешёвая трость, сами руки болезненно тонкие, сухие. Походка такая же бесшумная, если не считать постукивание трости. И морозящий душу взгляд помутневших зрачков, практически полностью сливающихся с серыми глазами. Катаракта — зачем-то всплывает в голове. Ни к кому из гостей она не подходила, общалась либо с Лерой, либо с мужчиной, который её сопровождал, но попыток познакомиться и поговорить хоть с кем-то она не предпринимала. И свой первый разговор с ней Дробаш запомнит надолго, потому что таких масштабов стыда он не испытывал никогда в своей жизни. Впрочем, назвать это разговором можно с натяжкой. Когда его в очередной раз вызвали на кухню по какой-то ерудне, Дробашу хотелось только завыть. Сначала он воспринял это как шикарную возможность разговорить Ярославу — написал ей, что их вызывает один из администраторов. Это была неправда, но он решил, что разберётся на месте. Просто она выглядела такой грустной и одинокой, что вывести её на разговор уже стало делом чести. Какой-то частью сознания он понимал, что все люди разные и не все, как он, нуждаются в таком количестве коммуникации с себе подобными. С другой же — господи, они оба взрослые люди, и такое избегание сильно давило на нервы. В конце концов, может, он действительно сделал что-то не то? Например, отправлял неприличное количество стикеров в телеграмме, а Ярослава даже не могла их увидеть. Но эта неловкая попытка наладить контакт разбилась о суровую реальность. Ярослава на сообщение не ответила. Прочитала, но ничего писать не стала. И это было даже обидно. Так что к администратору Саша шёл загруженный, усталый и в гордом одиночестве. А ещё немного напряжённый, потому что родители Вовы пока так и не приехали. И если некоторое время назад он мог поверить в то, что поездка, которая должна была занять пятьдесят минут, в итоге затянусь на полтора часа, то спустя ещё два даже такой оптимист, как Дробаш, с трудом находил им оправдание. В общем, не думал он, что свадьба его лучшего друга превратится в такую нервотрёпку. Единственным, что его спасало, были мысли о том, что скоро с него снимут обязанности свадебного организатора, когда станет ясно, что праздник встал на свою колею и его помощь больше не нужна, и тогда он сможет спокойно выдохнуть и нажраться вусмерть. А ещё хотя бы пять минут посидеть на месте и побыть с Томой. Во всей суматохе им не удалось даже словом лишний раз перекинуться, учитывая то, что часть его обязанностей Тома взяла на себя, чтобы Дробаш к вечеру был хотя бы жив. Он нёсся по коридору, поправлял рукава и воротник, чтобы на свадебных фотографиях внезапно не появился Фредди Крюгер, и думал только о том, как вечером уложит голову к ней на колени и пролежит так вечность, потому что никакая сила в мире не заставит его встать. Ладно, возможно, не только мысль о скорой попойке сейчас держит его на плаву. Просто Дробаш внезапно ловит себя на мысли, что такого плана суета Томе безумно идёт — когда у неё появляется морщинка между бровей, голос становится твёрже, а взгляд сосредоточенней, так что даже Богдан — помилуй, господь, его душу, — внезапно трезвел под такой серьёзностью. Казалось, для неё вообще нет нерешаемой проблемы, и стоило ей спокойно кивнуть и сказать что-то вроде «Поняла, сейчас что-то придумаю», как это что-то действительно придумывалось в рекордные сроки. И это чувство спокойствия и контроля над ситуацией ни с чем не сравнить. Поэтому сейчас он поговорит с администратором, в последний раз всё перепроверит, наконец напьётся на свадьбе лучшего друга и вернётся к оплоту своего спокойствия. И будет лежать на этих коленях, пока не протрезвеет и ему не станет неловко от собственного порыва. До кухни ещё пара минут петляющих коридоров, и, когда Дробаш в очередной раз поворачивает за угол, в нос с размаху прилетает что-то твёрдое, заставляя зажмурится до звёздочек