За что мы (не)любим метки

«Самоуби́йство, суици́д (от лат. sui caedere «убивать себя») — преднамеренное прекращение собственной жизни, как правило, самостоятельное и добровольное. Чрезвычайно сложный этический вопрос представляет отнесение к самоубийству (либо к убийству) эвтаназии» На Фикбуке есть метка «упоминание самоубийства», вероятно, чтобы не дразнить гусей. Самое грустное, что достойного материала для изучения, написанного русскоязычными учеными по-прежнему с гулькин хрен. На запрос яндексу про самоубийство первым выпадает телефон доверия (не, спасибо, конечно). Подумала минутку, не позвонить ли, не узнать ли, как часто бывает работа у телефонных барышень. Но застеснялась отрывать людей от важного. Уж больно тема табуированная. Табу существовало не всегда. Этого почему-то не знают (или не желают знать) авторы некоторых работ, которые попались мне в инете: «Суицид всегда представлялся человеку загадочным и непостижимым явлением. В общественном сознании это — страшная тайна, «тайна, которая обыкновенно уносится на тот свет, а на этом остается лишь мертвое тело… «. Такой образ был создан в девятнадцатом веке в газетах и журналах, прозой и стихами: «взорам любопытных» представляется «обезображенный труп», с непониманием и боязнью смотрят они на «тело самоубийцы» — «основания, побудившие его лишить себя жизни, неизвестны». Что значит «всегда»??? Автор что, про харакири не слышал? Про социально одобряемый уход старых и немощных в горы\льды\леса? История не начинается с девятнадцатого века, простихоспаде. Поэтому краткая историко-географическая справка. Полное и интересное исследование по теме провел один неназываемый автор. Буду активно ссылаться и цитировать, потому что мне лично близки психологические аргументы, а уж формулировки и вовсе блеск. Есть недостаток — работа несколько устарела, ибо написана в конце прошлого века (небольшие дополнения от 2006 года буквально несколько предложений о положительной динамике с суицидом в нашей стране). Оттого и выводы, венчающие каждую главу смотрятся сейчас слишком оптимистично и очень грустно. А. Камю писал: «Есть лишь одна по-настоящему серьезная философская проблема — проблема самоубийства. Решить, стоит или не стоит жизнь того, чтобы ее прожить, — значит ответить на фундаментальный вопрос философии. Все остальное — имеет ли мир три измерения, руководствуется ли разум девятью или двенадцатью категориями — второстепенно» Если совсем издалека начать — отличие человека от животного в наличии абстрактного мышления. То есть человек может делать выводы, заключения и предположения из неполной информации. Например, полюбовавшись капелькой воды, представить, что есть огромные резервуары с ней — океаны — даже если человек их в глаза не видел и знать не знал. Когда это случилось, когда появилось? Давно. Однажды некий наш уже прямоходящий предок, при виде убиенной добычи или своего мертвого соплеменника задумался и сделал вывод — я тоже смертен, моя жизнь конечна. А уж предположение о том, что можно САМОМУ, добровольно закончить беспокойную жизнь стала прорывом. Многие посчитают спорной эту максиму, но, если существо осознало свободу выбора, оно стало человеком. Надо полагать, что тот условный человек испугался. И немедленно придумал себе бога, чтобы не было так одиноко в небытии. О древних религиях и их отношении к смерти мы знаем очень мало. Кроме знаменитой Античной эпохи. Там был период, когда самоубийство не осуждалось и даже одобрялось обществом. Условия? Непереносимое горе, тяжкий недуг, безумие, стыд. В Афинах и других городах хранились запасы яда для страждущих. Разумеется, к рабам сии свободы не имели отношения, только к полноправным гражданам. В поздней Античности самоубийство принялись осуждать, порицать, запрещать, отдавать на поношение и глумление трупы самоубийц. Ну такое себе, как по мне. Мертвому-то все равно, но публике устрашение. Такими же методами отвращали от самоубийств и позднее, с пришествием христианства. Христианство вело борьбу с самоубийствами гораздо рьянее, чем с убийствами. Мотивируя тем, что убийца может и раскаяться, а вот самоубийца уже ускользнул, зараза непослушная. Две тысячи лет в Европе, тысяча лет на просторах Евразии — немалый срок для качественной промывки мозгов. Если человеку с младенчества повторять, что он принадлежит богу, жизненный путь проложен, начало, страдания и финал в руце божьей, то у него и мысли не возникнет трепыхаться против. И да, тогда самоубийство какого-то ненормального горожанина станет тем таинственным и непостижимым, за пределами осознания (смотри цитату выше). Иудаизм и мусульманство, кстати, несколько терпимее, адепты полагают, что иногда смерть предпочтительнее страданий или бесчестья. А в индуизме и