Из открыток

Мой друг однажды сказал, что хотел убить себя, когда уже был женат. Когда у него уже были дети. Он их любил, и Дану любил, я это точно знаю. И счастлив был как у людей принято. Деньги, дом, семья, отпуск дважды в год, магнитики на холодильник, но вот он сидит напротив, закрывает раскрасневшееся лицо руками, и говорит: "я больше не могу." Вспоминаю как мать, спрашивает шестнадцатилетнюю меня, почему ей говорят будто я хочу собственной смерти. Говорит мне про крышу над головой и про деньги. А я тогда Ване ничего не сказала. Молчала пока он рыдал. И рыдал ведь ни от того, что плохо, а потому что думал, что он плохой. Было бы в разы трагичнее, скажи я дальше о его похоронах, но страшнее конечно то, что лет пять наверное прошло, не меньше, а он ведь так же и живет. Счастливо. По-человечески. Всегда смотрела на таких людей как на сильных, ведь сама от трудностей бегаю. А иногда даже мысль такая мерзкая всплывает: "а вот Ваня себя не убил". Алиса мне говорила: "это ведь не причина вовсе, искать другую квартиру если тебе не нравится цвет паркета." А мне, до панического страшно было представить, что придётся смотреть на этот светло-серый пол каждый день, хоть всё остальное меня и устраивало. Мы тогда нашли другую квартиру, но и полугода там не продержались. " Умоляю, тебе всё не так". Как в дешёвых мелодрамах я всё еще слышу её голос, раздающийся где-то у затылка. В этой девушке не было изъянов, я цеплялась за неё как за последнюю возможность оставаться человеком и жить как положено. Мои родители конечно не считали, что жить с женщиной, спать с женщиной, это как положено, но я за неё держалась, ведь будь я одна, перестала бы походить на человека вовсе. Всё на свете мне казалось и нарисованным, противным и выжигающим глаза. Меня с детства тошнило от советской анимации и кто знал, что в ней мне придётся жить. Но Алиса проводила меня в этот картонный, пластилиновый мир, который вот уже казался не таким плохим, и не резал глаза, пока она была рядом. А я проводила её в свой мир. Тот мир которого нельзя коснуться, который только в голове. Медитации, космос, принятие. Новые идеологии. Хотя она и сама была профи в вопросах избегания реальности. Просто она эту реальность знала и вовремя могла притвориться её частью, а я этой способностью была обделена. Я конечно тепличная девочка. Мы купили автобус. Нам 22. На дворе почти нулевые. Я, Алиса и Дэн. Давно окончили техникумы, поработали – поняли, что не наше. Но работать пришлось. Даже подержанная маршрутка стоит денег. Родители Дэна уже были мертвы. Автокатастрофа. Мы поняли, что будет нелегко, когда зимой машина заглохла, в пустующей неделями лесополосе. Но эта история неинтересна. Всё закончилось хорошо, если хотите знать. Всё всегда кончается хорошо, и эта та истину в которую я верю. В самом деле я уже давно не бродяжничала как тогда в детстве. И сейчас в самолёте, конечно, чувствую себя как дома. Лет до тридцати у меня всё же было детство, сейчас я только-только стала человеком взрослым и рассудительным. В девяносто первом мне было, должно быть 14, моя комната в вымпелах, на них значки и награды, все мои. ПОД ЗНАМЕНЕМ ЛЕНИНА – ВПЕРЕД К МИРОВОМУ ОКТЯБРЮ. Этим наверное всё сказано. А тогда был четверг, если я правильно помню. Только время совсем не вспоминается, была ли я еще дома перед школой, или уже вернулась– не знаю. Я включила радио. На мне юбка, ровно до колен– как положено, белая блуза, поверх неё не броская вязаная жилетка, а на ней гордо красуется значок комсомола. Уже завтра значок я сниму. И вымпела, и плакаты. Буду лежать в пустой комнате. Ничего не случилось. Так скажут в школе. Ничего не случилось. В пятнадцать лет, в этой же пустой комнате я зачитаюсь Сартром, Кафкой и Камю, буду думать, что всё мне теперь понятно. Это время – моё затянувшееся младенчество. Мне нужна была философия и идеалы, чтобы не быть как родители, как брат, как всё те кого я знала, те кто жили только для того, чтобы наступило завтра, а в этом завтра– думали только про вчера. Мне всегда было сложно говорить о себе. Как только речь заходит о моей персоне, всё вдруг становится скомканным и непонятным. В этом деле, в отличии от рассказа о чужой судьбе, слишком важна последовательность и правда. В моей истории куча псилоцибиновых сюжетных дыр. К тому же – я вру. На эту иглу я подсела раньше всего, еще до краха моей первой "веры". Не знаю как я связывала пионерство, совестность и честь, с пристрастием к лицемерию и лжи, но как-то, в голове ничего не звенело. Когда мы познакомились с Дэном я представилась чужим именем и он до самого конца звал меня Варей, даже зная, что зовут меня не так. Денис Симонов – для своих Дэн, любил солнцезащитные очки, яркие рубашки и лозунг "НЕ ЛЯГУ ПОД СТИЛЯГУ". А ещё, любил мужчин. За что неоднократно получал по роже от них же. Для вида и к женщинам клеился, в основном к тем, что постарше, но, конечно, чистое кокетство да и только. Я пошла с ним на ужин к его родителям. Двухэтажная квартира, дорогущая мебель, телевизор чуть ли ни в каждой комнате. Я привыкла думать, что мы с родителями были богаты, но мы, для семьи Дэна, видно были не слишком отличимы от попрошаек в метро. И ведь он меня не предупреждал вовсе, до этого не говорил, что так живет. Нам тогда, наверное, ещё не было двадцати, или нет, даже не так. Мы второкурсники полиграфического колледжа. На районе – "печатники". В тот вечер мы об этом не говорили, или скорее не обговаривали, но сам он тогда, конечно, сказал