перед глазами. — Ёбана в рот, — выдыхает он, стиснув челюсти и зажав нос. Чувствует на ладони горячую влагу, а значит — разжимать нос нельзя, иначе он заляпает кровью костюм. — Глаза разуй, — не будь ему сейчас настолько больно, Саше бы и в голову не пришло сказануть что-то такое незнакомому человеку. Но он чувствует, как струйка крови щекотно бежит по запястью прямо в рукав. Глаза приходится распахнуть, чтобы взглянуть на виновника испорченного костюма. И как только до него доходит, кому он только что это ляпнул, губы сами собой автоматически добавляют: — те. У стены стоит Ярослава, потирающая лоб со слезшим при ударе тональником в точке соприкосновения с его носом. Паника тут же накрывает с головой. — О господи, простите ради бога, — выпаливает Дробаш, оглядывая её с головы до ног. — Я не хотел. Вам больно? Всё в порядке? — Администратор сказал мне, что меня никто не звал, — как ни в чём не бывало, произносит Ярослава. Наконец убирает руку от лица. Смотрит своими мутными глазами ему куда-то в район переносицы. — А, — а что говорить-то? — Но с вами всё хорошо? — спрашивает Дробаш, решив попробовать единственную стратегию, на которую сейчас способен — просто проигнорировать неудобный вопрос. Ярослава выглядит как олицетворение слова «недоумение». На лбу всё ещё красуется участок розоватой кожи, где стёрся тон. А Дробаш не может допустить, чтобы она вернулась ко всем в таком виде. Да и вообще он считает, что если что-то можно исправить за пять минут, то человеку вполне можно об этом сказать, просто чтобы избежать дальнейшей неловкости. По крайней мере, если бы ему кто-то носом стёр со лба тональник, он бы хотел, чтобы ему об этом сказали. Эту ситуацию, конечно, сложно представить, но всё же. — У вас тут подстёрлось, — он на автопилоте тянется рукой, чтобы немного подправить тон. И только в последнюю секунду понимает, что пальцы перемазаны в крови — в ту самую секунду, когда на лбу Ярославы остаётся кровавый мазок. Если Ярослава по-прежнему выглядит, как олицетворение слова «недоумение», то Дробаш — как олицетворение слова «блять». — Симба, — вырывается само собой вместе с нервным хихиканьем. «Господь, какого хуя я творю?» — пролетает в голове. Ярослава шумно и длинно выдыхает. Передёргивает плечами, аккуратно обходит его и поворачивает за угол. Это катастрофа.

***

Кровь с рук отмывается легко, а на чёрной рубашке пятна не заметны. В общем туалете никого нет, так что никто ему сейчас не помешает. Но радуется Дробышевский не этому. Он смотрит на своё лицо через зеркало, видит струйку крови, бегущую к губе и перетекающую на подбородок, и понимает, что не чувствует ничего. Мягкое, спокойное, абсолютное ничего. Ни желания содрать с себя кожу, затереть её мочалкой, лишь бы не чувствовать на ней эту тёплую, липкую субстанцию. Вообще никакой реакции. Он, конечно, понимал, что он Евгению Николаевичу платит не за функцию друга по объявлению, но это же просто магия какая-то. Полгода назад он сказал, что антидепрессанты больше не нужны, и теперь главное поддерживать ремиссию регулярными встречами, но именно в этот момент Дробаш понимает, насколько всё хорошо. Что он теперь может не спихивать вскрытия на коллег, не жмуриться, если порезался ножом, спокойно прибивать комаров, не боясь, что тот уже успел насосаться крови и на коже после удара может остаться кровавый след. Это просто магия какая-то. Кожу под носом уже начинает стягивать от запекающейся крови, а Саша просто не может не таращиться на своё отражение. Господи, как же всё хорошо. Он может спокойно на себя смотреть, прятать рубцы только чтобы избежать лишних вопросов, а не потому что от вида собственной кожи хочется содрать её с себя. Только на контрасте он начинает понимать, насколько далеко заходила его ненависть к этим следам. А ещё он на свадьбе своего лучшего друга, который впервые в