буддизме есть общее понятие о колесе сансары, о череде перерождений, о том, что надо с достоинством выносить муки новых рождений и смертей, тогда и достигнешь святости. Таким образом самоубийство становится бесполезным и вредным. Но не из страха перед карающим Богом, а из чистого рационализма. Человек, добровольно оборвавший свой путь, будет возвращен кармой обратно в такую же ситуацию, потому что он не справился. Да еще и помнить ничего не будет, это вам не фэнтези с попаданцами, а реальная реальность для верующих в такое мироустройство. С индуизмом связаны некоторые суицидные ритуалы. Во время пышных праздничных провезений изваяния Джаганнатхи на массивной колеснице истово верующие пилигримы, бывало, бросались под колеса, полагая, что такая смерть несет особую святость. Жутковатый обычай сати (самоубийство вдов) был распространен гораздо сильнее, это не единичные паломники, знаете ли. Да не всегда добровольно шли молоденькие вдовы на смерть. А ведь до сих пор практикуют, потихоньку, не публично, значит, одобряемо обществом. В Китае буддизм слился с даосизмом, непросто и небыстро, но получившееся комбо относится к смерти совершенно по-домашнему. Культ умерших предков нисколько не препятствует добровольному воссоединению и не пугает. О смерти говорят спокойно, как о непреложном факте. Есть начало и конец, что такого-то? А вот в Японии пришлый дзен буддизм не слился с родным синтоизмом, а странным образом разделил обязанности. Синтоизм отвечает за жизнь, а буддизм за смерть. Вышел там у самураев культ верной смерти. Сложный кодекс, многократно и хитро обговаривающий условия и ритуалы для самоубийства, хоть как-то сдерживал воинов от полного исчезновения. А то бы они еще в горячей юности все на мечи попрыгали бы, дабы побыстрее оказаться в лучшем из миров. Смотрите что выходит. Примерно половина человечества считает самоубийство грехом и немыслимым деянием. Противоположной точки зрения придерживаются как бы не большее количество людей. Так что нет и не было одинакового мнения о суициде. Что у нас, в России? Неназываемый писатель полагает, что христианство в наших краях прижилось так себе, некрепко, язычество пёрло из всех щелей. Соль земли русской, неграмотное крестьянство, вроде как веровало (попробуй отмахаться, когда у них мечи с огнем и в речку макают креститься), что не мешало совершать завещанные предками ритуалы, кормить домового и тэпэ. Недостаточно почтительно относились крестьяне к Богу. Злого помещика боялись больше, оттого вешались и топились мужики с завидной регулярностью, чаще по пьяни или в полном отчаянии. Бабья доля на Руси была не просто тяжкой, она была часто непереносима, вплоть до суицида. Да кто считал их, дур крестьянских? Вот в Санкт-Петербурге ежели просвещенные студенты принимались стреляться, начитавшись опасных философов, то да, замечали, били тревогу, составляли списки запрещенной литературы. Читаем Островского «Гроза» и впечатляемся. Кстати, литературно-критические битвы вокруг этой пьесы подняли градус романтизации самоубийств. В городах и среди образованной части населения, конечно же. Один из аргументов к тому, что православие вовсе не проросло накрепко в тело народное, а в послепетровские времена и вовсе стала формальностью — та легкость, с которой русские крестьяне приняли государственный атеизм и неистребимость языческого, мифологического сознания. Правда, государство взяло на себя божественные функции по распоряжению человеческими жизнями и бывало недовольно, если граждане пытались сбежать на тот свет. Надеюсь, все в курсе, что при советской власти неудавшихся самоубийц в обязательном порядке помещали в психушку? На приличный срок и достаточно тяжелые лекарства. Я плавно подобралась к литературе. И как через нее происходит освещение самоубийства. Если отбросить священные тексты, которые неграмотным пересказывали и заодно толковали священнослужители, то в сухом остатке будет не такая и большая прослойка городского, грамотного населения со свободным временем в запасе. Те, кто читал и философские трактаты, и художественные книги. С демонизацией суицида вполне справляется религиозная литература. И героическая. Хотя там частенько изображается самоубийственная самоотверженность, жертвенная гибель. Но будьте уверены, никто не назовет это самоубийством. Хуже дело обстоит с романтизацией. Или лучше? Сначала маленькое отступление для объяснения моего личного отношения к самоубийству в реальности и в литературе. Я атеист-агностик, поэтому религиозные страшилки для меня пустой звук, как и религиозные же плюшки с бонусом в виде райских кущ. Демонизацию я не одобряю, если вы поняли. Потому что в реальности не осуждаю уходящих от невыносимых страданий, физических и моральных. Но