им, что мы пара. Я старалась непринуждённо говорить с его родителями, рассказывала факты и интересные истории из наших "отношений" и к концу ужина поняла почему здесь всё таки сижу я, а не любая другая, случайно выбранная девушка. Я умею врать. – Думаю, они в восторге. – Ага, а мне теперь за тебя замуж, – мы сидели в комнате Дэна, где я и осталась на ночь. Тогда я подумала, что если его родители скажут, я выйду за него. Проблемы мне были не нужны, а люди с такими хоромами в середине девяностых – явно не просто порядочные работяги. С Дэном тогда, мы были знакомы не больше недели. Жениться всё же не пришлось. Дэн съехал от родителей и перебрался в общежитие. Он подсадил на травку весь корпус. О водке все забыли, хотя девочки только придумали кидать в неё мятные конфеты. С ним всё стало иначе, как минимум в моей жизни. Всегда при мне был какой-то образ. Я производила на всех определённое впечатление, но Дэн меня рассекретил и я впервые почувствовала, что не надо притворяться. Я, тогда когда Дэн только переехал, встречалась с девчонкой с его специальности. Фотографы. Много "понтов" – вот кто такие фотографы, но благо такие девушки были в моём вкусе. А во вкусе Дэна были все. Ему выбирать не приходилось. Ну или он так считал. Спал с каждым, с кем придётся и вечно шастал по "закрытым мероприятиям". Мне хотелось для него хорошей концовки, а лучше и хорошей жизни до этого самого конца, но я ничего не могла исправить. Всё, что он делал – его выбор и его путь. Даже теперь, когда его нет, я всё ещё считаю его своим лучшим другом и самым близким человеком. Я бы хотела, чтобы он вернулся хотя бы на день. Не ради меня, нет. Хотела бы, чтобы он просто увидел каким всё стало. Но боюсь, такую аферу никак не провернуть. Иногда ловлю себя на мысли: " вот бы увидеть Дэна, вот бы сейчас к нему". А потом снова: "а вот Ваня себя не убил". Давно такого мрака не наводила. А с Ваней мы познакомимся очень не скоро. Мне будет около тридцати двух, а ему чуть побольше. Дэна тогда кажется уже не было. Да. Я не была похожа на тридцатилетнюю, как мне говорили, но я всегда считала это глупостью, да и возраст мой меня никогда не волновал. Иван Акчурин – ничем не был примечателен, в общем то, самый обычный парень. Родился в Тамбове, родители были то ли командировочные, то ли бегали от бандитов, но вырос Ваня, как сам говорил ВЕЗДЕ. Он тогда еще не был женат, играл на гитаре и покупал малолеткам "блейзер" с добрейшей на свете улыбкой. Ваня коллекционер и реставратор, шастает по барахолкам, собирает сервизы, открытки, значки и карточки, слушает кассеты, любит старье. Его стилю завидуют бабушки на рынке, а герои советского кино нервно курят в сторонке. Он таскал меня на блошиные рынки так часто, что я и сама прониклась, то ли воспоминаниями о собственном прошлом, то ли ностальгией по тому, чего никогда и не было. Он был тем единственным пластилиновым мультиком который пришёлся мне по вкусу. Потом, уже при мне он встретит Дану – милейшую девушку, и кажется, сразу влюбиться. – Ну, у вас же с Алисой не серьёзно? – А что тогда серьёзно Вань, раз у нас несерьёзно? – он особенно часто это спрашивал. Мы с Алисой были вместе с двадцати двух лет, а Ваня всё не верил. "Нужно найти мужа, детей, да хоть одного родить, как по-другому то?" – Вот сам Вань найди и роди, а мне, клянусь, и так хо-ро-шо, – это могло длиться вечно. Думаю, Ваня был из таких ребят, которые тогда, лет десять назад колотили Дэна. Но сейчас он другой. Правда, остались старые привычки. Он часто ходил по клубам, в поисках "интердевочек", это ванечка твои ценности? Самого не тошнит? Дана была из других. Высшее образование, хорошие родители, молчалива, но умна, конечно, при этом ещё красива и домовита. Подвоха нет. Алиса предполагает, что Дана тайный агент какой-нибудь секретной организации башкирского сопротивления. Осталось выяснить зачем ей бедный коллекционер мусора. Знакомы они были не больше года, когда Ваня торжественно встал на одно колено, а она конечно сказала "ДА". Он забросил клубы, девочек, музыку, даже винтаж свой отложил. Конечно, уже почти сорок лет, пора и за голову браться. Мне всё казалось, что это он для меня показывает как жить надо. Но каким бы он не был заносчивым, он оставался моим другом. Дана была не ревнива, от слова совсем. Я оставалась у них ночевать, иногда даже когда её не было дома, а Ваня оставался у меня. У нас. Мы жили с Алисой. О ней попозже. Нет, я правда расскажу, просто не сейчас. Мы купили автобус. Дэн тогда увлёкся тяжёлым роком и отрастил длиннющие патлы. С ними он, к слову, куда больше походил на отпетого хиппаря или отшельника из лесной пещеры. Приличную часть машины занимали его музыкальные приблуды, названия которых больше походили на финские ругательства. Тогда мы втроём сидели на псилоцибиновых грибах, которые сами и выращивали. Трава давно наскучила. Общение со вселенной. Моя жизнь плотно переплетается с наркотиками. Это не плохо и не хорошо– это просто факт. Но сейчас я конечно другой человек. Такой образ жизни показывает тебе смерть, пугает тебя ею, но в тоже время заставляет почувствовать власть над происходящим. Ты всесилен и могущество твоё бесконечно, сама жизнь играет по твоим правилам, ты и есть жизнь в чистом виде, без примесей. Тебе подвластно прошлое, будущее, настоящее. Ты и есть время, но это значит и то, что ты скоротечен. Это всех нас постигло, хотя за мной еще гонится, правда, уже дышит в спину. Но я не об этом хочу говорить. Это то, о чём бы