Подлинная Альмалексия

      Двум последним обитателям староморнхолдских подземелий, облаченным темными братьями, освещал дорогу зеленый магический свет. Нужды в факеле лишала яркая полупрозрачная сфера, парившая над ладонью с зачарованным перстнем, который прозвали в Тамриэле хаджитским кольцом.       — Доводилось слышать год назад, императорский боевой маг Окато вверил вашу гильдию магов голосу одного советника Телванни… Случайно ничего об этом не знаешь? — придуривался тот, что, как и ранее, перетянут был тетивой.       — Избавившись от уз Молаг Бала, как тебе рассказала его дочь, заодно я пересмотрел свою лояльность и советнику Ариону. Единственный телваннийский идеал, как известно, отсутствие идеалов. Мне подвернулось узнать от мудрецов-долгожителей, Кема и Кена всех мастей, всё, что могло меня интересовать, но их беспринципность мне не прижилась; в этом, сказал бы, их общий порок с последователями Ситиса… Ну и само собой, совру, если скажу, что за время побегушек из одной Тель в другую не соскучился по лестницам.       Как знал, в темноте перед ними обрисовался ведущий наверх скоб-трап, знаменуя конец пути.       — Лестницы и принципы, мутсера, — подытожил Кальв со вздохом.       Оба комплекта запечатались обратно в свой ящик как страшный сон. Наконец-то отклеить от кожи мерзопакостный комбинезон и запрыгнуть в комфорт прежних штанов с поножами ощущалось блаженством. Однако как бы ему ни хотелось сейчас долго оттираться мылом слоад от канализационной вони, всей этой грязи убийств и притворства, он понимал, что с этим придется повременить. Королевская семья из двух особ, одна из которых желала смерти его нанимателю, ступала где-то по залам дворца прямо над их головами.       — Говоря о принципах, — Велис-Ферил не спешил одеваться и, абсолютно нагой (один амулет, похоже, никогда не расставался с его телом), обращался к нему передом, так же по-наставнически сложив руки позади, — на ум приходит другая морровиндская фракция.       Не притронувшись ни к кремовым панталонам, ни к нательному белью, он вскрыл теперь уже и второй ящик, откуда вынул темно-синий платок треугольной формы с пригоршней латунных булавок. Высыпав все, кроме одной, платок обернул вокруг таза, а булавкой продел концы у себя под пупом.       — Согласно традициям, перед облечением сыновья и дочери АЛЬМСИВИ омываются водами из источников Красного предгорья и скребут тело вулканической пемзой, очищая дух. Такого удовольствия я себе позволить сейчас не могу, поэтому сразу, как видишь, перехожу к ратиту — особой разновидности исподнего.       Брюки того же оттенка, что и «ратит», следующими увидели свет. Стройная, приятная глазу нога — с виду и не скажешь, что принадлежит убийце, — проделась в левую штанину, уже не такую мешковатую, в каких ее обладатель обычно щеголял. Подвязалось все это дело веревочным поясом и без комментария тоже не обошлось:       — Фелассани, элемент нижней одежды, поясуются не ремнем, а бечевой под названием «носа».       Обмакнув два пальца в карманную пудреницу с муском, он закрыл глаза и не глядя разметил себе лоб, скулы и шею прерывистыми сине-зелеными полосами, сходившимися в межбровье. Слой волокнистой слизи, которой что дикари Предела, что их восточные соседи нордлинги ни за какие сладкие рулеты бы не намазали себя вместо краски, подсыхал сравнительно быстро.       — Было время, лицевая раскраска в нашей культуре указывала на происхождение, будь то кочевое племя или оседлый клан, и даже верования того, на ком нанесена. Кланы избрали гербы и печати, когда стали называться Великими домами, племена ушли в пустоши, а верованиями мы больше не рознимся — все они нашли единение в одном.       Подобрав с пола какую-то убогую тряпку, сверкнувшую серебристым бликом и оказавшуюся волосяной рубахой, он стал натягивать и ее, в этот раз пояснения не давая. Власяницу Аралора Кающегося, как по секрету вычитал Кальв в его дневнике, одолжил из реликвария Призрачного предела инквизитор Ферил Салмин, дабы освятить древнюю крепость Когорун — «неприступный оплот» в переводе, данном там же с эльфийского. Тем подтверждая ее название, Салмин пропал без вести, и на поиски утерянной вместе с ним реликвии отправили одного паломника. Но тот по нахождении павшего индорильца присвоил ее себе, вместе с его доспехом, именем, его миссией и предназначением, даже характером, как присваивал себе все чужое, точно не имел никогда ничего своего. Нужно ли говорить, этот паломник стоял сейчас перед ним.       Светоносная зеленая сфера парила над еще вчера затухшим фонарем из бумаги, озаряя интерьер в глубине подвала ярче двух своих предшественников. Своей строгостью к деталям и их последовательности снаряжение данмера взаправду напоминало целый ритуал. Уже с весом кирасы на себе, «Ферил» принимался за наплечники и наручи, что, как и она, покрыты были листовым золотом.       — Все столетия с прихода Империи, как тебе должно быть известно, над Морровиндом, и над Морнхолдом в частности, уживались две правящие силы.       — Престол и Трибунал, — блеснул киродиилец тем, что прилично было знать даже ребенку. Двуликий король и змееликая королева.       — И если одна из них надумала сжить меня со свету, где найти защиты, кроме как под покровительством другой? Может, из этого Трибуна… в нашем случае из Трибуны, выйдет полубог общительнее того, перед которым я отчитывался за морем, в Высоком соборе.       — Как часто вы виделись лицом к лицу? — Гораций уже прекрасно знал, убеждался только, не соврет ли ему собеседник.       — Признаться честно, лишь единожды, и говорить, по его словам, нам тогда было не о чем. Лорд Вивек не жалует без приглашения даже доверенных, храмовые ордена в его владениях, близ Красной горы, управляются сами.       