жизни держит улыбку на лице дольше пяти секунд. А ещё где-то по коридорам бегает Тома и снова решает какие-то проблемы. Не может всё быть настолько хорошо, просто не может. Но впервые за долгие годы в голове не возникает мысли о том, что он ничего из этого не заслужил и скоро его обязательно настигнет кара за то, насколько ему хорошо сейчас. Хотя, возможно, завтра всё станет ещё лучше. Не факт, конечно, но ему сейчас море по колено. Он, на самом деле, давно об этом думал, заранее всё купил, но каждый раз при удобном моменте откладывал на следующий. А потом всё закрутилось с Вовиной свадьбой, и было не до этого, так что… Дверь распахивается, и в туалет вваливается Тома, держась за нос. — Ебать мы родственные души, — фыркает она, проходя к кранам и включая воду. Убирает руку от лица, и вниз тут же капает капелька крови. — Что с тобой случилось? — Я сказал незрячей «глаза разуй» и ударил её в лоб. Ради справедливости, он тут же написал ей про пятно на лбу, так что отчасти почистил карму. Но сил подойти и лично извиниться пока так и не нашёл. А сделать это надо было. С другой стороны, после этого странного происшествия Ярослава стала… не такой напряжённой, что ли. В смысле она продолжила общаться в основном с Лерой и своим молодым человеком, но парадоксально расслабилась. И, наверное, лучше просто оставить её в покое, а в отзывах на университетский онлайн-курс «Язык эффективной коммуникации» написать «херня ваш курс». Тем более что Ярославе будто действительно с лихвой хватало такой компании. Лера в её присутствии преображалась ещё больше, а уж безымянный молодой человек так и вовсе скоро шею себе свернёт оттого, что смотрит только на свою спутницу. Ладно, подходить Дробышевский ни к кому не будет. Напишет потом в телеге полотно извинений, причём вполне искренних, и попытается не вспоминать эту историю больше никогда. — Достойно, — хмыкает Тома и подробностей не требует, за что Саша ей благодарен безумно. Кровь под носом пытается убрать салфетками, чтобы не смыть вместе с ней весь макияж. И Дробаш успевает напрочь забыть про собственную кровь под носом, потому что не смотреть на Тому сейчас просто выше его сил. В её присутствии будто все тревоги и проблемы кажутся такими маленькими и незначительными. Это чувство вообще ни с чем не сравнить, разве что со стаканом прохладной воды в три часа ночи, когда внезапно просыпаешься от жажды, или лежанием вечером под тёплым пуховым одеялом, когда отопление ещё не дали, но в рамках этой кровати тебе спокойно и тепло. От одного взгляда серых сосредоточенных глаз силы берутся из ниоткуда, и всё существование сужается до одного этого мгновения. Дробышевскому уже не двадцать, но дыхание всякий раз перехватывает, как впервые. — А с тобой что произошло? — Подралась с фотографом. Но твоя история всё равно лучше. Дробаш только заторможенно кивает. Вот в жизни он не мог подумать, что ритуал отмывания крови с лица может стать таким туманящим разум опытом. Или у него уже просто крыша поехала, и всё, что касается Томы, автоматически кажется ему красивым. Кошмар, в кого он превращается. Подробности истории с фотографом он потом ещё выпытает — это что ж такое нужно вытворить, чтобы довести Тому до такого состояния. А сейчас главное — отмыть наконец нос. — Но мне не нужно ни о чём беспокоиться? — всё-таки спрашивает Дробаш, включая воду и наконец смывая кровь. — М? — В смысле Богдан ходит с таким же носом или что-то пошло не по плану? — Богдан ходит с таким же носом, и всё пошло не по плану, — кивает Тома, наконец выбрасывая окровавленные салфетки и теперь пристально рассматривая себя через зеркало. — Но необходимости отстаивать мою честь нет, если ты об этом спрашиваешь. — Как скажешь, — пожимает он плечами в ответ и легонько бодает лбом в плечо. Её способы решения проблем иногда пугают, но всё же больше восхищают.