хотел говорить Дэн, будь он здесь, на соседнем кресле. Или даже Алиса. Да они, со своими диаметрально противоположными мнениями разжёвывали бы тему смерти и психотропных по полной. Но я говорю о другом. Мы купили автобус. Это важно. Моё детство, да то самое, началось в Болгарии. Мы поехали в Сливен, и хотя формально мы с Алисой уже наверное были парой, я, каюсь, не раз искала знакомств с другими девушками. Не таких знакомств как Ваня или даже Дэн, такое меня не интересовало никогда. Тем более во времена моего торжествующего максимализма. Только высокие материи. Бредни про космос, высший разум, сознание и бытие во всех формах. Ну что я могу сказать, все велись. Но не то чтобы я кого-то дурила, что вы, я верила в свои слова больше чем кто либо ещё, от того они и были правдой. Сейчас я конечно уже не обладаю такой притягательностью. Я лишь старая женщина. Такая же, как мои родители, как брат, как всё те кого я знала. Этого не избежать, а осознание приходит с годами и слишком поздно. Мы приехали в Тюмень. У девушки, которая ездила тогда с нами, там была бабушка и она хотела её повидать, а нам в общем то было всё равно куда ехать. В Тюмени на вахте тогда был мой брат. Он, кажется, был бурильщиком где-то... клянусь не помню. Может нефть или рудники. Не знаю. Но лицо у него было серьёзное, уставшее и вселяющее ужас. Я даже подумала, что приехала навестить его на каторге, что вот сейчас я опущу взгляд и ноги его будут скованы кандалами, а из-за угла на нас будет поглядывать тюремный смотритель. Но нет. Передо мной был Саша, в целом такой же как и лет пятнадцать назад, но что-то изменилось. Я тогда не поняла что. Должно было пройти достаточно времени, чтобы сейчас на меня из зеркала смотрели Сашины глаза. Он уехал когда мне было двенадцать и запомнил меня той пионеркой и отличницей. А сейчас перед ним стояла совершенно незнакомая ему девушка. Нелепая и несуразная. Мы и часа не проговорили. Ужасный был день. Он рассказал, что в Москве его ждет жена с тремя сыновьями, живут они в своём доме, жена не работает, он сюда ездит на полгода, а в Москве по три месяца отдыхает. В конце добавил, что ему жаль маму, ведь она возлагала на меня большие надежды. Он конечно был сын года – к родителям за эти пятнадцать лет съездил дай бог раз пять, но разочаровать их сильнее чем я он и вправду бы не смог, даже при всем желании. В восьмом классе я целовалась со старшеклассницей в туалете. Юлия Гаврилова – всех её прозвищ не вспомню, но была она из "криминальных". Короткие волосы выбелены в желтеющий блонд, перламутровые тени, вишневый блеск на губах и дешёвые сигареты. Вся школа знала, что я "розовая". На Юлю тоже думали, само собой, но как то менее рьяно. Мне в самом деле повезло, к моим "пристрастиям" все относились нормально. То есть конечно были всякие подколы и намёки, но травли никто не открывал, да и общались со мной как и со всеми. Школьное время вспоминать не хочется, хоть ничего плохого тогда и не было. Просто я собой не была. И эта натужная, жеманная и тяжёлая фигура, которая тащится по моей юности вызывает лишь отвращение. Для кого-то подростковые годы– это поиск себя. Для меня – это черная лужа грязи. В Сливене мне нравились горы. С тех пор, после Болгарии я всю жизнь стремилась к ним снова. Одна из моих «Дам Сердца» была откуда-то из таких мест. Она рассказывала легенды про леса у подножия этих гор, про духов обитающих на вершинах. Я была влюблена в её движения, её голос, горящий взгляд. Горы для меня навсегда остались Томой и эту свою любовь я пронесла сквозь годы. Каждая девушка, которую я любила была особенной. Это наверное отличает меня от Дэна. Он любил кого попало и был из тех, кто только и ждет повода выругаться на бывших. Горы. В Москве их собственно не сыщешь, а то, что там зовётся горами это тихий ужас. Москва– это инфраструктура, возможности, деньги. Но нам нужны горы. Поэтому – Сливен. Там, почти везде машине было совсем не проехать и мы, оставив наш дом на парковке у рынка, снаряжались и шли по холмам. Ставили палатку, разжигали костёр и в самом деле, нам больше ничего не было нужно. Потом мы поехали в Кисловодск, преследуя те же горы. Тогда нам встретилась девушка, которая позже поехала с нами. Она точно знала, что хочет в Литву, там был её жених, но родители были против переезда и свадьбы. Трагичная история и мы конечно повезли её на встречу любви, но технически, мы наверное украли человека. Более того, наверное украли ребёнка, ведь ей только через пару месяцев должно было стукнуть восемнадцать. Алиса сказала: "вам пиздец". Она никогда не относила себя к нам с Дэном, всегда абстрагировалась на каком-то своём уровне. Потом она сказала мне, что это только лишь от того, что она не умеет водить. Говорила, что всегда чувствовала себя гостьей, которой кладут на стол всё готовое и моют за неё посуду. Но я думаю она везде так себя чувствовала. Вот мы и дошли до этого рассказа. Алиса Алексеева – выросла с бабушкой, то ли в Калуге, то ли в Волгограде. Родителей никогда не видела, а когда ей стукнуло шестнадцать умерла и бабушка. Тогда за счет каких-то поблажек от государства переехала в Москву и поступила на швею. Это всё, что она позволила мне о ней узнать. А теперь, моя Алиса Алексеева. Первое, что я увидела – её апельсиново-рыжие волосы ниже поясницы. На ней были модные в то время джинсы варенки на пару размеров больше чем следовало бы, футболка со странным принтом – вроде альбомом какой-то группы, а через плечо перекинута зелёная