Выход из зоны комфорта

      В наушниках играет мелодичная музыка. Анна глаза закрывает, когда лежит на кровати, и в голове сами по себе рисуются картины, которые не смогут ретранслировать даже камеры «Первого». В начале можно сделать небольшую дорожку, затем прыжок, — начать с тройного сальхова или двойного акселя — затем уйти во вращение, которое теперь точно получится безукоризненно, она столько после операции над ним работала, что теперь центровку не потеряет, даже если очень захочет… Но самое главное — не забыть про эмоции!..       Щербакова глаза открывает, словно ей промеж рёбер загоняют шпиль. Брови сами скатываются к переносице.       «А зачем?» — спрашивает она вдруг тогда. Ответа нет. Есть только растущее число вопросов. «Зачем эмоции? Ведь всё будет, как всегда: «брови домиком», «сплошная лирика», «одинаковые программы четвертый сезон подряд»… Сколько раз я это уже читала?»       Фанаты за её проникновенное катание поют Щербаковой оды, и пусть таких её поклонников тысячи, тысячи таких же «хейтеров» плещут ядом, припоминая чуть ли не каждый прокол: от неясного ребра на прокате Чемпионата России до того самого страдающего лица, присутствующего в каждой её программе. Сколько Аня не старается читать, слушать и верить в добрые слова, злые трогают сильнее.       Потому, что попадают в цель.       Образ — вещь, которая к фигуристу цепляется крепко. Почти навсегда; забываются титулы, звания, а характер программ остаётся в памяти истинных любителей. Камила будет вечной страдалицей из-за скандала с Олимпиадой, который, кажется, не дошёл даже до кульминации — произвольная Валиевой на прошлый сезон о том не то, что говорит. Кричит, горло рвёт. Саша навсегда запомнится «ракетой», готовой прыгнуть несколько четвертных и попытаться зайти на невообразимый пятерной лутц — даже если учесть, что сейчас у Соколовской Трусова едва тянет тройные.       Аня не осуждает ни первую, ни вторую. Потому, что сама после операции и сезона, проведенного не с коньками, а с микрофоном перед камерой, возвращается к образу ангела, девы, святой невинности и меланхолии в человеческом обличии.       Мелодия в наушниках звучит так пронзительно, что колит сердце. Аня тогда ставит на паузу. После вынимает наушники.       Хочется пробовать что-то новое. Хотя бы для того, чтоб прекратили писать, шептать и смеяться над извечной страдающей маской, не сходящей с лица Щербаковой во время прокатов. Но, вот, пробовала — летом, в шоу Авербуха. Итальянка с горячей кровью из неё вышла никакая — по крайней мере, для самой Ани.       Не успокаивают ни присланные букеты, ни теплые слова в телеграм-канале. Ане неловко на себя в юбке с разрезом смотреть, а уж эти игры со стульями…       «Какой-то разврат, а не фигурное катание» — смеются в комментариях. Аня соглашается и, сидя перед зеркалом в гримёрной в Сочи, начинает в окружении плюшевых медведей и роз плакать. Тихо.       Чтоб никто не узнал, как велика доля её вранья в лестных интервью.       Мафия жалобно мурлычет, когда с другой стороны двери, ведущей в комнату олимпийской чемпионки, стучит мама и говорит, что пора выезжать, если дочь не хочет опоздать на сапсан. Анна не хочет. Потому берет телефон почти севший и быстро — чтоб, вероятно, не передумать — отпечатывает сообщение Глейхенгаузу:       «Я бы хотела попробовать для показательных что-то новое в этом сезоне. Мне нравится, но подобную музыку лучше оставить для соревнований»       И откладывает телефон прежде, чем успеет постыдно для самой себя отредактировать сообщение в что-то из разряда: «Прекрасная мелодия, мне подходит, буду катать романы на льду». Занимает руки тем, чтоб погладить кошку. А потом, поняв, что сердце бьётся от волнения так часто, что больно, подхватывает вещи и выходит из комнаты.       Отец должен её подвести до вокзала.