***

С дракой Тома, конечно, немного слукавила. По факту, всё гораздо прозаичнее — Богдан навернулся со стремянки, пока устанавливал очередную камеру, и так уж вышло, что Тома в это время стремянку и держала. Но в остальном праздник шёл своим чередом. Всё было практически идеально, а о творящемся за кулисами пиздеце знать гостям совершенно необязательно. Неважно, что одну из камер Богдан клеил на двусторонний скотч, партию воздушных шариков перепутали и привезли пару десятков с надписью «С днём рождения, дедушка!» (спутник Ярославы уже сгонял в ближайший магазин «Всё для праздника»), и что им на пару с Дробашом пришлось в экстренном порядке блинной лопаткой поправлять сбившийся угол свадебного торта. Всё это было абсолютно неважно, потому что Лера с Вовой ни о чём не знали и выглядели безумно счастливыми. Не считая одного инцидента. — О, — Енисейский блокирует телефон. — Приехали. Пропустив танец молодожён, родители Вовы наконец добрались до места, опоздав всего на несколько часов. — Делаем ставки, что за спектакль мы получим, — вымученно вздыхает он и поднимается со своего места. Он даже расстроенным не выглядит — скорее смирившимся с предстоящим пиздецом. Родителей Енисейского Тома видела лишь однажды, забежав к нему домой, чтобы забрать какие-то документы. Надежда Михайловна и Лев Анатольевич как раз гостили у сына, и это был просто кошмар. За пять минут нахождения в квартире Тома получила пятнадцать придирок к своему внешнему виду, к внешнему виду Вовы, к его недописанной докторской и, конечно, к Мишке, потому что «Нет чтоб своих детей, надо ж с улицы таскать, как щенят». Сказать, что Тома выпала — это вообще ничего не сказать. Сам же Енисейский разговаривал с ними спокойно, почти уважительно, только изредка позволял себе подколки, смысл которых они не могли распознать. И зрелище это было грустное. — С тобой сходить? — Дробаш трогает его за плечо. — Давайте, — жмёт он плечами. — Чем быстрее вы поймёте, с чем придётся иметь дело, тем лучше. Так что в коридоре Надежду Михайловну и Льва Анатольевича встречает процессия из самых близких и стрессоустойчивых гостей: Дробаш с Томой, Ярослава со своим спутником, и, разумеется, сами Вова с Лерой. Енисейский выглядит так, будто уже просто молится всем богам, чтобы это закончилось поскорее. Лера — единственная, кто может спокойно смотреть им в лицо, не отрывая взгляда. Ярослава ободряюще сжимает её локоть и держит в руке бокал дорогущего красного вина — как она объяснила, без допинга она в это не впряжётся. Выглядят Надежда со Львом совершенно не примечательно: немного поплывшие от возраста лица (Надежда уже успела упрекнуть сына за свадьбу в почти сорок лет), у неё — цветастый плащ и немного несуразная старомодная причёска с редкой чёлкой, подарочный пакетик вместо сумки и прищур глуповатых глаз; у него — слишком тугая рубашка, гладко выбритое лицо и нависающий над ремнём животик. Ничего такого — самая обычная семейная пара за шестьдесят. Такие часто сидят в недорогих кафе, мило улыбаются официанту, пока грубят, и параллельно шикают на внуков «Не позорь меня». И всё идёт нормально, Надежда со Львом мило улыбаются, извиняются за опоздание, Лев даже хвалит Лерино платье, но стоит Надежде снять плащ, как улыбка тут же пропадает с Лериного лица. — Мам, сегодня не ты выходишь замуж, — Енисейский поджимает губы, смотря на до этого скрытое плащом белое платье. — Ты о чём, милый? — спрашивает Надежда, будто всерьёз не понимая, о чём речь. — У тебя есть во что переодеться? — А, ты об этом? Мне идёт, правда? — Надежда поворачивается боком, а затем спиной, показывая платье во всей красе. — Я решила, что раз это свадьба моего единственного сына, то я имею на это полное право. В коридоре тишина такая, что в ушах звенит. Только издалека через стенку доносятся какие-то смутно знакомые биты. Тома поворачивает голову в сторону Дробаша, и лицо у него такое, будто сейчас вслух спросит «Ты тоже это видишь?». У Томы в голове есть целый список худших вещей, которые можно сделать на свадьбе, и на первом месте из них, сразу после убийства кого-нибудь из гостей и попытки совращения священника — прийти в белом. Может, для Леры это не такая уж и проблема — она легко найдёт способ спрятать её на фотографии, а потом ещё и посадит за стол у туалетов. Но это всё равно плевок в лицо, попытка доказать, что никакие правила им не указ. Никто не будет истерить из-за платья, но понимание, что его родителям глубоко наплевать на все нормы, явно подпортит Енисейскому настроение. — Ладно, я понимаю, к чему это всё, — томно вздыхает Надежда, передавая мужу свой плащ. — Но мы не всегда получаем то, чего хотим. Я, вот, просила, просто умоляла не делать свадьбу в мае. Теперь всю жизнь будете маяться. Лев Анатольевич согласно кивает и устало вешает плащ на крючок. — Мне надо покурить, — вдруг произносит Ярослава после затянувшегося молчания. Отпускает Лерин локоть, делает пару шагов в сторону выхода, но, оставшись без сопровождающего, буквально через мгновение впечатывается прямо в Надежду Михайловну. Звук разбитого стекла, осколки бокала разлетаются по всему полу. А на когда-то белом платье расцветает гигантское красное пятно, будто кто-то всё же решился пырнуть её ножом.

