Подлинная Альмалексия

      Все тот же подвал, те же ящики, тот же гребень в тени, похожий на метлу, а вот светящуюся сыроежку сменил настольный бумажный фонарь, запаленный от нехитрого магического прикосновенья. Человек и мер друг напротив друга еще не начали переодеваться обратно.       — Смертных ушей, кроме наших, здесь нет. Если крысы, конечно, не в счет.       — Касательно покушения на Тарвуса Белета? О, все просто, проще пареных бататов. Я видел приказ своими глазами, еще до того, как он был подписан и передан исполнителю. Определенные полномочия, скажем, мне того позволили. Приказ на благородную казнь.       Само сочетание этих слов в одном предложении сбивало Кальва с толку каждый раз, когда при нем упоминались Мораг Тонг и их древнее, ни от кого не утаенное ремесло. Все девять божеств, сговорившись, не убедили бы его, что казнь, еще и прилюдная, может быть благородной. Что что-то «благородное» вообще бывает в казни.       Но убийство воспринималось в Морровинде иначе, нежели на западе. Было чем-то таким присущим обыденной жизни, что вместо ажиотажа в театральной, например, публике возбуждало простое негодование и на следующий день бы забылось. Убивали открыто и тайно, по заказу дворянина убивали его политического соперника, по заказу обиженного убивали обидчика, а провинциальный закон, что главное, шел на уступки бесчеловечным традициям — от вины избавлял один лишь наличный документ, «приказ». И это до сих пор, спустя больше, чем два с половиной года, не укладывалось в его воспитанной на имперских идеалах голове.       К чему, однако, было этому авантюристу лезть на рожон, ставя под удар свою немаловажную персону? Просто ради забавы?       — Предать закону оступившегося головореза никогда не вредит, без таких подлых мерзавцев мое занятие куда спокойнее. Но, что-то подсказывает мне, навряд ли вы… навряд ли ты, кем бы ты, Ферил, ни был, явился сюда только за этим.       — К слову, о подлых с’витах, — он сдвинул крышку с одного из ящиков между ними, предлагая заглянуть внутрь. — Должно быть, узнаёшь?       — Неужто это… Облачение Темного братства, спору быть не может. Но чье?       — Двух несчастливцев, подосланных лишить меня жизни в моем же поместье, что у Бал Исра, на Вварденфелле.       — За пределами материка? Не думал даже, что гнезда у них свиты так далеко на востоке.       — Как бы там ни было, известно мне только об одном таком. Eго поиски и привели меня на Большую землю, сюда, в Дешаан. Рассчитываю на ценную наводку от того, кто за годы при дворе мог много чего слышать. В конце концов, заплатил я тебе не только за костюмчик и реквизиты.       — Справедливо, как сам Стендарр, конечно… но не разумнее бы было выслеживать заказчика?       — Быстрее найти иголку в виквитовом стоге. К тому же, учитывая, что сердцевина Альмалексии отрезана от остального мира, вполне вероятно, что мой недоброжелатель отсюда родом сам и одно приведет нас к другому.       — Постой-постой… Ты же не хочешь сказать, что они действуют прямо отсюда, из придворцового округа? — но выражение огнеокого лица подсказывало, что именно это его обладатель сказать и хотел. — С другой стороны, если припомнить… Не так давно кого-то, одетого похожим образом, видели спускающимся в канал протока, ночью, на Великом базаре. Но это единственное, что слышно.       Стоя точно на том же месте, аристократ, наряженный легионером, ухмыльнулся точно той же многозначительной ухмылкой.       — Немудрено. Скрытность больше не их конек с тех пор, как они растеряли с годами хватку. Этому им стоило бы поучиться у нас.       — У кого это, у «нас»?.. — недопонял Кальв.       — В скором времени, «у нас» это у нас с тобой, дружище, — отсмеявшись этими словами, его собеседник вытянул один из двух комбинезонов и прикинул к собственному росту.       — Ты собираешься выглядеть, как один из них?!       — Комплекта два, Гораций, — толстый намек столкнул имперца в лоб с осознанием. — Мы на время внедримся.       Считалось, что пережить нападение Темного братства — сам по себе достаточный повод быть в долгу у богов, а решиться на поимку виновных в ответ мог только самоубийца. Хотя то же самое можно было сказать и про кого-то, кто выходил на сценический помост с полным сознанием того, что один из зрителей собирается его убить. Следовательно, стоило надеяться, что он и сейчас понимал, что делал и на что шел.       