***

      Самый быстрый поезд между двумя столицами ничуть не кажется быстрым; четыре часа в пути для Щербаковой превращаются в пытку.       Глейхенгауз сразу, как Анна села в машину, начал уверять, что у него уже есть прекрасная хореография — достаточно простая для фигуристки, перенесшей операцию на колено, но непростительно слабая для Олимпийской чемпионки. Аня смотрит на хиленький пример протокола, который наспех Даниил Маркович ей присылает, и поджимает губы; два тройных, один из который в каскаде с ойлером и двойным тулупом, и много-много вращений, дорожек шагов…       С таким во второй раз Олимпиаду не выиграешь. И пусть к двадцать шестому году Анна даже в планах не имеет поездки в чемпионский Милан, свой статус перед остальными фигуристами, перед фанатами и хейтерами, перед самой собой планирует подтвердить.       И явно не отсутствием четвертных, которых ни Петросян, ни Акатьева не жалеют, такое громкое звание защищается.       Хореограф так старательно Ане описывает все прелести вырисовывающейся программы, что Щербаковой со временем даже становится неловко. Когда поезд проезжает Тверь, чемпионка подумывает в принципе выключить телефон, чтоб Глейхенгауз перестал склонять к варианту, который с каждой минутой привлекает её все меньше.       Анна понимает, что сдаётся, когда пишет Илье Изяславовичу, сделавшему её звездой своих летних шоу. Спрашивает, есть ли у него время и возможность подготовить ей «показалку».       «…хочу что-нибудь новое для себя» — в конце добавляет Щербакова, чтоб ей не поставили ещё один слезоточивый танец под не менее слезоточивую музыку.       А Авербух, кажется, только её сообщения и ждёт. Сразу же отвечает, предлагает, накидывает музыку, описывает необходимый для того или иного номера инвентарь.       Аня едет на сборы в Питер. Слушает музыку громкую, ритмичную, резкую и чувствует, как дрожат от предвкушения, смешанного с ужасом, поджилки.       Ей из зоны комфорта выходить страшно. Но глаза закрывает и, борясь, рисует в голове. Четвертной, четвертной, и сердце аж заходится от воскрешения чувств и страхов, умерших после торжественного награждения в Пекине…       На её iPhone, работающий в беззвучном режиме, написывает Глейхенгауз.

***

      …Когда Камила в очередной раз падает, откатывая своего измученного «Болеро», под охи толпы, Аня понимает, что это — конец. Ей теперь ни одной оплошности не простят; звание чемпионки, к которому она стремилась, как любой спортсмен, но не так отчаянно, как зарыдавшая в какой-то миг Саша, или отчаявшаяся прямо на льду Валиева, приносит всё, заместо того забирая право на ошибку.       Она это осознаёт ещё тогда, когда Камиле аплодируют всеми трибунами. А когда на следующий день откатывает показательную ангела — с, разумеется, бровями домиком и страдающе оттопыренной губой — и падает, не свыкнувшись с весом костюма, убеждается в этом на самом деле.       Ангелы и девы Марии так не говорят, но сколько дерьма Аня прочла за сутки, её из претендентки на золото сделавшими чемпионкой…       Ей припоминают неясные рёбра, потерю центровки на вращении в произвольной. Ей припоминают падение на показательной. Ей припоминают слова о продолжении карьеры, которые не вяжутся с возросшим количеством Аниных рекламных проектов и затянувшимся периодом реабилитации.       Добавляют, что Камила — сломанная, разбитая — не падает, а продолжает катать до разрыва аорты. Саша смело ищет новое — не только в окружении, но и тренере. Лиза, которая претендовала на поездку в Пекин в запасе, вообще всех нагибает — в «пенсионные» двадцать шесть ездит на соревнования, занимает призовые наравне с юниорками, страдающими дефицитом массы тела и задержкой месячных, а на тренировках учит четвертной тулуп.       Все уверены, что, окажись они на месте Ани — не ушли бы в шоу.       