***

В служебной комнате, кажется, стены просто картонные. Иначе Дробаш просто не может объяснить, почему музыка здесь долбит чуть ли не громче, чем в самом зале. Один из уборщиков спёр шампанское и уже лежит где-то на ступеньках, второй — убирает последствия опрокинутой Яном тарелки, так что осколки от разбитого бокала Саша сейчас собственноручно встряхивает из совка в мусорку. Вова, ради справедливости, немного повеселел. Удивительный человек. Саша только искренне надеется, что хотя бы это наконец заставит его сепарироваться. Дверь тихонько открывается. Ярослава бесшумно заходит в комнату, осторожно прикрывает за собой дверь. На её нежно-голубом платье такое же красное пятно, которое теперь бог знает чем выводить. — Только не пугайтесь, я тоже тут, — вовремя спохватывается Дробышевский. Не хватало ещё довести её до сердечного приступа. Но Ярослава даже не вздрагивает, только поворачивает голову на голос. — Александр? — Ага, — глупо кивает он, поздно понимает, что увидеть этого она не может, так что зачем-то ещё раз подтверждает: — Да я. Он всё ещё немного её побаивается. Ну неужели такому человеку, как Лера, обязательно нужно было найти подругу подстать себе, чтобы они ходили вдвоём и пугали всех вокруг своим выражением лица «Только подойди — руку откушу». Он и так в её присутствии теряется, а после инцидента в коридоре так и вовсе хочется сунуть голову в мусорку прямо к осколкам бокала. И тут в голову приходит понимание. — Вы ведь не курите, да? — Не курю, — согласно кивает она, присаживаясь на единственный в комнате стул. — Вы сделали это специально? — О чём вы? — наигранно непонимающе спрашивает она. — Я незрячая, я просто не видела, куда иду. — У вас ведь катаракта? Не может быть, чтобы вы совсем ничего не видели, — по крайней мере, на стул она села без заминки, только слегка нащупав его перед этим рукой. — Если мы уже поняли, что произошло, то оставим этот инцидент. И произносит это таким тоном, будто Дробаш стал свидетелем не испорченного платья (ценой своего собственного, кстати говоря), а как минимум ограбления ювелирного магазина. — Оу, вы, наверное, хотели побыть одни? — вдруг спохватывается Дробаш. Куда вдруг деваются все его социальные навыки, стоит ему столкнуться с такого плана человеком? Он же всегда без особого труда находил общий язык с совершенно разными людьми. Руки машинально тянутся к рукавам, чтобы подтянуть их пониже, но этот порыв он давит, как надоедливую муху. — Как сказала многоуважаемая Надежда Михайловна, мы не всегда получаем то, чего хотим, — Ярослава смотрит с выражением «Дошло наконец?». Дробаш снова кивает, уже не беспокоясь, уловила ли она это движение, и дёргается в сторону двери, но понимает, что если он хотя бы сейчас не предпримет попытку извиниться, то не сделает этого никогда. Так что резко останавливается у двери, разворачивается и скороговоркой выпаливает, не давая себе передумать: — Слушайте, мы с вами плохо начали, и я хотел… — Бога ради, только не извиняйтесь, — хмыкает Ярослава. Быстро моргает своими мутными глазами и внезапно добавляет: — Это первое, что заставило меня сегодня посмеяться от души. — Вам не нравится праздник? — Почему вы так решили? Я очень рада за Леру. И за Вову тоже. Они действительно друг друга любят. Просто… — она стопорится на полуслове. — Просто? — Дробаш давно заметил за собой суперсилу — люди часто делятся с ним чем-то личным. Вообще без причины. Может, он выглядит как кто-то, кому можно доверять, или будто он забудет о том, что ему рассказали, уже через пару минут, но факт остаётся фактом. А может, всё дело в нескольких бокалах вина, которые она успела выпить за всё время. В любом случае, дальше он