Заметив, что, облегчившись до штанов, темный эльф не остановился и стал раздеваться донага, Кальв пожалел о своей подписи в контракте вот уже во второй раз: слитный костюм шел на голое тело.       Минута — и он уже смотрел на него, облаченного по самый подбородок. Смотрел и понимал, как выглядит сам. Мерклый красный свет восточного фонаря отливал на черном зловеще, наверное, на единственном черном, что был темнее данмерской кожи. Полумесячный амулет был перевешен из-за пазухи наружу и тоже налился кровавым отблеском. Один из перстней — тот, что без печатки, с необычно продолговатым фиолетовым самоцветом во всю длину пальца — остался на нем и поверх перчатки.       Первый распустил хвост и собрал волосы, а второй прижал неуемкие уши к голове. Но за мгновение до того, как оба завершили свое преображение масками-подшлемниками, в лице мужчины напротив Кальву приметилось какое-то изменение. Оно не выражалось в конкретной черте, нет, но это словно было уже совсем не то лицо, которое только-только играло на уличной сцене, которое привлекло его внимание в перистиле изначально. Не исключено, что ему просто показалось. Однако Кальву, как любому скептичному киродиильцу, редко казались вещи.       В своем новом облике архимастер, кроющийся в подполье, все так же хозяйничал на нижнем уровне дворца, который, можно сказать, «обжил» и сделал временным прибежищем. Нежданно-негаданно из тайника в складском нагромождении он вынул боевой лук, и не какой-нибудь там, а весьма редкой даэдрической выделки. Пройдясь с ним чуть дальше от источника освещения, ногой на полу нащупал и откинул крышку люка, ведущего, как скоро можно было догадаться по запаху, прямиком в дворцовую канализацию.       — Канал протока, говоришь?       Забавно, как весь его образ теперь шел полностью вразрез с первым впечатлением о нем Кальва. Придушенный маской голос и матовые стекла на ней вместо глаз, уподоблявшие насекомому, облегающая материя на осанистом, гибком теле, кажущемся липким и скользким, каким сточное зловоние предстало бы, будь оно осязаемо на ощупь. Будто сама Намира постаралась — он буквально стал этим запахом. И Кальва зачем-то сделал таким же. Чем ближе человек подходил к люку и к нему, тем дурнее ему становилось.       — А клинки? Мы так и отправимся, с голыми кулаками и девятью благословеньями?       — Почему же? Тебе вот, например, выпадет честь нести Грунду, — с этими словами тот передал оружие ему в руки и сам остался без ничего.       — Грунда… это название лука?       — Это его имя, — не пожелав раскрыть большего, данмер спускался по скобам-ступенькам первым.       — Лук без стрел… зато с именем… — ворчал Кальв в душную тесноту подшлемника, собираясь лезть следующим и заново взвешивая все решения в своей жизни. — Ну и вздор. Самоубийство.       Двойники шли под землей по пересохшему руслу, и чем дальше на восток, тем больше стены канала напоминали пещерные. Левый, с перетянутой через плечо тетивой, освещал путь и себя зажженным факелом, а правый отчужденно брел в тени. Киродиилец не оставлял надежды, что услышанное им окажется обыкновенной сплетенкой базарного ротозея и что, вдоволь накупавшись в сточных водах, они вернутся наверх ни с чем. Но с жизнью на всякий случай все же прощался.       — Чего я никогда не понимал, — без стыда откровенничал он, узнавая вокруг погребенные останки старого Морнхолда, — так это вашей общенародной страсти ко всему даэдрическому. Даэдра разрушили этот город в прошлом и истребили его население, а вы просто возвели еще один на костях старого и по сей день приличествуете вашим мучителям, веря, что с ними можно договориться. Если меня не подводит память, Морровинд три с половиной тысячи лет отстаивал независимость от наших империй, но своих же дьявольских карателей задабривал и почитал, наравне со святыми. В чем тут резон?       — Не каждого же встречного данмера ты этим донимаешь. Так чем я заслуживаю честь?       — Храм ваш и до того имел влияние в доме Редоран, но даже в этой части провинции не секрет, что с прошлогодней сменой предводителя оно возросло. Действительно, созвучные слова: архиканоник и архимастер. Но настолько ли созвучные, чтобы это был один и тот же темный эльф?       Носитель обоих этих титулов покосился влево из-под затемненных стекол, дивясь осведомленности своего луконосца. Тот не дал ему забыть и про первый свой вопрос:       — Кого же еще этим донимать, как не ваше «святейшество», сэра? Или этот духовный сан вы тоже добыли кровью на дуэли?       — Ну, по́лно, по́лно, имперец. В чем резон, спрашиваешь?       Резон в страхе. У людей со страхом губительной силы приходят отрицание и мятеж, у нас, правда этого не сказать за всех меров, благоговение. Потому что мы, как правило, в ущерб себе, но признаём торжество вечного над невечным, даэдра над аэдра, и не видим смысла противиться тому, чего не сможем одолеть, что было до нас и будет после нас. Мы учимся у него, в надежде однажды превозмочь.       — Трибуны, эти якобы «живые» боги. К чему из двух вы относите их тогда?       — Ни к чему и ко всему сразу.       — Чушь какая, — буркнул имперец, не желая даже вдаваться в эту философию. Таким ответом отвязался бы от него любой другой жрец или служитель Троих. Однако что Ферил думал по этому поводу на самом деле, он пока еще не догадывался.       Между тем из-за поворота в конце тоннеля действительно, как не врали слухи, внезапно объявился им подобный.       — Не опозорь Мать ночи… — не то начал, не то спросил искаженный чарами голос, так, что невозможно было определить пол или расу его владельца. Тут Кальв и судорожно сглотнул, догадываясь, что таким образом в братстве распознавали своих.       — …иначе навлечешь на себя ярость Ситиса, — закончил, к человеческому удивлению, его спутник, точно входил к себе домой.       Купившийся привратник повел их двоих за собой. Кальв с ужасом сознал всю реальность происходящего слишком поздно, чтобы суметь что-то сделать. Подданные Черной руки? Тут, в границах одних стен с морровиндским правителем и его родной матерью? Вопросы «Как долго?» и «Какими судьбами?», в числе прочих, штормили его насторожившийся ум. Но пути назад не было, оставалось лишь немо подыгрывать обманщику, не имея понятия, в чем заключался его конечный план. В следующей каверне, где факел уже не понадобился, ибо под высокими сводами той источали свет кристаллы-сталактиты, мужчина насчитал прилично больше укрывающихся, чем хотел бы насчитать.       — Кто этот один с тобой, бр-р-рат? — еще лукавее, чем обычно промурчал из-под чьего-то капюшона эльсвейрский, кошачий выговор.       «Один?!» — стараясь не терять самообладания, Кальв оглядывался в поисках своего напарника по проникновению. Одинаковые облачения двоились в глазах за стеклами подшлемника.       — Клянусь Отцом ужаса, их было двое, сестга, — привратный голос разоблачил себя, развеяв чары, и принадлежал человеку, по всей видимости, из Хай-Рока.       Темные братья и сестры, до этого предоставленные своим делам, отвлекались и косились на переодетого с первыми проблесками подозрения. Как вдруг все один за другим — кто успевая обнажить клинка, а кто лишь растерянно ахнуть — стали тихо и без крика падать на землю, пока стоящих, кроме него, в этой части пещеры не осталось.       — Помилуй Мара, что еще за дьявольщина?..       — На твоем месте, я б уже всю девятку помянул, — делаясь все менее прозрачным, Ферил ступал ему навстречу от последнего упавшего, сложив руки за спиной. — Недурно, а?       — Они м-мертвы, все до единого?       — Едва ли, — он остановился, равнодушно ступив на пушистый хвост, как на предмет. — Паралич.       И правда, полдюжины обездвиженных тел еще еле заметно вздымали грудью.       — Но не подумай, они по-прежнему могут слышать нас.       И, поворачиваясь, уже к лежачим:       — Не беспокойтесь, «дети» Ситиса, никто из вас не опозорит Мать ночи сильнее, чем это сделал я по пути сюда. Благородно казнив ее.       На третий раз Кальв уже не жалел о подписанном контракте, а воспользовался советом и в оцепенении поминал про себя родное девятибожие. Он чувствовал себя, подобно всем остальным существам рядом с ними, парализованным, хоть мораг тонг и не коснулся его.       — А теперь, «брат», если позволишь, я наглядно докажу тебе, что казнить суть не менее высокое и тонкое искусство, чем драматургия, — взгляд его пал на вооруженного аргонианина, приземлившегося на спину с откинутым капюшоном. — Взять хоть этого чернотопского бетмера. У него экземпляр, похожий на тот, что без успеха угрожал моей жизни на подмостках сегодня. Весьма традиционное и испытанное временем средство. Но отнюдь не единственное, наивно забывать об этом. Благородному палачу не всегда обязательно марать собственных рук, чтобы привести в исполнение приказ, и мистицизм — не меньший его пособник в этом, чем школа иллюзии. Прошу наблюдать.       Темный ящер двинулся, но не так, как Кальв ожидал. Искусственными, марионеточными движениями он приставил собственный вакидзаси к гортани и глубоко полоснул по ней, вновь обмякая, но уже трупом. Телекинетик и его руки все время находились на том же месте и одна лишь сила мысли контролировала подневольное тело. Ничего более жуткого в своей жизни он еще не видел.       — Всякую казнь делает благородной именно ее мгновенность, а значит, и безболезненность, — мастер-ассасин двигался дальше, обходя разбегавшуюся лужу. — Так чтоб ни добавить, ни отнять, сродни афоризму оратора. Для этого князь тех самых даэдра, что, как ты вспомнил ранее, не оставили бал на бале от старого Морнхолда, подарил всем планам одну полезную вещицу. Настоящий инструмент лаконичного творца.       Рука в перчатке поднялась, и по ее велению столпом встал хвост второго «ящера». Незаметно возникшее в ладони, лезвие задело чешую самым своим краем, оставив крошечную ссадину. Но по тому, как щели зрачков в очах аргонианки пусто расплылись в стороны, стало понятно, что сознание покинуло их еще прежде, чем чешуйчатый хвост припал обратно к земле; и то, что вылупилась из яйца она в месяц сева под знаком Тени, никак ее не сберегло. Капля холодной крови вскипела и испарилась с бритвы Мехруна. От мысли, что взаправду существовало нечто, способное отнимать жизни настолько моментально, бросало в дрожь.       — Краткость — сестра таланта.       Осознав, что черный ботинок соступил с ее пятой оконечности, хаджитка, лишь только притворявшаяся прежде бездвижной, вскочила на задние лапы и пустилась наутек.       — Видишь ли, дорогой Гораций, — спокойно продолжал он, предоставляя ей возможность отбежать так далеко, как ей хотелось, — главная ошибка сегодняшнего бесталанного дилетанта, которому, к моему стыду, случилось разделять одну Тонг со мной, заключалась в неверном выборе орудия убийства. Гораздо эффективнее казнить артиста на людной улице было бы с расстояния, и чем большего, тем лучшего.       В этот раз между его среднего и указательного пальцев откуда ни возьмись показалась трехконечная метательная звезда. Кисть вертко разогнулась — и сюрикен за доли секунды поразил мишень ровно меж лопаток. Та замертво пала, не добежав до укрытия пары шагов, — теперь уж наверняка.       — Что ж, со зверинцем покончено, — длань наставника простерлась над грузной и тем выдающей себя фигурой женщины-орка, плавно отрывая ту от земли при помощи телекинеза. — Некоторые случаи требуют особого подхода. Молаг, будь то естественного или магического происхождения, чрезмерно губителен для всего толстокожего семени Малака, по-вашему Малаката, и орсимеры не исключение. Они доказали свою свирепость еще предкам, две эпохи тому назад. Но перед лицом практик разрушения беспомощны, как все и всё разрушаемое.       От легкого касания, начертавшего на орочьей шее знак огненного укуса, костюм целиком утратил форму и ватным тряпьем шлепнулся на место. С останками своей носительницы, испепеленной столь мгновенно, что не возникло даже пламени.       — Н’чоу Боэты, — прокомментировал телекинетик и пиромант, брезгливо отряхивая дымившуюся руку; от плевка, видимо, его удерживала только маска.       Живых, по Кальвовым подсчетам, оставалось всего трое. Еще три «урока», которые не приснила бы ему в кошмаре Вермина, которых чуждалась сама его природа, но которые открывали ему глаза на подспудную сторону того, с кем он по неведению связал себя деловым соглашением. На последнюю ли?..       — Возможно, западный сосед, ты хочешь возразить мне, что расправа таким унизительным приемом сама собой противоречит понятию о благородстве. Будь по-твоему.       Он легонько пнул ногой самое меньшее из тел, избавив то от иллюзии, что его мышцы были скованы бессилием. Ожившая босмерка оказалась храбрее (или глупее) своей мохнатой «сестры» и ухватилась за подаренный второй шанс так же крепко, как и за рукоять своего танто. С минуту мужчина-данмер нерасторопными и собранными движениями миновал ее проворные, но безуспешные атаки, пока не выбил кинжал из маленькой ручонки одним взмахом согнутого запястья. Нужно было не моргать, чтобы уловить точный момент, когда ее горло оказалось зажато в сгибе локтя, а колени — врезались в дно пещеры.       — Тот или иной способ всегда оставит за собой грязь, — последние вздохи покидали грудь лесной эльфийки, а наставление все не прерывалось, — если не кровь, то пепел. Открытую рану. Как бы ни чуждо мне хвалить монахов Эльсвейра, их боевой стиль «дождь песка» знает мало равных и столько же мало оставляет следов.       Сдавленный щелчок ознаменовал конец медленного удушья, после чего низкорослая девушка, не одну доверчивую душу, думается, обманувшая своим размером, свалилась Кальву под ноги без жизни. Так же молча, как за нее сражалась.       — Наконец, когда все известные палачу средства на исходе, приходится порой и схитрить. В конечном итоге, тот, кто воспользовался услугами почитателей Мефалы, нуждается разве только в одном, и это избавиться от того, кого он в этом мире не желает. Ни больше ни меньше, — ладонь его стиснула на груди амулет в форме полумесяца. — У Стендарра вашего я не спрашивал, но справедливым считаю наказать манмера, за то, что не признал в нас с тобой чужаков, чем и погубил свою темную «семейку».       Взявшееся из ниоткуда дрожащее марево окутало неподвижного бретона и бесследно поглотило его за считанные секунды. Два схожих силуэта лежали рядом, и Кальв соврал бы, сказав, что его не впечатлило, что тонг помнил, какой именно из них скартавил.       — Снова мистицизм, стало быть?.. — с трудом набрался он смелости для первых слов. — Ты перенес его в другое место. Как мистик-проводник.       — Верно лишь отчасти.       — Где он?       — Больше не здесь.       Расплывчатый ответ дразнил его, сподвигая на осторожную догадку.       — В… Забвении?       — Ты учишься быстрее, чем прочий.       — А ты, похоже, медленно забываешь, — не стерпел похвалы выходец из Киродиила, давая волю презрению, которое не мог не питать к собеседнику. — Ты упустил одного. Он все еще дышит и без слов желает нам смерти. Мне и палачу своей покровительницы, если о Матери ночи ты не врал.       — Хорошее наблюдение, — носком стопы эльф перевернул последнее, неизвестно кому принадлежавшее тело на спину, демонстрируя, что сквозь поверхность маски на нем едко сочились желто-зеленые пятна. — Он был отравлен еще с самого начала. Яд возьмет свое скорее, чем кончится эффект паралитической иллюзии.       Смерть. Одна тихая, безмолвная, беззвучная смерть и мер с человеком посреди нее. Продолжение каверны вдалеке, сразу от заваленной двери в старом индорильском стиле, по спирали заворачивало вверх.       — Как мы можем быть уверены, что вдобавок к этим семерым никто не укрывается наверху?       — Вопрос не ко мне. Можем ли мы быть уверены в этом, Грунда?       Их двое, хозяин, и они прямо над вами. Пепельные эльфы.       Слова не были просто звуком: они ползли, ползли по его спине и дотрагивались до ушей. Этот голос, третий голос, до безобразия извращенный соблазнительный женский голос раздавался из-за спины и отовсюду одновременно, извне. Холодным потом покрылась его румяная, человеческая кожа, на всем протяжении Фериловых наставлений остававшаяся под поверхностью костюма сухой. Сейчас, как никогда, он сделался вдруг убежден чем-то в своих безусловных бренности и тленности. Кем-то.       — С двумя этими предателями своего народа я расправлюсь уже без особых церемоний. Но вряд ли узнаю от них, кто покусился на мою жизнь, поэтому отправлюсь глубже в недра староморнхолдских руин. Ждите меня с Грундой здесь. Она узнает, если кто-то будет приближаться, и скроет вас обоих в сумраке, ровня которому лишь сумрак самой Ноктюрнал.       