А Ане иногда охота закричать.       Она, как от наркоза от операции отошла, как ступила на первую тренировку в «Хрустальный», решила, что вернётся — на сезон-другой, удачный или не очень… Это вторично, но вернётся. Но к постолимпийскому сезону не успела, громких заявлений Щербакова в принципе не любила и не умела делать, и потому многие, видать, подумали, что на этом чемпионка кончилась.       Но больше слов говорят действия. Анна вечером, ближе к девятому часу, регистрируется в отеле, а потом заказывает такси и мчится в «Звёздный лёд».       Охранник, планировавший в ближайшие полтора часа всё проверить и уйти домой, с огромным нежеланием, но Щербакову всё-таки пускает на каток. Она на скамейке шнурует коньки, и крутит в желудке от чего-то, что псевдо-авторы описывают, как наркотическую ломку. А Аня действительно себя чувствует, будто под кайфом — пустой лёд, идеально залитый перед закрытием, такой прохладный, что в свете ламп даже блестит туман…       Как кадр из фильма.       Когда Щербакова ступает за бортик и начинает раскатку, то фильм превращается в ужастик.       Телефон, заряженный в поезде, лежит на скамейке, пока в беспроводных наушниках играет на повторе музыка, названия которой Аня даже не знает — Авербух кидает скаченный «минус», записанный длинным набором английских букв. Ритм так отличается от того, что считается классикой для фигурного катания, что под такт подстраивается и сердце. Быстро. До сухости во рту, до дёргания века, которое Аня чувствует, когда пальцем чуть надавливает на глазное яблоко.       Одновременно холодно — ото льда — и жарко — от мыслей в голове. Щербакова старается в руки себя взять, когда обкатывает тренировочный лёд кругами, когда у себя спрашивает, в чём смысл её присутствия здесь, ночью, в одиночестве, когда её не видит не Авербух, ни Глейхенгауз, ни Тутберидзе.       Хотя, хочется верить, что последнее только на руку — Этери Георгиевна могла далеко не сразу понять Аниного желания показательную готовить с шоуменом. Ни понять, ни забыть, ни смириться.       Щербакова тихо себе хихикает под нос, а после сразу затихает. Весёлого мало.       Чтоб мысли лишние из головы выбить, Аня закручивается в бильман. Неразогретая в тренировке нога ощутимо тянется, вынуждая сильно прогнуться в спине, и колено возмущённо ноет, к чему чемпионке не привыкать. Глейхенгауз, если узнает, что пренебрегла растяжкой, Щербакову задушит. А ей натяжение в мышцах нравится. Но под музыку в ушах не подходит и, не разогнавшись даже как следует, она выходит из вращения и снова продолжает рисовать по периметру катка круги.       А «Звёздный лёд» тогда напоминает девятый круг Ада. Точнее, озеро Коцит.И Ане двигаться надо, чтоб в нём не погрязть.       Мелодия дерзкая, боевая, малость провокационная. Под такое в самый раз раскачивать стулья на сочинском льду. Аня пытается разбавить сама хореографию, забывая, что ей предлагал по переписке Илья Изяславич, от себя добавляет чего-то — движений руками, головой, лицом. Надо поймать посыл, идею…       По коже идут мурашки, и Щербакова предчувствует, что на моменте, где музыка стихает, подойдёт прекрасно прыжок. Пусть и рискованно, что не всегда поддается ей риттбергер, но будет красиво, очень эффектно, если удастся…       Анна заходит спиной вперёд. Собирается. От зубца отталкивается.       Хватает доли секунд, чтоб понять, что не набирается ни должной скорости, ни высоты для двух оборотов, и Щербакова срывает прыжок в «бабочку». А в наушниках — взрыв, какой должен заменить аплодисменты мнимых зрителей.       Вот же блядство.       