армейская сумка. Нам было двадцать. Мы будем мяться еще года три перед тем как решить, что мы в отношениях. Я сейчас думаю это от того, что мы обе понимали – это навсегда. Хотелось нагуляться или как там люди говорят. Но я полюбила её прямо в тот момент. Она была самой особенной. Это – не просто громкие слова, я готова была жить ради неё и более того, мне нравилось так жить. А может, она меня так приучила. Алиса писала. Много и часто. Я тоже всю жизнь мечтала писать, но руки никогда не доходили, а она в каждую свободную секунду бралась за текст. Я восхищалась ею. Её рукописей не пересчитать. Однажды я уговорила её напечатать что-нибудь. Немного, 20-30 экземпляров которые она раздала тем кому посчитала нужным. Все были в восторге. Она – гений слова, с ней не сравнится никто, и меня даже не пожирала зависть, хотя я человек к этому склонный. И там была такая фраза, которую я очень люблю. "Поэт безболезненно умирает от выстрела в голову". Ничего такого, Алиса даже считала её излишне пошлой и хотела убрать, но увидев как мне нравится всё же оставила. Она не была приземленной или материалисткой, просто знала правила, в отличии от нас с Дэном. Общество всё-таки имеет свои рамки и границы, и она их прекрасно понимала, ведь в отличие от нас, она всё же росла в других условиях и в её мире выживал тот кто вписывается. На людях она была такой. Но думаю, если бы она родилась не тогда и не там, то походила бы повадками и мышлением на Шерлока Холмса. О да, в глубине души она была Шерлоком Холмсом. Тем самым, что не вписывается и живёт как ему вздумается. Алиса была равнодушна к предметам роскоши, которые другие возводили в культ и в общем то ей было плевать и на деньги. Это в ней тоже меня восхищало, ведь для меня деньги всегда играли слишком большую роль, хоть я это и скрывала, в отличии от Дэна. Дэн очень любил деньги, хоть и не мечтал жить богато, в том смысле, в котором жили богаты его родители. Дачи и дорогие машины его не интересовали. Он хотел жить в автобусе, есть разогреваемую еду и играть на гитаре, но при этом ни в чем себе не отказывать. Многие этого не понимают, а я не знаю как объяснить. Да, Дэн ни в чем себе не отказывал, но при этом почти ничего и не хотел. Он часто заводил парней. Не тех, что на одну ночь, других, но были в общем то и те и те. Так вот эти "другие" парни нередко ездили с нами и нередко были полными идиотами. Менялись они достаточно часто, "рекорд" – пять месяцев. Другой рекорд – три дня. Паренёк уехал с нами откуда-то из Мари Эл, а подъезжая к Карелии, был безжалостно выдворен по инициативе Алисы. Парень жутко храпел, за что она терроризировала его все три дня. Будила его посреди ночи с невинным выражением лица, может просила что-то сделать или помочь, а дальше, не знаю как, но не давала ему уснуть вовсе. К концу своего путешествия он, кажется сошёл с ума. Дэн немного расстроился, но горевал так недолго, что следующий попутчик был найден через пару ночей. Мне в самом деле тяжело говорить о его смерти. Когда умерла Алиса тоже было тяжело, но не так сильно, как когда я потеряла Дэна. Алиса ушла быстро и главное – знала, что будет дальше. Она была убеждённой буддисткой и смерти не боялась. У Дэна же, не было убеждений на этот счет, вернее, были конечно, но... это другое. Он верил, что после смерти не будет ничего и всеми силами показывал, что этого " ничего" не боится. Но вот он умирает. Не в мгновение, нет, его смерть длилась месяцы, и он исчезал, с каждым днём всё сильнее растворяясь в воздухе. Ему было страшно, и чем сильнее он пытался доказать обратное, тем больше убеждал меня в том, что он всё-таки ужасно боится. После того как Дэна не стало – жизнь изменилась. Мы больше не ездили, вернулись в Москву, даже начали работать. Обе устроились в кофейню. Алиса ещё подрабатывала швеёй, неплохие деньги в общем то. Шила она хорошо, но от того чтобы шить свои изделия на продажу всегда отказывалась, бралась за работу вроде укорачивания юбок или подшива брюк. А я иногда по выходным брала ночные смены барменом. Там было много людей, одиноких людей и людей интересных. Там мы и познакомились с Ваней. Он был пьян, а я разумеется нет. Ваня конечно искал с кем провести ночь, но быстро понял, что со мной не прокатит. Начал рассказывать про антиквариат, спросил нет ли у меня старых бабушкиных сервизов или картин советских художников. Я сказала, что поищу. Никаких картин у меня не было, моё наследство насчитывало в себе с десяток новогодних открыток, которые я получила все разом полгода назад. Я тогда решила увидеться со старыми знакомыми и откопала номер девушки с короткой снимала квартиру в студенчестве, да и после тоже, до моего уезда. Оказалось она до сих пор там жила и получала все письма адресованные мне. По молодости она даже отправляла поздравления моим родителям в ответ, что весьма странно конечно, но меня не смутило. Я даже была ей благодарна. Мы прошлись до нашей старой квартиры. До её квартиры. И она вынесла мне коробку из под обуви, доверху забитую письмами и открытками. Мне показалось странным, что многие писали мне, но никогда не наведывались по адресу в гости. А может и наведывались, а она мне просто не сказала. Последнее письмо было от мая две тысячи четвертого. Мы тогда впервые выбрались в Европу надолго и ездили там. Я и представить не могла, что в это время кто-то ждет моего ответного поздравления с Первомаем. Я подарила эти письма Ване и он обклеил ими потолок. Я не все их прочла, а он прочёл. Говорил там