считаю, что жить надо сколь возможно долго, назло врагам, на радость маме, так сказать. Особенно, если повод для ухода — потеря смысла существования. Смысл можно найти!!! Тема близка, ибо потрогана лапкой, испытана на зубок, признана годной, но чисто в утешительном смысле (захочу и сбегу, но пока мне тут интересно). Романтизацию суицида я не одобряю еще больше, чем демонизацию. Потому что на романтизацию легко ведутся неокрепшие умы и восторженные глупыши. Первая волна началась в Новое время. Романтики поддали жару со своей любовью к мистике и смерти. Красивости пошли косяком. Самоутопленная Офелия была написана раньше (Шекспир «Гамлет), зато прерафаэлит Милле так красиво изобразил ее в воде, что каждая экзальтированная девица того времени, полагаю, грезила только о такой роскошной позе. Посмотрите в интернете, сколько там фотокосплея! Ах-ах, какое одухотворенное лицо, какие цветочки, какая вода и платье эротично намокает. Так и вспоминаются детские мстительно-обидчивые мыслишки: «Вот умру, и вы пожалеете! Буду лежать в гробу вся в принцессином платье и стильном макияже…» В детстве и ранней юности собственная смерть не кажется настоящей. Те юноши и девушки, что оставляли велеречивые записки, а после стрелялись или травились, на самом деле хотели поиграть в смерть, а не умереть на самом деле. Они бы с удовольствием поприсутствовали на своих похоронах, послушали бы горестные речи, с удовольствие посчитали бы количество рыдающих подружек, снисходительно пожалели бы родителей и так хоба! взяли бы и воскресли. Но увы. 1 Романтизация героического самоубийства. Книги (хорошие) с откровенной романтизацией самоубийства бывают только на героическую тему. Про героику я писала, что книги-фильмы о военных действиях всегда четко расставляют приоритеты — тут свои, тут чужие — подчеркивают важность миссии персонажей, напирают на чувство справедливости. Герой, попав в безвыходное положение (тяжело ранен, враги в двух шагах, попадаться живым никак нельзя, вдруг не вынесу пыток, вдруг выдам важные сведения) кончает с собой, а если есть граната, может еще хоть одного гада прихватить на тот свет. Это жертвенное самоубийство рассматривается как героизм. И совершенно справедливо. В книгах-фильмах обычно не демонстрируют вывороченные кишки, мозги на стене и прочие неаппетитные подробности, если только плохишей так покажут. Суть воздействия понимаете? Героическая смерть должна быть красива! Вот это уже романтизация. Отсюда и пафосные картины классиков, мистиков, романтиков, которые так бесили знаменитого художника, баталиста В.В. Верещагина. В девятнадцатом веке он был первым, кто сломал канон, кто стал писать честные полотна о низменной стороне жизни, а не милые лужайки с нимфами или эстетично приглаженные поля сражений. В век отсутствия кино живопись передавала в цвете визуальные образы. И романтизацию самоубийства в том числе. Вот к примеру «Чаттертон» Г. Уоллиса. Красивый бледный юноша эстетично лежит на постели. Взора горящего уже нет, но все равно образ привлекательный. Судьба у него была и вправду нескладная, талантливый поэт, он в семнадцать лет отчаялся добиться признания у публики и финансового успеха, а потому взял и отравился, вместо того, чтобы жить дальше, работать и пытаться прославиться. После смерти Чаттертон стал символом непризнанного гения. Ему посвящали стихи, пьесы и романы. В картине Генри Уоллиса суицид поэта трактуется именно сквозь призму романтических идеалов — как побег от жестокого мира, где истинный талант не востребован. Вот такую романтизацию я категорически не приемлю. Просто категорически! Все эти юношеские порывы со смертельным исходом были и будут, увы. Но зачем же добавлять привлекательности этому бессмысленному действу? Зачем толкать в ту сторону колеблющихся? Юношеский эгоизм неистребим. Возможно, это часть эволюции? Безоглядно рваться в науку, в работу, в открытия, в новые чувства. Но и в разрушительные истории тоже! Как пел незабвенный Цой: «Война — дело молодых Лекарство против морщин» Думают ли молодые о сути «лекарства»? Понимают ли, что морщин не будет, потому что умершие не стареют? Что Цой говорил о смерти? 