Себя стараясь утешить, что устала, что не размялась, что просто изнервничалась, Аня продолжает катиться по льду. Уже без попыток изобрести велосипед и что-то вроде знойного выражения дерзости на своём лице. Но всё мимо; ещё, видать, по инерции, Щербакова обводит вокруг себя пируэты руками, вокруг головы, шеи, прогибается в пояснице, прокатываясь вдоль борта, делает выброс ногой…       В проёме, ведущим в раздевалки, стоит силуэт. Анна дёргается, едва не теряя равновесие ноги, на которой едет, и вздрагивает с бо́льшей силой, когда её единственный зритель отрывается от косяка.       Женя Семененко что-то говорит, но слов четких Щербакова не слышит. Она выдергивает наушники так, словно в них музыка орёт, взрывая перепонки:       –… увидеть, так это тебя.       — Что? — Щербаковой не хочется себя показывать глухнёй, но выступать в роли дуры хочется ещё меньше. Наушники в Аниных кулаках гудят, работая, когда она подъезжает к бортику.       Женя стоит на тренерском мостике. Аня замечает на его шее капельки воды после душа.       — Говорю, что много кого здесь можно было ждать, но о тебе бы подумал в последнюю очередь.       Если только вторую часть его слов услышать, то можно оскорбиться. Аня, которая от нервов слышит только то, что слышать боиться, почти успевает это сделать, вздрогнуть и убежать прочь из катка.       Но Женя наклоняет голову чуть к ней. Почти успевшая смутиться Щербакова остаётся у бортика, как пойманная за руку хулиганка.       — Я в том смысле, — добавляет Семененко. — Что, вроде, только к завтрашнему дню собирались все съезжаться.       — Да, чего дома сидеть, — брякает Анна, не находя, чего на это ещё ответить. Лёд одновременно крепок и слаб оттого, что под Щербаковой будто тает. Ей аж стыдно от себя становится, от своей реакции, которую Женя, вероятно, по слогам способен прочитать.       Если ей память не изменяла, Семененко людей видел насквозь. Особенно тех, кто себя позволял рассмотреть.       — А ты? — спрашивает Аня и ответ вспоминает ровно в тот момент, когда его вслух произносит Женя:       — Мне вечерний лёд больше всегда нравится.       «Точно» — сдерживаясь, чтоб в смущении не закрыть глаза, Щербакова кусает щёку изнутри. «Он сам мне это говорил»       Женя это сказал в Олимпийском Пекине. Когда командник был в самом разгаре, а общие планы Щербаковой и Трусовой на замену Камилы в произвольной рухнули с грохотом, сломавшего обоим фигуристок по паре рёбер. Аня тогда на износ катала, не находя времени на культурную часть программы, которая каждый день устраивалась в чемпионском общежитии, и случайная встреча с Семененко в коридоре тренировочного катка для девушки сделалась глотком чистого воздуха.       Сбегая от внимательных взглядов стюардов, которые каждое утро и вечер у спортсменов брали мазок на COVID, они несколько часов провели, гуляя. То сидели в подсобных коридорах, то убегали на улицу, к пяти олимпийским кольцам, на которые её Женя без труда подсаживал; они говорили обо всем, что игр касалось, и обо всем, что их не затрагивало.       На следующей тренировке Аня приземлила три квада. Сергей Викторович был доволен собирающейся техникой фигуристки, и только Этери Георгиевна сетовала на частые зевки Щербаковой, от которых у неё сводило челюсть.       Теперь это кажется чем-то, случившимся в прошлой жизни. Жизни, в которой, если не всё, то многое казалось беззаботным. Понимая, что молчит слишком долго, Щербакова снова качает в спешке головой:       — Да, точно…       Семененко в ответ смотрит так, что Аня взгляд его не понимает. Молчать долго странно, но и говорить что-то страшно, потому, что кажется, любое слово сейчас что-то разобьёт. И хорошо, что Женя оказывается смелее.       — Щербакова.       Она не любит, когда её по фамилии зовут, но не огрызается в тот раз. Только глаза поднимает от уровня подвески, болтающейся ниже ключиц Семененко.       — Всё нормально?       Девушка почти было честно отвечает, но прикусывает язык, вместе с тем последовательно качает головой в согласии:       — Да. Просто хочу «вкататься» в форму.       — После самолёта у тебя остались силы?       Аня его с малой толикой веселья поправляет в вещи, в которой лучше бы не делала замечаний:       — Я на сапсане.       Семененко оттого брови светлые — Аня вдруг вспоминает, как пальцем по ним проводила, смеясь на трибунах тренировочного катка — вскидывает:       — Тем более. Ты же устала.       — И что? — в ответ вскидывает брови Щербакова и только потом понимает, что лучше б ей было ответить иначе – не так трудогольно. Семененко впивает в неё выразительный взгляд, у Ани под кожей что-то начинает колоть, и она рефлекторно защищается:       — Не смотри на меня так; не поверю, что Алексей Николаевич вас не выматывает.       — Щербакова, — и снова; Семененко, кажется, напротив, её фамилию обожает. — Поехали отсюда.       Звучит, как приглашение, от которого у Ани дрожит что-то в диафрагме, но уточнить, правильно ли она Женю понимает, не может. Потому, что точно тогда под лёд провалится. Потому качает головой и чуть отъезжает от борта, чтоб до Семененко не дотянулся жар её щёк.       — Спасибо, — ограничивается вежливостью Анна, которая её лицом в грязь не ткнёт даже в случае, если она слова Жени неправильно понимает. — Но я хочу позаниматься…       — Что ставишь?       — Ещё сама не знаю, что получается, — выдыхает она и, догадываясь, что Жене до её переживаний дел не будет, порывисто возвращается к бортику.       Потому, что ему и в состоянии что-то рассказать: так было во время Олимпиады. Так происходит до сих пор.       Пар изо рта облачком выходит, когда она на выдохе Семененко доверяет свои сомнения, колебания и страхи:       — Я хочу поставить что-то новое, знаешь. Что-то непохожее на то, что катала обычно. Мне столько предлагают лирики, и она мне нравится, но… — в горле встаёт комок, который, если к завтра не рассосётся, утром может её хорошее самочувствие поставить под большой вопрос, когда Аня отводит взгляд в сторону телефона:       — Кажется, будто ни на что, кроме романтики на льду, я не способна.       Жене, наверно, от этого особенно смешно. Потому, что единственный «образ» фигуриста, который к нему привязан, это образ постоянного творца.       Семененко смелый, и уже этим он восхищает своих фанатов и многих фигуристов: Анна не то, что в числе этой группы, она в числе первых последователей. И она юноше даже завидует. До ужаса.       Руки до локтя покрыть чёрной краской? Без проблем. Перекрасить на одно выступление волосы? Запросто. На лицо наклеить отражающие наклейки, походящие на осколки зеркал? Как раз плюнуть; в этом весь Евгений Семененко — артистизмом закрывает малочисленные свои пробелы.       Ане становится тогда враз стыдно, что она с Женей поделилась тем, что для него, вероятно, не было ни разу проблемой, и, не дожидаясь ответа, совета, планирует или зайти на ещё один прыжок, или в принципе двинуть в сторону выхода. Чувствует, что горит, а летние сборы обернутся первой сложностью, предшествующей новый сезон.       Её держат за запястье. Щербакова не хочет вырываться. Послушно возвращается к Семененко.       Он тёплый.       — Ты опять желтухи начиталась, — не ясно, спрашивает Женя или утверждает. Аня, не желая молчать, отвечает в любом случае, чувствуя промеж лёгких какое-то щекотное шевеление.       — Не намеренно.       Семененко ничего не говорит. Потому, что все понимает; у него самого в ленте новостей собственное имя появляется в разных ключах. Ему, новоявленному чемпиону России, и много хорошего пишут, и извечно сравнивают с Гуменником, с которым они откатали на одинаковые — вплоть до сотых — баллы. И спрятаться от этого выйдет, только если ты не Женя Семененко.       Он тогда свои сомнения, в нём живущие более года, перебарывает и берёт девушку за обе ладони. Греет их дыханием.       