много личного и от тех девушек с которыми я знакомилась в путешествиях. А я вообще-то совсем забыла, что когда спрашивали, я всегда давала этот адрес. Глупо вышло, ну да и ладно. Сожительство с Алисой в квартире не сильно отличается от этого же удовольствия с ней в автобусе. Пренебрежение человеческим образом жизни неизменно. Йога в куче мусора. Вокруг разбросана одежда, полиэтиленовые упаковки, пакеты и бутылки. В центре этого хаоса восседает она – Бодхисаттва. Мать земли. Я ненавидела в ней одно. То как спокойно она пережила смерть Дэна, когда мой мир был разрушен. "Я уверена, всё хорошо. Он, наверное, сейчас какая-нибудь черепаха". Она еще могла шутить. "Солнце, я не шучу". Замолчи, боже, замолчи, только не снова. У неё всегда всё хорошо, даже слишком. Но всё было плохо. Она осталась единственным человеком которого я люблю и так гадко пользовалась моей безысходностью. Я не могла уйти. Я всё думала в детстве, почему же родители ругаются, но не разводятся, а сейчас поняла. Это буквально невозможно. Нас с Алисой не связывали никакие бумажки и обязательства. Но это было всё ещё невозможно. Единственное, что конечно отличало нас от моих родителей – мы всё же любили друг друга, но какой-то своей любовью. Я бы не смогла уйти. Мои новые друзья не знали о Дэне, мои старые друзья о нём не помнили. Они бы и меня не вспомнили, не явись я им на порог десять лет спустя. Никто не верил, что можно путешествовать десять лет. "Как? Вы жили в автобусе? Это прям очень странно, хотеть такой жизни". И я бы ни за что не оставила эту жизнь, если бы не тишина воцарившаяся вокруг. Алиса любила молчать, а иногда вела себя слишком безынициативно. Ездить с ней вдвоём было похоже на бесконечную медитацию, а мои убеждения в этом религиозном вопросе оказались не такими серьёзными. Но Дэн мог разговорить даже её. Более того, они постоянно ругались, и это была их любимая форма диалога. Думаю, если бы умерла я, они бы продолжили ездить. Но тем не менее, только десять лет. За это время в пути, можно встретить столько людей, сколько не встретит никто, за целую жизнь в центре города. Была девочка с кипой бумаг. Мы подобрали её у выезда из какого-то села в ставропольском крае. Она уверяла, что едет передать эти бумаги в Москву, и очень срочно, но кому – не говорила и буквально спала с документами в обнимку. Я уже упоминала, что нам было решительно всё равно куда ехать, но только не в Москву, нет, это была больная тема. Девчонку мы высадили где-то в Ряжске, а через некоторое время все уже были уверены, что никакой девочки не было, ведь вся эта странная история походит на эффект одних интересных грибов. Был парень который ехал за наследством в Казахстан, где умерла его состоятельная тётушка. Он был уверен, что тётя ему что-то да оставила, хотя на чтение завещания его никто не приглашал. Мы подвезли его чуть ли не до дверей нужного дома, а потом долго гуляли по Актобе. Были сотни романтических историй, парни и девушки спешащие к своей любви вопреки всему, а мы конечно добродушно подвозили их к месту встречи с судьбой. Была пара – парень с девушкой, что бежали от религиозных родителей. Они позвали нас на свою свадьбу, которую они конечно пока только планировали, но мы сказали, что вряд ли вернёмся в эти места. Мы редко возвращались. Были и просто автостопщики, проезжавшие с нами не больше сотни километров. Болтливые и молчаливые, молодые и старые, но чаще молодые, курящие, начитанные, спокойные, женатые, и все остальные. Много кто был. И все они были живыми, со своими историями. Их рассказы делали людьми нас, вплетаясь в нашу сущность как в полотно. Пряжа на исходе. Это главный наркотик на который мы подсели. Люди. В городах все заняты своими жизнями и не готовы слушать о чужих. Их жизненный опыт так скуден, что они не знают как начать разговор не затевая, конечно, бессмысленные тирады о том как всё подорожало, как много проблем в семейной жизни, как долго они вчера стояли в пробке. На дорогах люди другие. У них нет своей истории, а сами они сплетены из чужих жизней. А главное, такие люди редко пересекаются, сама вселенная не позволяет двум домам на колёсах оказаться в одно время и в одном месте, а увидеть путешественников в толпе – почти невозможно: они говорят с кассирами на заправках, завтракают в беседках у дороги, скупают абсолютно странные вещи в магазинах, лежат в полях и смотрят на звезды. Всё это должно бросаться в глаза, но как не парадоксально – они невидимки. Я не говорю о себе. О моём детстве знают лишь мельком, обо всём, что после – не знают вовсе. Я этому научилась. И Дэн тоже. А Алиса с этим родилась. С молчанием. Последнее время, даже жалею иногда, что никто не знает моей истории, если она вообще есть. Я – это люди которых я любила, люди которые любили меня, те кто меня ненавидели, те кто открывали мне душу. Но это не история. Да, Алиса умела это лучше всех– быть совокупностью чужих жизней. Своей у неё не было совсем. Безымянная сирота без прошлого и будущего. Вселенная ей буквально подыгрывала. Она знала всё, находила подход к каждому, но главное – оставалась незаметной у всех на виду. Только меня провести было невозможно. Я видела её насквозь, или скорее сквозь внешнюю оболочку. У неё были чувства и она была человеком, как бы она не пыталась убедить всех в обратном. А я стала ей интересна больше других только потому что она не могла прочесть меня. И ей в самом деле было интересно, как мне удаётся читать её. На самом деле, говорить об Алисе мне