2 Романтизация самоубийств в безвыходных ситуациях болезни и других сильных страданий. Тоже имеет место быть. В жизни бывает, хотя частенько помрачение рассудка толкает на последний шаг. А вот в книгах… кстати, сюда можно пристегнуть деликатную тему эвтаназии. Очень рекомендую книгу Г. Экстенса «Вселенная против Алекса Вудса». Начинается роман с нетривиальной сцены: семнадцатилетний Алекс задержан в Дувре, везет он с собой урну с прахом своего друга. Вся книга — флэшбек, семь лет жизни приведший к грустному дождливому дню. История необычного, одинокого ребенка, история его необычной дружбы со стариком, ветераном вьетнамской войны и поклонником Курта Воннегута. Ну и о смерти, да. Автор очень деликатно пишет про эвтаназию, скорее через переживания подростка, который вот-вот потеряет единственного друга. Повествование от первого лица, да начиная с десятилетнего возраста. Алекс обстоятельно и наивно рассказывает о мире, о людях, о своих странностях, все как я люблю, короче. Смеяться и плакать одновременно. Не помню, в этой книге или раньше, попалась мне отличная мысль про эвтаназию и огромную ответственность: как правильно определить, хочет ли человек умереть или не хочет жить? В этом и есть кардинальная разница между порывом момента и твердой решимостью. А вот что меня напрягает, так это преподнесение как нечто должного. То есть, персонаж прыгает из окна, потому что нет сил терпеть боль. И остальные персонажи, немного повздыхав, расходятся и забывают его. Вот такое отношение лучше бы к этим дурным поступкам от большой любви отнесли!!! 3 Самоубийства на почве непомерно большой любви, чаще всего неразделенной, либо запретной. Ох, тут огромное поле для романтизации и для демонизации. Авторы по-всякому изображают. Да вот хоть Шекспира нашего Вильяма взять. Ромео у него парень совершенно легкомысленный. То с одной крутил, то в Джульетту втрескался разом и навеки. А вот если бы не желание автора написать назидательную трагедию и игнорирование характера перса, который сам же и придумал? Если бы Ромео просто сильно расстроился, увидев мнимый труп Джульетты (да хоть настоящий), поплакал бы да ушел жить дальше? Ну а что, баб что ли мало? Состояние аффекта, то-сё и вот трагедия готова. Листала сиропный «девачкавый слэшик» Медины Мирай «Воскреснуть за 40 дней». Книгу успели издать. Там совершенно клишированный фикбучный сюжет со звездой класса, который берегов не видит и влюбленным в него ботаном. Ботана после признания в любви насмешками доводят до самоубийства, а потом идет мистическая ерунда с истинными. Самый махровый случай романтизации самоубийства, да еще и с хэппи-эндом. Воплощенные детские мечтульки красиво умереть, чтоб все заплакали, а потом ожить. Надеюсь в реальности никто не стал воплощать сценарий этого безобразия??? Есть отвратительная абъюзивная практика шантажировать человека своей великой любовью и угрозами самовыпила. Публичного. Еще публичные покаяния, чтение стихов на коленочках на глазах у изумленных соседей, а потом снова стояние на перилах балкона и так по кругу, пока терпелка не кончится или нога по пьяни не подломится. Что сказать, имеются мастера слова, которые пишут такие отношения именно как тяжкие вериги. А ведь есть и те, кто романтизирует, подает как должное, как истинное проявление большого чувства. Вот тут мне хочется настучать по голове йуных авторов собранием сочинений Медины Мирай. Только в юности, да от недолюбленности можно всерьез принимать ЭТО за большое и светлое чувство, а бесконечный эмоциональный шантаж за куртуазные и романтичные признания в любви. Да, гонимые меньшинства прибегают к самоубийству, как к последнему аргументу или выходу. Да, писатели пишут, но лучше бы писали жизнеутверждающую борьбу за право на любовь. Очень тонкая грань между истинной трагедией и слащавым пафосом. Шаг влево, шаг вправо, немного другая интонация, излишек канцеляритов и декларативности и все. Публицистика вместо художки. На пафос сильно падко юношество. Но публицистика устаревает быстрее, чем повзрослеет поколение, читающее ее. Причем, я имею ввиду именно художественные произведения, а не посты в соцсетях. «Повесточка» делает свое злое дело, знаете ли. Упоминания в тексте неких лиц, селебрети высшего общества, намеки на политические обстоятельства и обусловленные ими взгляды на что угодно, от свободной любви до самоубийств — все это вылетает из контекста чрезвычайно быстро. Неназываемый автор писал книгу о своих коллегах по перу, кстати. Вы в курсе, что из всех представителей творческих профессий, и так чрезмерно чувствительных, эмоциональных и т.п., литераторы самые уязвимые? Что процент самоубийств среди них всегда очень и очень велик? Писатель ведь ТВОРИТ мир, встает рядом с демиургом. А если вдохновение ушло? Если критики затюкали и назвали никчёмным? Творческий затык, отсутствие признания или признание, но НЕ ЗА ТО, что писатель считает своим достижением, потеря смысла своего существования как творца-демиурга, да мало ли еще причин чисто бытовых — от нелюбви до нового указа орла нашего дона Рэбы — и привет депрессия и сладостно-соблазнительный выход в лучший мир через окно. Это такой совет авторам — берите в персы писателя, если вы задумали выдать что-то самоубийственно прекрасное и смертельно великое. Не ошибётесь. Но маленький шанс на хэппи-энд я попрошу оставить.