Не соврал. Каждая новая вещь, которую человеческий мужчина невольно слышал или вычитывал о данмерской религии, настраивала его все более скептично. Если он ничего не упускал, на сотни жрецов приходилось всего два действующих архиканоника, какие по задумке, подобные глашатаям или посредникам, или «голосам» телваннийских советников, должны были передавать божественную — что бы это ни значило — волю остальным. Но если даже эта избранная двойка едва знала в лицо тех, кому поклонялась… чья это тогда была воля? Он правильно делал, что сторонился всего этого так долго, как мог. Так долго, как мог…       — Что таят стены храмов в этом морровиндском округе, ни я, ни ты, Гораций, наверняка знать не можем. Так почему не попытать удачу?       С этими словами, трижды обмотав вокруг шеи полосу голубой ткани, он водрузил на себя тот закрытый оперенный шлем, что приметился Кальву в тени еще с самого начала. И целиком предстал он пред ним в новом свете вот уж очередной раз, на этот — в желто-синих тонах дома Индорил.       Третья по счету маска, которую он видел его примеряющим в этом помещении. Было всего две, но Кальва не покидало ощущение, будто еще одну, самую первую и самую важную, он упустил. Под нижней губой декоративного рта эта размечалась неглубокими насечками. Две линии уходили от остальных вверх, сперва ныряя в запавшие, вмятые кузнецом щеки, после перерываясь глазными щелями и воинственно хмурыми бровями, пока не встречались на лбу треугольником, образуя что-то, походившее на странную, неестественную морщину. Имени данмерского святого, прижизненная внешность которого запечатлевалась, мужчина-человек бы так сразу и не вспомнил. Если бы накануне не прочел путевые заметки Неревара Возрожденного.       — Как я сказал еще в канализации, Ферил, слушок о твоей многоликости опережает тебя. Принадлежность дому не перчатка, чтоб так часто ее менять. Это понятно даже мне.       — «Примиритель Вечной стражи Редоран и ординаторов Индорил, исполняющий два долга: перед народом и перед Троими». По праву я принадлежу им обоим, разве не так?       — По правде же, только одному из них. Второго кольца-печатки я что-то у тебя не наблюдаю.       — И все равно я немало поту пролил, чтобы эта история зазвучала правдоподобно. Не сомневаюсь, ты сам ее не раз слыхал от приезжих.       — Ровно, как и слыхал много чего другого. Про бойцовскую гильдию и Камонну Тонг, например. Не могу представить, чтобы вся эта ложь в конечном итоге просто так сошла тебе с рук.       — Рановато еще говорить об этом «конечном итоге», чем бы он ни обернулся. И не притворяйся впредь, будто мы с тобой не в одной гондоле, мой имперский друг. Тебе и здесь найдется, чем подыграть моему фарсу.       Собираясь, по всей видимости, проститься с подпольем дворца насовсем, тот передал Кальву кое-что из ящика со своим тайником. Это был щит, с орнаментом пяти пальцев на месте умбона, сомкнутых распластанной ладонью в тригональной раме.       — Отныне под твою опеку, как моего полноправного оруженосца, ложится и Стаада.       — Только не говори мне, что… Ох, боги, ну здравствуй, Стаада.       Мастер не потерпит на мне и царапины, подмастерье.       Отзвон накаленного металла промеж кузнечным молотом и чугуном наковальни, голос этой даэдра был вовсе не под стать Грундиному. Если Кальву не изменяла вчерашняя память, принадлежал он золотой святоше, подосланной Шигоратом выжить жрицу Азуры в отшельничестве из ума. Однако о том, что и ее душу не изгнал, а также заключил в предмет, темный эльф в своих записках умолчал. Как, вероятно, и о много чем еще.       — История знакомства с этой столь же чувственна?       — Не сказать. Страсти с женщинами не от плана сего кончаются там, где кончается венценосная гемофилия. Или как там она по-ученому зовется…       Подхватив наколдованный сгусток света по пути к выходу, движением головы — цельнозолотой головы с отлитыми мерическими ушами и драгоценной серьгой в левом — он подозвал его за собой.       Это и вправду было только начало.

*      *      *

      — Ручная никс-гончая, — каждый раз скрипел зубами Федрис Хлер, заставая Кальва меряющим шагами притвор морнхолдского храма.       Ни один контракт его придворной службы не пролетал еще так, как уже почти пролетел этот. И неудивительно, что появление его «шезаррина» было знамением грядущих перемен: сначала подпольная армия гоблинов — еще одна интрига Хелсета — затем восставшее из мертвых полчище во главе с чародеем-личем, скоропреходящее поветрие чумы, вторжение невиданных чудищ на городскую плазу, а после массовое самоубийство, не говоря уже о моровой буре под самый конец зимы… Не упуская, конечно, возможности, он нажился с этих совместных похождений, как подобало человеку его харáктерного склада. С гордостью блистал своей новейшей адамантиновой сбруей в ответ на все укоры многолетнего Хлера.       — Перед покорным слугой вашей леди меня обязует деловой договор, — как всегда учтиво гласил он. — Будь моя воля против ваших устоев, я обеспечивал бы его неприкосновенность сейчас даже там, в капелле.       Аудиенции его нанимателя у живой богини Трибунала, пять десятилетий не выходившей в свет, проходили за преградой высоких, как сама капелла, дверей, каких не сыскать в том же дворце. И вот текущая, четвертая или пятая за все время, затянулась уже дольше, чем обычно. Содержание их свиданий оставалось для него тайной, но не то чтобы сильно интересовало. Не то чтобы его вообще интересовало что-либо, помимо собственной доли, с тех пор как из гарнизона его «выкрал» избранник судьбы, с которым не страшно было податься хоть до Акавира и обратно. Интересовало, пока не пресекало имперский закон, разумеется. Ибо «Соблюдайте закон» — заповедовал Юлианос.       — Один шаг в покои Леди милосердия — и наши с Ней Руки сократят твою и без того короткую, человечью жизнь скорее, чем успеешь моргнуть. Будь мил испытать их преданность. Они служат идеалу, вера у них одна, истинна и непоколебима. Что-то, чего не дано понять меркантильному псу Империи, рабу собственного достатка, поборнику того, у кого толще кошелек.       