редко удаётся даже с самой собой. Как-то мысль никогда не складывается. О ней правда сложно говорить как о человеке, упоминая, что она любит, чем занимается, её привычки и странности. Помню, что она любила готовить – это тоже была её медитация. Алиса готовит на электрической плите оладьи. Плиту мы купили пару лет назад, а до этого долго ели только то, что готовится в микроволновке. Дэн за рулём – ищет где бы свернуть в лес и там уже позавтракать среди деревьев. Оладьи, которые она готовила, были резиновыми. Всё остальное ей готовить удавалось, и очень даже хорошо, но вот мучные изделия в её исполнении – это какой-то необыкновенный перформанс, понятный лишь самому творцу. Когда мы уже жили в квартире, Алиса почти не готовила, да и я тоже. Кухня у нас выполняла исключительно функции гостиной, во всех квартирах которые мы снимали. Так вышло, что вещей с годами у нас не прибавлялось. Рубашки изнашивались, посуда билась, безделушки терялись, на их место приходили новые вещи, но в том же количестве. За всю свою жизнь я насобирала три коробки вещей, напополам с Алисой. Сейчас лечу без багажа, только с ручной кладью. Не помню даже, что накидала в рюкзак. Мои родители же, были из тех, кто обрастает посудными сервизами, сувенирами, книгами и украшениями. В квартире, где я провела детство, были сотни стеллажей, полок, шкафов доверху забитых неведомой всячиной, но у меня к этому душа как-то не лежала. Вот Дэн любил собирать мусор и искренне к нему привязался. Помню его коллекцию камней. Обычные камни с дороги, которые он считал наивысшей ценностью. Он тащил в автобус всё, что ему приглянулось, а потом раздаривал нашим попутчикам свои драгоценности. Мы не могли сохранить всё после его смерти, но его любимые сокровища так и похоронили с ним. И Ваня такой же был, но некоторые его вещи вправду стоили дорого, хоть и выглядели все как гаражное старье. У него была коллекция газет – самая странная, но дорогая. Год назад я пришла к Ване около десяти утра в субботу. Мы договаривались посидеть у него, а потом сходить куда-нибудь под вечер. В общем то, чёткого плана не было, но мы делали так всегда. Просто день, раз в одну-две недели, когда мы без умолку говорим друг с другом, наша суббота. А я тогда ещё принесла ему этих самых газет, очень старых, вроде послевоенных. Ваня почти всегда держит дверь открытой и я, даже не стучась, дергаю ручку и оказываюсь права. Надо понимать как в целом выглядит его небольшая квартирка: одна комната – справа сразу от входной двери – это их с Даной спальня, или как сам Ваня говорит: "в конце концов там есть диван и телевизор, так что это гостиная". Слева – небольшой коридорчик ведущий в детскую. А ровно напротив входной двери– кухня. По пути к кухне конечно расположены ванна и туалет. Но дело в кухне. У неё нет двери, а на её предполагаемом месте овальная арка. Войдя в квартиру – кухню видишь как на ладони, а единственное место где там можно спрятать себя от гостей снимающих обувь – это стоя прямо у плиты. Она конечно у плиты не стояла. Девчонка с голыми коленками, в длиннющей Ваниной футболке сидела за столом с кружкой чая и смотрела по телевизору какую-то утреннюю передачу. Он хотел, чтобы я её увидела. Ваня профессионально сваливал на других свои проблемы, безжалостно делая всех вокруг немыми соучастниками своих преступлений. Это было не одно и то же, что у нас с Алисой. Я спала с другими девушками, она – скорее всего тоже. Но тут дело вообще другое. Он показывает мне свою любовницу, а может и девчонку на одну ночь, пока его жена, полностью уверенная в верности своего мужа, проводит выходные с двумя детьми в деревне у родителей. Мне хотелось свернуть Ванечке шею за эту морально-этическую кашу которую он заварил и вывалил мне на голову. Я жутко напугала девочку сидевшую на кухне. Она должно быть подумала, что я его жена. Она вообще знала о жене? Понятия не имею. В самом деле были сотни таких случаев за годы нашей дружбы, но наверное это было чем-то таким, что мне лично нести на себе не хотелось. Я бы не сказала Дане, это не моё дело. Но в том то и суть, что это не моё дело. В ходе общения с Ваней я поняла– мне нравилось слушать чужие истории, но не нравилось быть их частью, то есть, сама дружба противоречила моей сути. Я слушала чужие секреты годами. Множество девушек ещё в студенчестве, автостоперы на дорогах, люди в барах – это было мне в удовольствие. Ваня же предлагал мне другое – ответственность. Я бросила всё после встречи с Даной, когда меня втянули в это еще раз. Это было совсем недавно: она звонит мне и приглашает в кафе. – Я знаю вы с Ваней давно знакомы и мне очень стыдно вас о таком спрашивать, он всё же ваш друг, но прошу вас, скажите, у него есть кто-то? – она так тяжело дышала и еле говорила, мне казалось её сейчас хватит сердечный приступ и она упадёт замертво. – Нет. У него никого нет. Я думаю, он бы мне рассказал, но я по крайней мере ничего не знаю. – я взяла её за руку и попыталась успокоить. – К тому же, он вас любит. – не знаю зачем я это добавила. Она заплакала. Я жалею только об этом вранье. Выходит всё, что после меня осталось – это ложь. И я уехала. Без номера, без адреса, без прошлого и будущего, безымянная сирота. Я пересматривала открытки. Да, некоторые из них я всё же оставила себе. Одна мне очень понравилась – от девушки из Сливена. Я решила лететь туда. Не за этой девушкой, конечно нет, она была мне более чем безразлична спустя столько лет, хотя я её даже помнила. Просто подумала, что