нести такие откровения не собирается, поэтому почему бы не послушать? — Мы тоже планировали свадьбу в этом году, — договаривает Ярослава, — но как-то не сложилось? — почему-то выходит с вопросительной интонацией. — С Лёшей? — имя кавалера с трудом всплывает в голове. — Нет, — мотает она головой, — мы вместе всего два месяца. С бывшим женихом. А потом произошло вот это, — она небрежно обводит в воздухе свои мутные глаза, — и не срослось. Очевидно, болезнь возникла не по естественной, если так можно сказать, причине, да и катаракта — всё-таки заболевание пенсионеров. Так что скорее всего причина — травма глазного яблока. Вообще, это вполне решаемо с помощью операции, но раз она до сих пор её не сделала, то для этого причина тоже есть. В эти подробности Дробаш решает не лезть, так что комментирует то, в чём он уверен. — Вот мудак. — Он имел полное на это право, — пожимает она плечами. — Условия изменились, а жениться он собирался на совершенно другом человеке. Нельзя его в этом винить — Но сейчас, кажется, всё налаживается? Вы отличная пара, — и, насколько он может судить по этим нескольким часам, так и есть. Лёша в её присутствии едва хвостом не машет. Но Ярослава подтверждать его предположение не спешит. — Что? Вы его не любите? — В том-то и дело, что люблю. Но два месяца — это не тот срок, чтобы воспринимать всё всерьёз. Тем более с этим, — она снова обводит в воздухе свои глаза, и это движение ему до боли знакомо. Всякий раз, когда раньше приходилось упоминать в разговоре свои шрамы, он так же показывал на них пальцем, просто чтобы само слово «шрамы» не пришлось произносить вслух. — Я признался в любви меньше, чем через месяц. — Сколько вам лет? — Двадцать четыре. — Это многое объясняет, — хмыкает Ярослава. — Сначала хотела сказать, чтобы вы больше так не делали, потом поняла, что в этом, кажется, нет необходимости, — смысл этих слов доходит до сознания с трудом, и Дробаш еле удерживается от того, чтобы начать лыбится, как дурак. Но вот форма… Хотя это уже никакой роли не играет. — В любом случае, посмотрю, сколько он продержится. У людей… с дефектами… Не морщитесь так, я одна из них, мне можно так говорить, — тут же отмахивается Ярослава. — Вы даже лица моего не видите. — Не вижу, но уверена, что вы морщитесь. Так вот, у нас с этим немного сложнее. Весь этот разговор какой-то странный, до боли личный, и такое чувство, будто сковырнул давно ноющую болячку. При других обстоятельствах Саше бы и в голову не пришло так глубоко лезть в чью-то душу — сам не любит навязчиво милых людей с их «Хочешь поговорить об этом?», но почему-то сейчас ему кажется это правильным. Может, из-за осознания, накрывшего его в туалете при взгляде на собственное отражение, может — из-за неожиданной готовности самой Ярославы делиться чем-то настолько болезненным. А может из-за чувства, что стоит поделиться чем-то таким же в ответ, чтобы человек не почувствовал себя обделённым. — Не могу сказать, что наши… кхм… особенности равнозначны, но тем не менее, — он наконец отлипает от двери, делает пару шагов к стулу и присаживается перед ним на корточки. — Не пугайтесь только, — расстёгивает пуговицы на рукавах, закатывает их до локтей. Ярослава сидит спокойно и неподвижно, только быстро-быстро моргает. Значит, её зрения всё же недостаточно, чтобы разглядеть его предплечья, так что после осторожного «Можно?» и такого же осторожного ответного кивка он подцепляет её руку и укладывает на собственное запястье. — Чувствуете? В первые пару секунд Ярослава не показывает никакой реакции. Смотрит непонимающе, возможно, думает, что это всё какой-то прикол. А затем вдруг резко одёргивает руку, видимо, напоровшись на особенно