Робу цвета жженного тростникового сахара на поручителе Альмалексии украшали, по Ее образу и подобию, боевые оплечья из рудного стекла. Они же были тем немногим, что внешне роднило его со сворой высших ординаторов. На облысевшей серой голове уши, исколотые серьгами, казались еще острее и оттопыренней, сродни сложенным крыльям летучей мыши. Если исполненного злобы гортанного штробаса не хватало, чтобы устрашить, всю правую половину лица его уродовал шрам, пересекавший середину некогда зрячего ока. Возрастом чуть ли не со своего носителя и настолько глубокий, что помощь самого испытанного целителя прошла бы напрасно. Веками копившаяся в горле пыль вулкана давала о себе знать, когда тот открывал рот.       — Как это вижу я, интересы моего господина — мои интересы. Раз в его интересах исполнять волю вашей леди, это и в моих. Нам с вами не о чем пререкаться.       — До поры до времени, — прошипел Федрис с угрозой. — Слово имперца недолговечно так же, как все имперское.       По звуку шагов эбонитовые паладины притворили двери-врата за спиной данмера в летах, и в щели между ними, такой, что внутрь не заглянешь, показался тот, кого до сих пор в людях (и мерах) знавали Ферилом Увиритом-Индарисом. Прошли те недели, когда архиканоник трепался с поручителем о своих делах, и, молча обойдя его канцелярский стол, он выпроводил своего оруженосца из притворного покоя.       Обширную паперть ласкал с левого боку вечерний час Азуры. Аллеи сада, смеявшегося своей просторностью над дворцовым перистилем, так и не оправились от недавнего стихийного бедствия. В кронах дешаанских деревьев и живых изгородях зияли рваные просветы. С неделю задыхавшиеся в пепельном шторме колосья нирта и луговой ржи, благородная и золотая осоки навечно понурили увядшие головы, а кактусы и молочаи ллорамора нередко оказывались унесены с корнями. «Разве гуляет мор за берегами Вварденфелла?» — удивлялись те, кто крепче спал. — «Где грех, там кара Айем», — тихо шептали друг другу просвещенные.       Продолжив путь по храмовым окрестностям, они заговорили. В ординаторском обличии, занавешивающий губы дорогой металл ему помехой, Велис говорил не так много и не увиливая далеко от темы. Между ним и остальными индорильскими воинами всегда висло неозвученное напряжение, будто промолви он слово, и те набросятся на него со всей яростью, что копят на неверных и отступившихся. И самозванцев. Самопровозглашенный ординатор, единственный золотой, единственный недостойный в рядах высших, мог явиться хоть самим Воином-Поэтом во плоти, а не просто его архиканоником, но это мало бы что поменяло здесь, где жречество предвзято вплоть до того, чтобы почитать одного из Трибунов, пренебрегая двумя другими. Шло это поперек иерархических правил и религиозных догм, но так оно и было: на чужого попросту не взглянут, как на своего.       А за редкой птицей этой, за золотом, никому не сдавшимся среди сплошного эбонита, увязался, ну точно сквайр за бретонским рыцарем, один «воздыхатель», закованный в каленый адамантин. Вроде бы лучник, да не сделавший со своего лука еще ни одного выстрела. Один, для кого это золото имело чуть более буквальный смысл.       — Посвятишь в замысел своей новой хозяйки, сынишка АЛЬМСИВИ? — пролетали дни и ночи, а насмешливое пренебрежение наемника к нанявшему его и не думало сгладиться. — С бурей покончено, что, теперь снегопад? Таких над равнинами Дешаана тоже пока не проходило.       — Одна из Ее Рук уже пять недель как сорвалась с привязи и блуждает по каналам и улицам, сея неугодную Храму ересь. Возьмем след в Годсриче. Идти, что-то мне подсказывает, мы по нему долго не будем.       — Это те самые, что ли, которыми так кичится старина Хлер? Да уж, вот тебе и непоколебимая вера.       — Как бы там ни было, недооценивать их нельзя. Это не Хелсетова гвардия, разноцветная, как Аскадианский остров. Если верить нашему источнику при дворе, дело мы имеем с одним из свирепейших, если не свирепейшим, воинов слова и оружия в Тамриэле.       Да, «источнику». Что-то до сих пор заставляло Велиса думать, что тайно идущая навстречу королева-мать была на его стороне и никак не замешана в кознях своего сына. Кальву не доставало то ли решимости, то ли небезразличия спросить, что именно; все это казалось слишком запутанным и явно не имело простого объяснения. Впрочем, стоит сказать, все наводки ее высочества Барензии по сегодняшний день приходились им кстати.       Поместья и заведения на западе внутренней столицы лежали в завистной близости к прихрамному саду. Нехитро обернув в голове название округа , можно было сказать — прямо у бога на ладони. Это, увы, не спасло их треугольные окна от льнущего пепла, а острые верхами карнизы — от разрушительных порывов урагана, что его принес. При всем при том «Крылатый Гуар» по левую сторону главной улицы казался как никогда оживленным и любого как ни в чем не бывало приглашал в свои двери.       — Заскочили бы на ночлег, как в старые добрые, — с умилением вспоминал Кальв, — а божья прихоть подождала бы до утра.       — Любая подождет, но не эта.       Суровость того уже начинала настораживать. Ни альтмерские дрессировщики гоблинов, ни тысячелетний лич Барилзар, помнится, не выудили из него настолько же сосредоточенного предвкушения, как эта беглая «рука», героиня свежайших сплетен. Раз худшего ждал сам Велис, его компаньону и спутнику это был соответствующий знак.       Высокая тень караульной башни тянулась по заселенной половине Годсрича от наружной стены до четырех согбенных деревцев в его центре, у перекрестья дорог. Ровно к их приходу, словно его и выжидал, свернул из-под ее покрова навстречу некто, на первый взгляд, из числа уличной стражи. На первый взгляд, можно подумать, это в лучах заходящего солнца переливался его силуэт с ног до головы. Но ни одна знакомая человеку и меру поверхность не отливала так на солнечном свете. Ни один доспех, которого коснулась длань Леди милосердия, не спутать было с другим.       — А-а… ты Ее новая ищейка нынче, — прохрипел неподвижный рот на бледно-розовой личине.       — Рука Салас Валор, — отвечал без хрипа точно такой же, но на золотисто-желтой. — С другой стороны, так называться ты больше не достоин.       Высший ординатор прохаживался вдоль теневых очертаний башни. Отрезок белой ткани, спускаясь с пояса, стелился по самой земле между его утяжеленных ботинок, позвякивавших цепями на каждый неспешный шаг. Что особенно заметно в профиль, главным отличием шлемов морнхолдских индорильцев от того, что на Велисе, помимо цвета и материала, был литый, негнущийся гребень, заменявший на макушке плюмаж и заточенный, казалось, острее нордлингской секиры. Прообраз же, которым вдохновились наружности обоих, для всех был един. Ни в одном другом тамриэльском краю не жило еще военачальника, который по своей гибели не оставил войско без начала, а сам стал этим войском. «Легион на одно лицо, — не первый раз мыслилось Кальву, — да и в том междоусобица».       — О, я был достоин зваться Рукой. Я верой и правдой служил Ей. Однажды Она одаряла заботой каждого под своей опекой, повинного ли, безгрешного, и было невозможно не любить, не стоять за Нее всем, телом и духом, взамен. Но Она изменила Себе. Не признаёт, не замечает более ничего… никого другого, кроме Себя и собственной силы. Не нам судить, что тому виной, но, как искушает слабоверного шармат, так богиню, что мы когда-то знали, искусила, видно, Ее же безграничная власть.       И, разведя руки, как сделал бы оратор, во весь голос:       — БУРИ ЛИШЬ ПРЕДЗНАМЕНОВАНИЕ! УСЛЫШЬ МЕНЯ, ГОРОД СВЕТА, ГОРОД МАГИИ! ОНА НЕ ОСТАНОВИТСЯ, ОВЛАДЕВ ЭТИМ СОЛНЦЕМ И НЕБОМ! АЭ ГХАРТОК АЙЕМ АЭ ПАДХОМЕ!       Не успевшие до дома прохожие, обыватели Морнхолда, что последний месяц не знал ничего, кроме несчастий, останавливались и слушали объявившегося из теней пророка. Не догадываясь, что лучше бы все-таки успели.       — Ты верно потерял разум, Салас, потомок Валоров, теперь это вижу и я. Наша с тобой леди желает принести упокоение твоей душе, — он вытянул от себя наготове левую руку. — И высказывает опасения, что я не в праве для этого пощадить твою жизнь. Я разделяю эти опасения.       По этой немой команде Кальв Гораций нанизал ремни Стаады на предплечье в позолоченном наруче. «Держись позади и не вздумай вмешаться», — вот, что посоветовали напоследок из-за узких прорезей огненные глаза, прежде, чем их обладатель подступил ближе к дорожному распутью. В слова, которые произносил и за которые собирался пролить кровь, он верил не сильнее, чем в те же Клавидеса из «Ужаса замка Ксир». Но, зайдя настолько далеко, было поздно подрывать доверие храма Трибунала. А особенно, первейшей из трех его Трибунов. Где грех, там кара Айем.       — Все-таки теперь ТЫ Ее любимчик. Как же кстати освободилось это место! — одной рукой Валор вынимал из-под латной юбки ятаган, а другой перевешивал со спины щит, зеркально схожий с оппонентским. — Хотя бы одному из нас не суждено дожить до восхода лун, и Она, не усомнись, останется довольна, кто бы это ни оказался. Падем оба — тем лучше. Выдумкам про святых предков я больше не верю, знаю только, что мои родные ждут меня не одну сотню лет. Твои, «архиканоник», если судить по неокрепшему, как у н’ваха, голосу, еще только подают на тебя надежды. Хочу быть уверен, твои родовые имена — Увирит и Индарис? На мече у тебя за носой начертано лишь второе.       Сторонившегося Кальва интересовало, какой ответ последует на этот вопрос, не меньше. Взгляд Велиса опустился на гравированный эфес, выглядывавший из-за опояски-носы. Все пять пальцев его угольной десницы стеснились на нем. Шесть, если считать палец Мефалы.       МЕНТА НА АЭ АЛЬТАДУН. То, что прошепталось им под небесами Нирна, этого мира, возопилось истошным воплем в другом. Если вложенные в ножны клинки обнажали, то этот был не просто обнажен — был вызволен из них. Раскалившийся воздух обманывал зрение, играя на нем и вокруг, овеяв тот от острия до навершия еще до того, как до конца вытянется рукоять, а гарда обернется двумя звериными клыками. Хищный зрачок даэдрота вылупился прямо у их основания, спросонья заметавшись из сторону в сторону. Краснейшим тавром по чернейшему долу выжглась по-даэдрически его прижизненная кличка, из двух слов: «Мента» и «На».       Тем, что появилось в его правой руке, он ударил о то, что было до этого в левой. Внеземная материя врезалась в поле индорильского щита, и дребезжащий резонанс, словно все девять раз отзвонил колокол имперской часовни, оглушил и обездвижил всю округу. Густонаселенный Годсрич, не подозревавший, когда ждать следующего горя, замер теперь, запахивал треугольные окна, как богобоязный жмурит глаза в страхе воздаяния. Караулы той самой сторожевой и двух дворцовых башен напротив выглядывали свысока в его стены, точно зрители арены с трибун — на сигнал гонга.       Но сигнал был не для них. Когда, содрогаясь от вибраций, черно-красной гаммой окрасился и «гонг», подвижная клыкастая гримаса стала рваться из него на волю, пока не усмирилась и во всем своем чудовищном обличии не предстала не чем иным, как его собственным лицом.       Раскаты эха умертвили всякий другой звук, и потому в наступившее затишье следующее слово сокрушилось с той же мощью, с которой небесная скала Баар Дау сокрушилась бы на Вивек-город.       — Индорил.       Салас не сразу осознал, что это был ответ на его вопрос. Говоря точнее, осознал он это в то едва уловимое мгновение, когда уголки неживых уст — тех, что свыше трех тысяч лет оставались склеены без движения, на нем самом и его соратниках, на памятниках и фресках, — многозначительно приподнялись в ухмылке. Как приподнялись бы настоящие.       