Будь рядом

Эндрю закашлялся, когда пыль от очередной богом забытой коробки поднялась в воздух. Тильда сказала прибраться, дав ему разрешение на самостоятельный разбор вещей – оставить или выкинуть можно по собственному желанию. Собственно, по этой причине Эндрю уже как пять минут тупо выбрасывает всё, что находит. Иногда выпадают разные вещицы, но он не менее безжалостно отправляет их в мусорку. Альбом с фотографиями выпадает из кучи барахла очень неожиданно, с резким хлопком и новым приступом кашля. Эндрю не собирается его хранить, но зачем-то заглядывает, перелистывая один день за другим... Первое Рождество, его фотография в луже, фото брата в песочнице... А эту фотографию Эндрю помнил очень и очень хорошо: на фоне ёлки сидят два довольных белобрысых колобка и колобок побольше, с тёмными лёгкими кудряшками и маленьким крестиком на груди. Сам того не замечая, мыслями Эндрю уплыл в детство, на Рождество, лет так пятнадцать назад...

***

– Хотююю! – верещал один из близнецов, пока второй прижимал к себе плюшевого зайца. – Эндлю, не плать, – пытался успокоить его Ники, поглядывая на игрушку, которая, вообще-то, принадлежит ему. – Я Ааон! – топает ножкой малыш, и у Ники скоро самого начнётся истерика: он не так часто видит братьев, чтобы различать их, так ещё и взрослые сказали «Разбирайся сам, ты же старший». – Пласти, – вздыхает он. Но проблема остаётся нерешённой. – Эндлю, дай Аалону, пажалста, зайчика. – Неачу, – мотает головой близнец. – Ну пажалста. Он платет! – Я тозе! – дрогнули маленькие губки. Если бы Ники умел материться, то он сказал: «БЛЯТЬ». Он хмурит густые бровки и неловко хмыкает, когда Аарон, явно расстроенный этим событием, лезет к нему на колени в поисках поддержки и защиты. Они обнимаются, и Эндрю сильнее обнимает зайчика. Ну и что, что они друг друга любят? Его, вот, зайчик любит! Наверное... – Нам так весело обниматься, – вкрадчиво щебечет Хэммик. Эндрю дует губу. – Очень тепло, – продолжает он. Целует макушку. – Аалон, тебе тепло и холошо? – Хошо! – кивает тот, смотря на братца. Плечи близнеца дрожат, а зайчику передавливает шею объятиями. Эндрю больно. Им тепло и хорошо, они любятся. А его? Его не любят? Только потому что он зайку не дал? Потому что он хочет обнять игрушку? – Эндлю, будешь с нами обнимацца? – улыбается Ники, довольный своей детской манипуляцией. Он ещё не осознаёт, что делает, но главное, что хитрость срабатывает. Эндрю активно кивает, отбрасывает зайца и жмётся к братьям. Они обнимают его, гладят по макушке, обхватывают ручками и дарят своё тело. Ему не нужен зайчик. Ему нужны братики. Ники и Аарон. – Я вас люблю, шалунишки, – шепчет Ники, зацеловывая их лбы и глазки. Близнецы весело смеются и тянутся ещё и ещё, ещё и ещё. Они тоже его любят. Всем сердцем. Всей душой. Они мало его знают, но души в нём не чают. – Какие милые, – раздаётся голос Марии. – Повернитесь ко мне, я вас сфотографирую.

***

Скрипт входная дверь, и Эндрю откидывает подальше альбом. Он прячет его под кучей одеял, пледов и вещей, лишь бы пришедшие не увидели и не посчитали его сентиментальной тряпкой, любящих своих братьев. – Эндрюю, я так скучал, – щебечет Ники, прям как тогда. Его руки обнимают чужие плечи, а губы легко касаются виска, прежде чем получат ладонью. – Фу, не лезь ко мне с этим, – показушно кривится брат, но поддаётся ласковым прикосновениям. Он переводит взгляд на близнеца и отзеркаливает его улыбку. Он любит их. И они его.

Семья – это не пустой звук. Семья – это Ники и Аарон. Семья – это любовь.