Ане Щербаковой, которая «Олимпийское золото украла у подруг», ещё тяжелее. Но за руки Семененко её держит не только потому.       Жене хочется верить, что Щербакова в его руках мелко дрожит потому, что слова для неё что-то значат, а не оттого, что замёрзла:       — Я бы подумал, что ты и без меня всё, что сейчас скажу, знаешь, но, видимо, надо повторить, — в порыве она хочет качнуть головой, мол, нет, не надо, но Семененко проявляет свою настойчивость во всей красе:       — Тех, кто достигает крупных результатов, всегда будут ими потакать. У тебя за спиной три чемпионства России, мир, Олимпиада. Что ни старт — то медаль. И так на протяжении нескольких лет.       Он говорит медленно, тяжело, вынуждая вдумываться в свои слова. Аня себя на мысли ловит, что Женя ей чужую историю рассказывает, но мысль эта коротка, потому, что органы чувств все обращаются до её рук в руках Жени.       — Люди не любят чужой успех и будут делать всё, чтоб выбить из седла. И ты не должна сомневаться в себе, если всё тебя устраивает в собственном катании; кто не доволен — пусть самостоятельно ставит и катает программы.       — Фанаты — не профессиональные спортсмены, они не понимают… — отрицает Аня, но так слабо, что по её голосу кажется — чуть добавь, чуть надави, и она сломается, со всем согласится.       Женя её ломать не хочет. Потому соглашается, проводя большими пальцами по запястьям, рисуя их подушечками «браслеты». Наклоняет голову вперёд.       — Не понимают, потому и болтают, — увидь их сейчас тренеры, отправили бы на пятичасовую тренировку без пауз, вот правда… Аня стыдливо для себя, для давних своих фантазий, что умерли вместе с повесившейся на шее золотой медалью, думает, что если Женя наклонится, она не найдёт в себе сил отойти.       Женя наклоняется. Щербакова не находит в себе сил отойти.       — А, видать, те, кто болтает много, просто не понимают катания. Или не видели «Востока», «Чёрного лебедя» и второй части «Маргариты».       Лицу становится теплее, его покалывает, как мелкими иголочками. Ане не хочется уходить. Ане хочется разрыдаться. А нутро от осознания, что Женя её программы — особенно отмененные — запоминает, что эмоции, какие пыталась катать, правильно всё-таки понимает, и в самом деле плачет. Плачет красиво, тонко — со сведенными бровями и страдающим лицом.       — Спасибо, — шепчет Щербакова. Семененко ей не кивает, не говорит ничего. Только наклоняется чуть ближе так, что его губы вскользь касаются щёки Ани.       Она вспоминает, что в Пекине, после короткой программы одиночников, Женя её поцеловал куда смелее. Так, что она, почти стыдливо прячась от себя, тренеров и камер видеонаблюдения под потолком, подумала тогда, ещё до своего проката — золото уже       выиграла.       — Эксперементируй, Аня. Но не насилуй себя, — просит Семененко так искренне, как самого себя временами умоляет прекратить бояться написать прекрасной ледяной принцессе. Она кивает медленно, притираясь щекой к его щеке и не замечая даже того…       — Ты уже всё всем доказала, Щербакова.       Она кивает снова. Женя мельком снова ведёт губами вдоль её скулы, носом чует аромат духов Щербаковой — нежнейшая пятая Шанель, вечная классика. И не надо никаких экспериментов…

***

      Анна короткую и произвольную на сезон двадцать третьего — двадцать четвертого года катает под чувственную классику, чем снова вызывает всплеск самых разных реакций: от восхищённых комплиментов до цоканий языком, сопровождающихся выразительными: «Ну, у Щербаковой опять ничего нового».       Анна соглашается – да, ничего нового. Но, катая любовь на зубцах коньков, влетая в нежность с рёберных прыжков, она ни перед кем уже не чувствует себя кому-то должной или обязанной.       Семененко из подтрибунного помещения ей хлопает громче всего «Мегаспорта».