раз всё в общем то началось в Болгарии, то это будет хорошей закольцовкой. Конечно, всё таки мельком думаю о той девушке, да и обо всех других. Забавно, сколько людей говорили, что любят меня, а я всегда отвечала взаимностью, но не чувствовала толком ничего и на этом ничего построила свою жизнь. Был Дэн, была Алиса и даже Ваня. Я их любила и почти не видела разницы в любви к каждому из них. Но это было, наверное разное. Мужчины меня просто не привлекали и я пошла по пути наименьшего сопротивления. Тем не менее, мои друзья, даже мимолетные, почти всегда были мужчинами. А у Дэна никогда не было друзей. Я стала его первым другом, потом была Алиса, но её он воспринимал больше как дополнение ко мне, что очень странно, но в его духе. "Моя подруга и её девушка" – так он говорил. Я думаю это от того, что сам он ни разу в жизни не был в серьёзных отношениях, а партнёров своих считал априори временным развлечением. Подруги Алисы меня раздражали. Мы с Дэном встречаем её с колледжа. Пары вот только заканчиваются, и из корпуса тут же, грациозной походкой вылетает стайка кокетливых девиц: они хихикают и стучат каблучками, Дэн каждый раз посмеивается, будто видит это впервые. Среди них Алиса – она чуть выше ростом, но каблуки её пониже, от чего она с ними почти равняется. Она тогда выглядела совсем не такой, какой я увидела её на белорусском вокзале, но я конечно любила её даже так. О друзьях, которых она завела потом, я уже ничего не знала. Они были, и иногда она, что-то про них нехотя говорила. Наверное, они бы мне тоже не понравились. Дело ни в коем случае не в ревности, я просто не понимала, к чему ей такой круг общения. Для меня такие люди слишком посредственны. Но наверное, не мне судить. В самолёте я всегда брала место у прохода, если был выбор. Как по мне – лучшее место. Никого не надо толкать, чтобы встать или сесть, зажат ты только с одной стороны, а взяв у стюардессы стакан воды, вряд ли прольёшь его на соседей, хотя сам и не застрахован от той то же воды или томатного сока на штанах. Турбулентность. Всегда беру с собой леденцы иначе голова буквально отвалится. Но и Дэну и Алисе было в самолётах в разы хуже. Казалось бы, как людей привыкших к машинной тряске могло так смертельно мутить в полёте. А Дэн так вообще, просто ужано боялся летать. С места в проходе всегда любила разглядывать людей, тут пожалуй лучший обзор. Женщина в синтетической шубе, похожая на чудную экзотическую птицу, рядом ребёнок, слишком спокойный чтобы быть ребёнком – они сидят через проход. А ещё рядом с ними девушка с книгой Кафки. К слову непонятно совершенно, кого из них этот ребёнок. Да и какая разница. Не хочется чтобы самолёт садился, ведь это будет означать, что всё вправду закончилось. А закончилось всё уже давно – может десять, а то и больше лет назад. Должно быть прошло пятнадцать лет. Точно. Не знаю почему я всё-таки решила доживать жизнь, которая себя исчерпала. Наверное, ради Алисы. Я уже говорила про смерть и отношение к ней, которое сформировал наш образ жизни. Я видела людей гниющих заживо по собственной воле, но это не мешало им боятся темноты или высоты. Привыкшие иметь контроль над смертью не были готовы ко всяким внезапностям, хотя прекрасно знали, что следующая доза их убьёт. Так и я, предпочту закончить это самостоятельно, а не ждать беды отовсюду все оставшиеся годы, месяцы, дни. Дэну было тридцать, Алисе – чуть больше сорока. Мне не хочется через время сказать: "Ване было около пятидесяти". Пусть лучше он это скажет. Думаю, как он объяснит моё исчезновение своим детям. Я, к слову, их крестная. Они меня очень любят. Его старшей дочери кажется... девять лет? Я провожала её в первый класс, и всё удивлялась – какие же стали школы. Я училась в здании, отдалённо похожем снаружи на барак, а внутри на потрепанную малосемейку. Тесные кабинеты, лестницы без перил, у нас и школьной формы не было под конец. Курили прямо в коридорах, а в туалетах не прятались, это была скорее курилка для "блатных" и "авторитетов". Хорошие у Вани дети. Я бы не смогла сказать их матери правду тогда, но мне даже интересно – что бы Дана сделала? Ушла бы? А если нет – зачем спрашивала? Мой брат говорил: "перед тем как задать вопрос, спроси себя – хочешь ли ты знать ответ?". Было и продолжение, очевидное, но иногда всё же проговариваемое: " если твой ответ – "нет", то ответ на свой вопрос ты уже знаешь". Я умолчала об этом, но мы с братом видимся. По праздникам или особенным выходным. Он не жалуется, не пьёт кофе, курит дешёвые сигареты. У него незамысловатая православная жена и так же эта куча сыновей, но уже взрослых. Работает он теперь в городе, на север не едет – тяжело и платят не так много как раньше. Не хотел сначала знакомить меня с семьёй, говорил, мол, не так поймут. Что поймут не говорил. Как оказалось однажды, ему так не понравилась наша тюменская встреча, что он сказал им – что я умерла. Вот так взяла и померла непонятно почему, он даже легенду не выдумал, а его жена еще свечи за упокой ставила, что даже мне за свою смерть неловко стало. На моё удивление они с Алисой нашли общий язык. И не только язык – ещё знакомых, интересы и темы для обсуждений. Они оказались такими похожими, что я даже задумалась о своём интереснейшем случае психологического инцеста. Полюбила ли я Алису за сходство с Сашей? Пожалуй я эту мысль тогда сразу отложила куда подальше. Саша мне и рассказал, что родители давно умерли. Папа, а за ним, через два года мама. Я на могилы так и не