Мало почти за три десятка жизни мог Кальв припомнить созданий, да и явлений в общем, быстрее Ферила Увирита-Индариса, Велиса, в конце концов, Нереварина. Скорость, с которой развернулся их поединок, была непостижима для большинства смертных глаз. Неистовой стремительности и изворотливости нападавшего дали достойный отпор неутомимость и стойкость оборонявшегося. Из-под тех проносов и уколов ятаганского лезвия, которых не отражал ожившим щитом, первый, чудилось, испарялся целиком и несся исподтишка уже с другого направления. Тем атакам заостренного что даэдротский коготь меча, от которых не крылся за своим щитом, второй давал тщетно встретиться с панцирем эбонитовых лат. Металл, хитин и вулканическое стекло крошились на песчинки, подхваченные тем или иным потоком воздуха, рассекаемого что ни миг тем или иным движением, выпадом, маневром, дерзновением или отскоком.       В один момент индорильцы сошлись лоб в лоб, без увертки: клинок с клинком и щит на щит. Тесная борьба не продлилась долго, но первая ощутимая боль вдруг привела Саласа в чувство от забытья схватки. Тем явнее, когда в сплюнутом нащитной мордой предмете он узнал ломоть собственной плоти. Челюсти даэдра умудрились прокусить броню на его боку, не с бóльшим затруднением, чем скорлупу яйца квама. Это доходчиво прояснило, что стоял он все же один против двоих. Нет, даже троих.       Дуэль возобновила свой пульс, непредсказуемый, продиктованный столько же мастерством, сколько неподкупным хаосом везения. Если Падомай в чем-то и воплощался перед смертными, то без сомнений в зрелищах, наподобие этого. В пылу особого накала меч-даэдрот, бывало, скрестится с ятаганом, наголовный гребень ухитрится порезать власяницу меж хитиновых пластин, а Стаада опять вгрызется озверело в закаленный эбонит, сдирая за раз по кусочку. Зачарования не могли наваждать реальность вечно, барьер меж Нирном и Забвением с каждой минутой отвоевывал свою власть, крепчая. Длиться вечно не мог и сам Валор, и, покуда не возгласится следующее МЕНТА НА АЭ АЛЬТАДУН, не прозвенит следующий удар в «гонг» и круг битвы не замкнется, дабы начаться вновь, ему хватало времени с большего себя исцелить.       После всего, через что они вместе прошли, неуемко давалось Кальву вот так стоять в стороне и беспомощно ожидать исхода событий. Но что поделаешь, вступись он тут за своего фаворита, продержался бы дольше, чем пророчил ему поручитель Хлер? Адамантиновый нагрудник уже бы не так любо смотрелся изведавши боя, как он смотрелся украшением, и для дела будет лучше, если им он и останется. Уж тем более не так бы любо смотрелся на без толку погибшем оруженосце, чем на живом.       — Не зашел еще Магнус, а в Обители Скорби уже кровопролитие. Среди бела дня, можно сказать! Хотя о чем это я, последнее время для города каменьев и высоких шпилей это обычный фредас, неправда ли, дитя Кирода?       И тогда он понял, что был не единственным наблюдателем так близко к сражению. Подняв глаза на хриплый темноэльфийский бас, изъяснявшийся какими-то обиняками, он лицезрел фигуру, спускавшуюся прямо с неба по пустому воздуху, как будто по ступенькам невидимой винтовой лестницы. В мантии с болтающимися пурпурными кисточками лысый череп, щетинистые щеки и устремленные в зенит длинные уши.       — Уж думал, сегодня подходящий вечер, чтобы отомстить вам с Истинным Воплощением за смерть моего незадачливого брата. Как вижу, руки у него и без того полны хлопот. Так что с этим повременим.       Ну конечно. Устроивший две недели тому назад переполох на Великом базаре колдун-дилетант по имени Овис умер не крайним наследником рода Велас, о магическом могуществе которого поговаривали с самого поселения в столице двух братьев. И старший из них, к удивлению, стал первым, кто еще при киродиильце упомянул о Велисе как об «истинном воплощении».       — Твой брат Овис напросился сам, — отвечал он, все еще задрав подбородок. — То, как мы расправились с ним, не шло в разрез з законом.       — Не спорю. Так вот в следующий раз думаю напроситься я.       В такт его появлению подоспел ординаторский патруль. Такие всегда передвигались лишь в численностях, кратных трем: никогда не двое, не четверо, не пятеро…       — Гавис Велас, да будет тебе известно, ты обесчестил свою богиню заклинанием левитации. Не говоря о твоей дурной славе за прочее. Сдайся без боя, иначе это будет последнее заклинание, которые ты прочтешь.       Волшебник завис над землей достаточно высоко, чтобы до него нельзя было достать.       — Довольно ранимо с Ее стороны преследовать всякого, кто предпочитает ходить не по земной тверди, не находите, сыны АЛЬМСИВИ? Этим даром, в конце концов, награждены все мы, наследники эльнофей. Просто некоторые из нас алчут почему-то называть себя «богами».       — К каждому, кто возомнит себя выше Леди милосердия в пределах Ее священного города, милосердие Ее холодеет.       — Как раз поэтому прозвищ у змееликой королевы много. Или так вы Ее больше не зовете, а? Не стоило бы вам, хранителям порядка и права, лучше остановить беспредел, который эти двое затеяли у всех на виду?       Ординаторы с хладнокровным спокойствием, читавшимся даже сквозь личины шлемов, окинули взглядом происходящее, не придавая много значения Кальву в стороне.       — Чары треклятых телванни, — гортанно басил уже другой, замечая очередное отступление Велиса для призыва своих сподручных. — Молодой архиканоник Вивека тупица и с’вит, он верует в старых предтечей больше, чем в самих Троих, а в Мефалу-предтечу больше, чем в своего Владыку. Но связь всех, кто нам не предок, с нами хрупка, как хрупки скоро опять станут его оружие и щит. Предтечи их не живут и не ходят среди нас, как ходят и живут три бога…       В один голос с двумя остальными:       — …одна истинная вера.       — Бывшая Рука Салас Валор — отступник, его судьба предрешена самой леди, и предрешен тот, кто поможет ей сбыться. Наше вмешательство излишне. Мы повторим последний раз, Гавис Велас, сдавайся без боя или умри, сопротивляясь аресту.       Безразличный к этому ультиматуму, Гавис напоследок свысока поглядел на человека, что интересовал его гораздо больше.       — Крылатый сумрак, заточённый в шедевре ковцов Забвения на твоей спине, очень хочет тебе что-то сказать, «варлет хозяина».       Только обронил последнее слово — растворился без следа, там же, где стоял. Вернее, парил. Тут же разделяясь, тройка порознь бросилась на его поиски, оставляя имперца снова одного.       — Грунда? — не посчитал лишним убедиться он.       Мента На служит хозяину так же верно, как служил отцу. Но аурил слаба и скоро погубит хозяина. Пусти из меня стрелу, варлет хозяина.       Не выбившийся, а выбитый из сил, хозяин Грунды и мастер Стаады пятился назад, трезвоня по второй из них уже без особого разбору. На смену одной отчетливой металлической ноте пришел беспорядочный жалкий, умоляющий лязг.       — Стаада… Стаада…       Осыпáлась сусаль — Велис таял. Красными и черными струпьями, угасавшими на ветру, страшащий фасад отшелушивался от треснутой поверхности, и медленно, но верно та возвращала себе естественный, мирской окрас.       — Стаада… — дребезг. — Стаада…       На каждый сбивчивый вздох повторялось в исступленном отчаянии имя золотой святоши, звало ее по эту сторону, но младшая даэдра больше не откликалась. Расплющив в кулаке склянку, занесенную над головой, его противник выжимал оттуда целебный эликсир, подобно соку из горьколистника, заливал его аж в глазные щели вместе с сыпавшимися осколками и уже вскоре стал готов сражаться дальше.       — У меня молоко на губах еще не обсохло, когда я последний раз стрелял на малой родине, в Коловии. И скажу тебе, Грунда, за тогдашние «успехи» меня гордость не берет.       Пусти из меня стрелу, варлет хозяина, а я направлю ее. Я сделаю врага хозяина похожим на любимого пепельного эльфа Айем.       Из скудной дюжины стрел, не набившей даже поясного колчана за все протяжение Велисовых странствий, в нем сохранилась хорошо, если половина. Вытянув за багровый хвостовик, Кальв облегчил его на еще одну. Совлек с себя темницу дочери Молаг Бала и, кое-как попадая тетивой в нок, оттянул веский шафт за дугу из того же чужеродного материала. Косоватый выстрел оставлял желать лучшего до того момента, пока уже в полете, владел будто собственной волей, не надумал резко изменить своего направления и не пришелся в одно из двух единственных отверстий на полнолицевой маске.       Под всей тяжестью его мускулатуры и экипировки колено Саласа раскрошило мощеную дорогу, а кровавая слеза катилась по холодной лиловой щеке неизменившегося «лица». Судорога боли не могла свести то, что покоилось уже тысячелетиями. Не агонический стон сопроводил эту боль, скорее рык раненого зверя, алита, загнанного су́джами в степи. Как и обещала Грунда — в то же око, которого лишился по молодости Федрис Хлер. Не желая дать этой секундной слабости случиться зря, Велис замолотил в щитовой узор с еще пущей одержимостью, заходясь избавленным человечности ревом.       — ᴄᴛᴀ-ᴀᴀᴀААА-ДААААААААА!!!       Пошатнувшееся равновесие оппонента выиграло ему достаточное время. В действительности тот потерпел от своего златого двойника поражение, только подкосилась его нога. Напрасно в заключительные минуты боя латные рукавицы шарили по карманам фелассани, ведь ни эликсиров исцеления, ни магических сил у их носителя не осталось, и каждый новый урон теперь, каждый пропущенный им от немоготы удар становились для него окончательными. Стало вопросом времени, что он повторит первую ошибку и припадет обратно на тот же бок. МЕНТА НА. АЭ. АЛЬТАДУН. В последнем рывке, на последнем издыхании темных слуг по обе свои руки Велис довершил начатое. Так наскоро, без демонстративного фанатизма, как это приходится делать в открытом, безжалостном противостоянии.       Уходя в еще больший крен, напоминая титаническое, утратившее опору сооружение, тело медлительно осело, после грузно повалилось набок. Не вешая лука на плечо, Кальв наконец позволил себе приблизиться. Бахромчатую шаль на шее поверженного пятнала кровь рассеченного горла. Фрагмент давшей трещину личины откололся и обнаружил под собой часть его собственного лика. Последнее, что увидел эльф своим оставшимся глазом, было его же отражение во вражеском сусальном золоте, неузнаваемо пепельно-черное. От него он раз и навсегда отрекся в пользу другого, и одному Аркею, пришедшему теперь по его душу, было знать, сожалел ли Салас Валор об этом под конец.       — Индор… — предсмертное слово либо слова захлебнулись спонтанно вместе с ним. И хоть сердца под тяжелыми доспехами больше не билось, переливчатый блеск их чар не расстался с владельцем даже во смерти.       — Ԥyҫҭҍ мąҫҭҿԗ ԥԗѻҫҭɴҭ мӈҿ мѻѥ ҫԓąҕѻҫҭҍ, — взрычала дьявольская пасть хором нескольких голосов, с трудом членя едва разборчивую речь, — ʙԥԗҿԭҍ ԙ ӈҿ ԥѻԭʙҿԭy ҿӷѻ…       Велис стряхнул и развеял ее со своего предплечья, так же моментально, как мог призвать. В настоящем своем облике аурил была вольна говорить без позволения.       — Довольно, Стаада.        …как подвела прежнего.       Бывший питомец Молаг Бала, разговаривать не выученный, был также убран в оковы своих ножен. Споро присев над безжизненным трупом, Гораций провернул в остывавшем мозгу наконечник и выдернул окровавленную даэдрическую стрелу, дабы расчетливо возвратить к остальным.       — Старший брат Овиса Веласа охотится за нами из жажды мести. Просто к твоему сведению, Ферил.       — Придется ему потерпеть, — еще с отдышкой отвечал тот, протягивая растрескавшийся щит, притом еле держась на ногах. — Идея Грунды, полагаю? С выстрелом. Ты-то в жизни б не додумался…       — Сами из себя луки не стреляют, даже разумные. Так что если надумаешь благодарить, то бренди. И не местного вашего разлива этого, хотя бы привозной.       — В лордас познакомились. В лордас и выпьем. Завтра. Гораций, — взор его обратился к западной стене, что накрывала жилой район мглою подползавшей ночи. — За «божью прихоть» полагается мне еще отчитаться.       Жрецы и мехры зажигали волшебные огни под абажурами фонарных столбов, не минуя и те четыре, что обмеряли по углам перекрестье мостовых. Прощальный луч Магнуса-солнца соскальзывал вверх со светлого, желто-белесого плюмажа того, кто не пожелал быть сражен на нем в этот фредас. Как и предвещалось, первая луна еще не взошла, а хотя бы один из них уже пал не своей смертью.