грубый и крупный рубец. — Это?.. — Именно то, что вы подумали, — кивает Дробаш. — И они везде. Кроме моего лица. И на вид хуже, чем наощупь. — Извините, что я так… — Всё в порядке, — отмахивается он, поднимаясь на ноги. В конце концов, в его жизни полно куда более неловких ситуаций из-за всего этого. Боже, он даже со своими предыдущими партнёрами спал исключительно одетым, хотя все они, естественно, знали о его проблеме — скрывать такое долго просто невозможно. И сейчас он понимает, что это вызывало больше понимания, чем вопросов и подсознательного отторжения. Никто никогда не попрекал его этим, не шутил, ничего подобного, просто ему самому во всём виделся подвох. Скорее всего не было никаких уничижительных взглядов и гримас отвращения — просто он видел омерзение на лицах других, потому что оно заполняло его собственный разум полностью и бесповоротно, так что неосознанно проецировалось на всех его знакомых. — Если со мной сработало, наверняка и у вас всё получится. Потом, когда ему хватит духу, он пришлёт ей номер Евгения Николаевича. Или передаст через Леру — так будет лучше. В конце концов, каким бы романтиком он не был, единственный человек, который действительно может тебя спасти — хороший психотерапевт. — Вы удивительно уверенно судите по себе, — хмыкает Ярослава. — А я не по себе сужу. Жаль, что вы не видите, как он на вас смотрит.

***

Единственное, что чувствует Тома к концу дня — это тяжёлая, придавливающая к земле усталость. Особенно после того, как ей, в конце концов, пришлось уложить-таки Богдана спать в комнате отдыха, пока тот брыкался и бубнил что-то про упадок современной культуры. Хотя фотографии он сделал прекрасные, это нельзя отрицать. И Ян выполнил свою работу просто идеально. Под конец, правда, достал диджея, чтобы тот в сотый раз включил что-то из «Тату». И Енисейский произнёс свою клятву практически без запинки. И всего лишь два раза сказал в микрофон «сука». Правда Теодор из кармана всё же немного торчал. Время почти пять утра, и на улице уже светло, белые ночи как-никак. В руке стыренная у Яна сигарета, потому что оказалось, что за Вову она распереживалась чуть ли не больше всех. Смогла спокойно выдохнуть, только когда зал взорвался аплодисментами. На улице немного прохладно, ступеньки, на которых Тома сидит, ещё не нагрелись под майским солнцем, но из здания тихонько доносится «Я сошла с ума» — должно быть, Ян угрожал диджею ножом, — улица совсем пустая, только изредка проезжают машины, и мимо проходят две девушки, держа туфли в руках — видимо, идут домой с какой-то вечеринки. И всё это так греет душу, что покурить стало логичным завершением этой картины. — Вот ты где, — раздаётся из-за спины и тут же хлопает входная дверь. У Дробаша глаза шальные, пьяные-пьяные, хотя он выпил-то всего бокала три. Делает пару шагов, заваливаясь влево, так что ему приходится уцепиться за перила. — А ну делись, — хмыкает он, присаживаясь рядом на ступеньку, и Тома на автопилоте швыряет бычок в урну, тут же от неожиданности округляя глаза. — Ну вот. — У Яна ещё были, могу сбегать, — тут же предлагает Тома. — Ну не, — мотает он головой, и уже через секунду эта голова оказывается у Томы на коленях, а на лице появляется хитрая улыбка, будто такой исход событий он изначально тщательно спланировал. Ну что за ребёнок. Тома вплетает руку в его отросшие волосы, проходится по коже головы, и Дробаш едва не мурчит от удовольствия. Сам ладонью нашаривает свободную руку и сжимает запястье — ненавязчиво и совсем легко. Он вообще часто это делает. Почему именно эта часть тела чаще всего оказывается в заложниках, Тома не знает. Знает только, что ему это очень нравится: когда нужно