съездила, за что жена Саши, со вздохами и ахами, отчитывала меня каждую нашу встречу. Раз уж на последок взялась рассказывать про всех, надо снова упомянуть и Дэна. Он тоже профессионально игнорировал могилы родителей и кладбища в целом. В детстве затаскали. Его мать с отцом держали ритуальные агентства и кладбища чуть ли не всей Москвы в девяностых. Забавно, что сами они были похоронены черт знает где под одним деревянным крестом на двоих. А может и нет. Дэн так говорил, но все мы любили врать. Про могилы родителей Алиса не проронила ни слова. А на её же похоронах была куча народа. И никто из них даже не знал кто я. Впрочем, я была даже рада. Первые в мире похороны где партнёр усопшей не получает сотню заготовленных соболезнований и "мне так жаль" от совершенно незнакомых людей. А незнакомых людей там было правда много. Ваня пару раз пошутил, не хоронят ли вместо неё какого-нибудь певца или президента небольшой страны и не перепутали ли мы кладбища. А Алиса была права, когда не знакомила меня с ними. Наипротивнейшие люди. Хотя на девчонок из швейного не похожи. Многих слушателей моих историй волновал один вопрос. Самый материальный и самый человеческий: деньги. Да, чтобы купить машину мы работали, но я ведь не говорила, что работали мы долго и на износ. Скорее создавали иллюзию бурной деятельности. Алисе по сиротству досталась двушка почти в центре и близко к метро. Одну комнату она сдавала, не совсем законно, некой милой девушке, которая училась на географа и была излишне суеверна. Девчонка раскладывала кристаллы по углам во всей квартире, не верила сотовым аппаратам, а ещё, обгоняя своё время, совершенно не ела мяса. Она постоянно училась и мы её почти не видели. Родители Дэна умерли, оставив ему приличное наследство, но он быстро продал всё, что не было деньгами и очень долго любовался кучей наличных. Они конечно стремительно обесценивались в конце девяностых, но его это не волновало. Родители приучили его к наличным. Жить Дэн стал на диване в квартире Алисы, где я пожить так и не успела, а бывала лишь безвременной гостьей. Потом мы , конечно, поживём там недолго, пока будем искать первую съемную квартиру. Пару месяцев или даже меньше, но Алиса пропишет меня в квартире «на всякий случай». Потом мы будем раз в полгода путешествовать по разным однушкам подбираясь всё ближе и ближе в центру, а ту квартиру так и будем сдавать. Да, это будет потом, когда мы приедем, и уже без Дэна. А пока мы ездили, Алиса сдавала квартиру семейной паре. Когда мы вернёмся у них уже будет двое детей, а мы так и будем похожи на двух девятиклассниц. Не знаю, что будет с квартирой. Она после Алисы осталась мне. Детей у меня нет, родителей тоже, а завещаний я не оставляла. Хотя я в целом не очень понимаю как это работает. Наверное всякое нажитое отойдёт тем родственникам которые сами проявят инициативу. Как скоро Саша что-нибудь заподозрит? Я бы хотела уметь повествовать из будущего, рассказать не как оно так, за гранью жизни, а как жизнь живёт дальше уже без тебя. Это было бы интересно. Я читала много об авиакатастрофах. Алису с Дэном бросало в дрожь от этих статей, а мне они казались увлекательными. И парадокс в том, что мне, с моим интересом к подобным рассказам, было безусловно жаль всех погибших людей, в то время как Алиса и Дэн лишь боялись, что сами окажутся в таком самолёте. Ваня не боялся летать, но мне кажется, что он не боялся совсем иначе чем я. Он, как мои старые знакомые, убеждал себя перед каждым полётом, что просто не доживёт до места назначения. А мне это было не нужно, просто не боюсь летать да и всё. Звучит слишком легко. В шестнадцать лет у меня в тумбочке лежали рецепторные таблетки отца, чуть больше смертельной дозы. Я уже и названия не помню, может снотворное, а может что-то от сердца или давления. Помню, что знала, сколько надо выпить чтобы не проснуться и иногда просто смотрела на эти колёса, представляя, что завтра всё кончится. Думаю, в глубине души я понимала, что не выпью их, но мне с ними было спокойнее, будто я в любой момент могу выйти из игры если захочу. Я оставила за собой эту привычку. Думаю, самолёт сядет, я на автобусе доберусь до дома, который сняла на месяц и проведу пару ночей у подножия гор, и замурованная в лесу, в полной тишине последний раз посмотрю на звёзды. А ещё, когда я снова окажусь на твёрдой земле, то увижу пару пропущенных от Вани. Сегодня была наша суббота. Я честно не знаю, чего хочу больше: заставить его искать меня или перезвонить и соврать, что я у брата, на работе или занята чем то за МКАДом и ничего сегодня не выйдет, так я выиграю себе время, ведь если Ваня начнёт искать – он найдёт. Не знаю хочу ли я, что бы Ваня был первым, кто узнает. Не знаю хочу ли я, чтобы хоть кто-то был первым. Может стоило улететь, всем об этом сказать, первый месяц звонить, потом отмахиваться делами, потом и вовсе сменить симку, написать пару раз с другого номера, и просто исчезнуть. Это было бы легче. Рассуждая сейчас, понимаю насколько была права Алиса: она говорила, что я театралка. Мне вправду нужны зрители. Я могла бы стать артисткой, певицей или актрисой, но я ненавидела соперничать. Любая конкуренция меня убивала, и ещё в самом начале своей жизни, примерно после девяносто первого, я решила, что бороться за лучшие места – бессмысленно. Дурная слава обеспечивала куда большее внимание. Потом, конечно, весь этот буддизм и Алиса. В жизни невидимого человека тоже есть свой шарм. И мне понравилось. Самолёт садится.