*      *      *

             Шесть колонн высоко вознесли своды капеллы над постаментом. В шести промежутках между ними — шестеро одинаковых изваяний. И в шестой раз замещал недостающее звено в их многоугольнике Велис, замыкал собой неполный ряд, восстанавливая утраченное им совершенство. Воистину, число пять несовершенно и в числе пять нет правды.       Но шестая Рука отсекла саму себя, и было покуда неясно, надолго ли это отросла на ее месте новая — из озолоченного хитина. Не столь похожа на оставшиеся пять, остолбенелые скульптуры с бьющимися сердцами, одновременно и меньше, и больше, чем просто живые; плоть их не тлела, а разум не нуждался во сне, но без отданной команды не пошевелится ни единый мускул, не дрогнет веко и не изречется звук. Точь-в-точь валуны Бал Исра — «каменной гряды» — городившие посреди Эшленда поместье Индарис. Под матовым куполом, где Магнус не гость, не гостья и Ноктюрнал: ни ясный день, ни ночной мрак — так и держали они пост длинною в вечность, воспевали безмолвную литургию тому, что было у них вместо дня и ночи, времен года, вместо солнца и обеих лун; что было им единственным досугом и единственным смыслом. С шести разных сторон воззревало на центр постамента одно и то же бесстрастное лицо.       Туда, где Она. Или же… оно? Единственное светило в подкупольном мраке, очертания скульптурных рельефов в котором только и вырисовывались что перламутровым отблеском его света — и вздумай они оставить Высокую капеллу вслед за своим собратом-предателем, были бы опознаны по этому отблеску всюду, вплоть до смерти и даже, как выяснилось, после.       Оказавшись перед самим его источником, хотелось первее уверовать во что угодно, чем признать в нем настоящие плоть и кровь. Но с большего обнаженное татуированное златокожее женское тело в отрыве от земли, как бы трудно ни давалось в это поверить, взялось не из пустот до Ануада, а когда-то родилось из такой же женщины. Оно воспоминание из первобытной древности, обереженная своею паствою живая реликвия. Венец из кос неподвижным рыжим пожаром полыхал на его вершине, оправленный черным трезубым убором. Боевые оплечья, часто атрибуты боготворивших его служителей, складывались не то опрокинутым на рамена месяцем, не то парой загибающихся зловещих рогов. На голую кожу крепила их архаичная перевязь, лямки которой, расшитые по-кимерийски, пересекались дважды и оба раза на месте сердца: над левой грудью спереди и под левой лопаткой на спине. Первые, правильно будет сказать, две его руки всегда на виду и всегда в непреложном жесте: указательный палец левой, обернутой от запястья до плеча браслетами татуировок, отогнут вверх над полусвернутой ладонью правой, заделанной в хитиновые накладки. Под ними же двумя чрево, что никогда не знало материнского бремени, отведенное взамен под холст, где нательная живопись брала начало и откуда струилась по всему своему светло-желтому полотну; и набедренной повязки, хочется думать, нарочно не хватало уместить волны чресл, расписанных ее продолжением. Без отпечатка на непреходящей юности тех сорока и двух веков, что вдыхала со Своим народом один воздух, Альмалексия представала и по сей день, по сию минуту, по сие мгновение.       Она — город, и Она — бог. Зодчий, защитник и заложник. Никому не родитель, но для каждого — мать. С Нее начинались все учения, ложные и истые, все молитвы и все проповеди — с первой буквы в велотийской грамоте, с гласной «айем». Без нее не произнести было имен Боэтą, Ąзурą и Мефąлą; Мąлąкąт, Мехрун Дąгон, Молąг Бąл и Шигорąт. Без нее не произнести было имен Ąкąтош, Ąркей, Дибеллą, Юлиąнос, Зенитąр, Кинąрет, Мąрą, Стендąрр, Тąлос. и Шезąрр.       — Иди. Искупайся в свете Моей милости… Нереварин. Ведь это имя ты предпочел бы всем прочим.       Слово это из тех, на которые нападала инквизиция как на след измены, которых доктринеры Храма порицали даже невольно помыслить, не то что произнести вслух. Но расторгший тишину голос разом снял с него эту анафему, упразднил вековой запрет, зная, что пятерка внемлющих воспримет это за должное. В присутствии того, что они мнили божественным, истина могла меняться для них с каждой новой его фразой: просто навсегда забывалась старая и в ту же секунду принималась новая. Если в «нереваринов» поверила вся остальная богиня, поверили в них и Ее Руки.       Повинуясь, он совершил шаг внутрь того круга, в котором числился лишним шестым. Матерь Морровинда имела все время в мире, но даже с ним не ходила вокруг да около и хоть и со снисходительной терпеливостью и чутким огорчением, но встретила Своего слугу ожидаемым вопросом:       — Салас Валор мертв?       Осторожный немой кивок был пределом тех телодвижений, какие позволяла обычно совесть взошедшему на постамент.       — Моя собственная Рука, могла бы Я предвидеть… Ах, увы. Даже богам неподвластно спасти каждой души, неважно, насколько к ним близкой. Лишь время покажет, по силам ли Нам с дорогим Федрисом вынести и забыть эту боль… однако тех, — рассудительность на глазах переборола в Ней тоску, — кто и поныне служит Мне верно, Я не намереваюсь обделить благословением. Ты потрудился на благо мира и покоя для Моего города, Моего воздвигнутого на земле имени, и далеко не в первый раз. Скажи, желал бы ты обрасти кожей, завистной по прочности железу? Быть может, без страха взирать в лицо парализующему действию любого яда? Или обуздать всю ярость молнии одним спокойным мановением? А коль всего милее тебе напоминание обо Мне, Я не устыжу тебя и в этом, Мое неизбывное тепло согреет тебя во все грядущие зимы…       Этот самохвальный азарт смел остатки Ее печали так же негаданно, как столичное поднебесье на днях наводнил багрец бури. Косвенно философствуя так о широте Своих возможностей, Она, очевидно, увлеклась и вовремя остановила Себя, чтобы Самой не потеряться в опрометчивых обещаниях.       — Скорей же! Избери, и да снизойдет на тебя благословение, Мой верный! Не вынуждай свое божество ждать без ответа!       Безмолвен и бездвижен, один в один ростовой памятник Неревару, он гордо испытывал Ее терпение. Великодушная улыбка степенно тонула, пока не оставила вместо себя ничего, кроме холодного, как солстхеймские льды, надменного презрения. Нарушив свой непреложный жест, кисти размелись в стороны.       — Вот оно что. Может ли быть, что ты мнишь себя выше даров твоей владелицы, пресмыкающийся эльно? Другой бы оклеветал святых, чтобы стоять сейчас там, где смеешь без стыда стоять ты. Так и быть, в чем-то пророчества о тебе верны, но пусть они не помрачат понимание того, кем ты приходишься в сравнении со Мною.       Вдруг, нежданно — второй шаг. Уже на один больше, чем кто-либо когда-либо осмеливался делать к середине постамента. Ничто в стражах-скульптурах, в их стоическом бездействии тогда не могло показать, с какой силой и готовностью напружилась каждая мышца под их священным убранством. Но леди не спешила отдавать Своим пажам приказа — Ей стало любопытно подпустить предмет собственного гнева ближе. С высоты Она заглядывала в те же окаменевшие в столетиях черты, что знала лучше всего, наблюдала которые каждую секунду каждого дня каждой эпохи. Но на этот раз что-то было по-другому. Так не смотрели бы ненастоящие глаза. Всего лишь провалами в заготовке из чистого золота они не казались.       И развеяли все сомнения, моргнув внезапно по-настоящему, слепив и разлепив цельнометаллические веки.       — Даэ н’чоу эльно. Аэ аратавар ав мерия, ав Джоя-йэ-Варлая. Раку шантан, сунна’риэльнгва.       Рот, которого — ни годом больше и ни годом меньше — три тысячи пятьсот сорок шесть лет Она не видела и не слышала говорящим, сии слова промолвил Ей. Ясным голосом, которого вулкан, извергавшийся раз в несколько эпох, еще не отравил. На том родном языке, который ф’лахи Ее медленно забывали, вытесняя из обихода наречием киродиильским, имперским.       Ведомый чем-то необоримым, стан Альмалексии плавно снизошел вниз, а носок босой стопы несмело соприкоснулся с постаментом, будто бы погружался в холодную воду. Вблизи стали лучше видны ряды наколотых на лбу крапин, подчеркнутые дугами Ее бровей, лучше виден стал несмываемый рисунок в виде растрои́вшейся слезы, что «стекала» по левой ланите. В беспримесно ярко-желтых, как два крохотных солнца, дисках радужек дрожали черные бреши зениц.       Единственным, что выдавало его натуру — оперстененной рукой все еще про́клятого, низшего, недостойного окраса — Нереварин покусился на наивысшую неприкосновенность, какую только можно представить: заправил рыжую прядь за остроконечное ухо, скользнул по его краю невесомым касанием к мочке, не мягкотелой, как у людей, а жесткой и хрящеватой на ощупь, подлинно кимерийской. Она ответила тем же, и златокованный ушной хрящ, предав свою несгибаемость, поддался, закачалась в нем драгоценная серьга.       Не заставило себя ждать слияние одноцветных уст. Чернокожая рука, окольцованная печаткой, легла в изгиб светлокожей талии, до этого неприкасаемой, но втайне ото всех вожделевшей плотской, земной ласки. Грубости стоило ждать от плюмажной щетины, проредившейся золотыми пальцами, но она была шелковиста под стать волосам. Мертвого холода стоило ждать от поддельных, искусственных губ, но, диво, они ощутились теплее наполненных кровью. Лишь Ей одной было знать: так ощущались губы Неревара Индорила, такими они сделали последний вдох, запнувшись на последнем слове, и такими же вернулись к Ней тысячелетия спустя.       Как камень смирные снаружи, пятеро метались в чувствах о том, что созерцали. За обманчивой невозмутимостью внутри них могли рушиться мир, колебаться вера, пламенеть ревность. Но ни один не решился сдвинуться с места. По истечении близкой к вечности минуты, золотые кимеры отстранились друг от друга. Леди милосердия улыбалась. И Сама чувствовала, что улыбается, впервые за долгое время улыбалась искренне. Возвратившийся из небытья суженый Ее, однако, улыбнулся чуть иначе. Шагал по той тонкой грани, что отличила бы улыбку от ухмылки.       В кои-то веки опомнившись, с отрезвляющим осознанием придя в Себя, Она сорвала с его лика невидимую завесу, и выражение на нем застыло намертво, как прежде. Не что иное, как рогатая образина Клавикуса Вайла проявило себя в Ее ладони. Артефакт даэдрической природы, принуждавший слабых умом и духом видеть в своем носителе того, кого им хотелось бы видеть. Слабых умом и духом.       Когда по ланитам змееликой королевы пустились уже не нарисованные слезы и Та отвернулась от того, что держала в руке, взор Ее уткнулся Велису в спину. Тот сходил с трехступенчатого постамента молча, ничего не прибавив к сказанным трем староэльфийским предложениям, ведь произошедшее говорило за себя само и гораздо громче. Своим поступком он попытался донести всё, что хотел, слепым от веры Рукам Альмалексии и, что важнее всего, Ей Самой.       Под слезный, раздирающий душу крик маска даэдрического князя запустилась ему вдогонку, но миновала свою цель и кубарем зазвенела по ступенькам, пока не скатилась во тьму под дверьми, докуда сияние бросившей ее не дотягивалось. Уже совсем не богиня-мать пошла на такое стыдное безрассудство, а просто эльфийская девушка. Уже не Она — а просто она.       И вместе с тем, как больше не жалуемый в ее обители гость вышел в притвор, она опять-таки осталась в ней одна. Наедине с посмертными статуями своего возлюбленного, которыми тщилась утешить бездонную скорбь и в окружении которых, на коленях разразившись плачем, могла продолжать постепенно, но неотвратимо сходить с ума.