привлечь её внимание, он касается именно запястья, иногда стучит по нему пальцами, когда нервничает или просто задумался, часто меряет его, обхватив большим и указательным пальцами, даже во сне за него держится. Просто очередная странная привычка, которую Тома сама всячески поощряет. А таких привычек у него много. Он любит класть голову на колени, смотря на Тому снизу вверх, чувствовать пальцы в волосах, ставить подбородок на плечо и следом хулигански тыкать холодным носом в шею, да и в целом утыкаться в шею при любом удобном случае. И иногда это сводит Тому с ума, потому что работать в таких условиях невозможно. Кто в здравом уме сможет спокойно продолжить разглядывание препарата через микроскоп, когда это взбалмошное создание появляется из ниоткуда и ни с того ни с сего прихватывает зубами выступающий шейный позвонок? — Люблю тебя ужасно, — вдруг бормочет Дробаш. Щурится от солнца, как только проснувшийся котёнок. — Разве это так ужасно? — Ты понимаешь, о чём я, — пьяно хихикает он. — И я это говорю, не потому что я пьяненький. — Тогда жду объяснений твоему такому неожиданному признанию, — смеётся Тома, но больше от нервов. Они нечасто это друг другу говорят вслух. Кажется, что для таких сильных слов всегда нужен повод. — Я просто подумал, что достаточно редко тебе об этом говорю и нужно периодически обновлять статус, — еле ворочая языком, проговаривает Дробаш. Пальцы на запястье сжимаются немного плотнее. — Так вот: я тебя люблю. — Я это знаю, — дебильная улыбка напрочь отказывается слезать с лица. И Саше действительно не нужно её о таком оповещать — она видит эти слова в каждом жесте, в каждом взгляде, в каждом «Да это просто все они дураки, а мы Д’Артаньяны» и следом «Мне кажется, Д’Артаньян звучит как-то по-армянски». — Нет, не знаешь, просто не знаешь, — он мотает головой, ёрзает и в последний момент ловит выпавший из кармана телефон. Тома только гладит его по голове, возвращает руку на своё запястье. Такой уставший, но счастливый и разморенный, лежит на холодных ступеньках огромным котом и говорит такие вещи, как ни в чём не бывало, совершенно не представляя, какое действие на неё оказывает своими словами. Монстр. — Я не хотел делать это на чужой свадьбе, негоже перетягивать на себя внимание, но если я сейчас не скажу, у меня крыша поедет, — вдруг произносит он через пару минут. — Я кольцо купил почти полгода назад. — Оно лежит в нижнем ящике твоей тумбочки. — А? Да, точно, — кивает он, сам вспомнив, где его прячет. Но тут же спохватывается: — Стоп, подожди, ты знаешь? — Знаю. И признаюсь тебе в этом только потому, что на завтра ты этого не вспомнишь. — Ещё как вспомню! Тома, ну что ты за человек такой? — он разом принимает сидячее положение. Смотрит своими огромными, слегка осоловевшими глазами почти шокированно, будто мимо только что промчался дед на дельфине. — Я хотя бы не прошу тебя принести паспорт из ящика, где прячу обручальное кольцо. Не переживай, завтра я разыграю самое убедительное удивление, которое только смогу выдать. Дробаш поизносит что-то вроде «по рукам», смешанное с тонной матерных оборотов и валится обратно на колени, тут же закрывая глаза. Переворачивается на бок и носом тычется в живот, так что сердце невольно сжимается от этого вида — сонный, до боли красивый и счастливый. И желающий быть счастливым с ней. Тома даже через ткань чувствует тепло на животе от выдыхаемого воздуха, и кажется, что оно сейчас вместо крови циркулирует по венам. И что она такого в жизни сделала, чтобы заслужить этого человека? — И я тебя тоже, — в ответ на это пальцы снова нашаривают запястье, подносят к губам и так и оставляют у лица. — Теперь я точно ничего не забуду.