Но никто так и не приблизился. Трудно сказать, сколько времени Кальв уже грел и без того распаренное лицо у костра в жилищной нише, запаленного книгами догматов и другими оккультными текстами. Как он заключил, членам братства они уже были ни к чему. Богохульные ереси про брачных Отца ужаса и Мать ночи выгорали со страниц в природном, не таком погибельном «молаге» с тем же успехом, с каким выгорели бы в магическом.       На пруте дожаривался окорок дургзога. Оставшийся на нем комбинезон давно поджимал во всех тех деликатных местах, в которых коловианский имперец привык ощущать себя свободнее. Помимо пяти мертвецов и горстки пепла, компанию ему составлял один прóклятый — это слово подходило больше, нежели «зачарованный» — даэдрический лук, прислоненный к камню на расстоянии протянутой руки. К тем десяти словам на внятном тамриэльском языке он ни одного пока еще не добавил.       — Если тебя не смутит этот вопрос, премилая Грунда, — с некоторой опаской коротал время смертный, — Что ты такое есть?       Дочь Молаг Бала, варлет хозяина.       У него уже не осталось сил чему-либо удивляться.       — Как так получилось, Грунда, что ты называешь хозяином потомка даэ… нет, аэдра, — с непривычки путался его язык, — в общем, смертного эльфа?       У нас с хозяином долгая и… чувственная история, варлет хозяина.       От того, как она произнесла это слово, по телу разбегались мурашки.       — Что же, как видишь… а, по-моему, ты видишь, и даже через стены, я никуда не спешу.       Тишина, и такая мертвая, как будто вот он сидел, Шигоратов безумец, пытался заговорить с самыми что ни на есть обыкновенными луком и тетивой. Но, кажется, начинал понимать, как это работает.       — Я никуда не спешу, Грунда.       Хозяин служил отцу. Но хозяин хотел перестать служить. Отец поручил хозяину изгнать нас с моим мужем Номег Гваем. Но хозяин изгнал только Номег Гвая и заменил мне его, варлет хозяина.       Никаких сомнений в том, что нынешний архимастер редоранцев в прошлом — а может, и в настоящем — шпионил в пользу телваннийских волшебников и колдунов, не оставалось, поскольку только у них мог нахвататься такого обилия чародейских способностей. А Великий дом Телванни славился своей падкостью использовать в корыстных целях кого ни попадя: от чужеземных наемников до порождений ночи, глаз и ушей своего князя Молаг Бала. Однако, насколько Кальву помнилось, при свете дня его наниматель не покрывался гнойными нарывами и солнечными ожогами, цвéта в зрачках не утратил и ярко выраженными резцами не отличался. Хотя, так подумать, день сегодня выдался достаточно пасмурный, да и зубы его он особо не разглядывал… Перестраховаться бы не помешало:       — Твой хозяин страдает гемофилией венценосных, Грунда, страдает вампиризмом?       Хозяин служил отцу. Но хозяин хотел перестать служить.       — Варлет… хозяина?..       …варлет хозяина.       — Что значит «варлет»? — наконец возобладало над ним любопытство, но опомнился он не сразу: — Грунда. Грунда.       Не успел.       — Грунда, что значит «варлет»?       Раб. Н’вах.       Кальв нахмуренно хмыкнул. Его чувства задевал говорящий лук.       — Грунда, насколько далеко ты способна заметить сущность? Нашего, по-твоему мнению, хозяина уже долго нет с нами. Могла бы ты дознаться, что с ним и как глубоко он в сравнении с нами находится?       Ему самому не верилось, что судьба искусного убийцы, неоднократно уже доказавшего ему свою непревзойденную жестокость, в кои-то веки его затревожила. Ферил Увирит, если так его действительно звали, знал свое дело, тут возразить нельзя. Да и все эти люди, эльфы и звероподобные должны были понимать, на что решались, посвящая свои жизни запретному культу убийства. Но это не отменяло того, что ассасин враждебной им Мораг Тонг в глазах Кальва мало чем отличался.       С обратной стороны, есть ли причины волноваться? Всемогущий, складывалось впечатление, и всесторонне способный меч ночи стоял за себя так, что тревожиться, скорее, стоило за тех, кто попадется ему на пути. Вредно, однако, придавать такой мысли большого фанатизма — так и в шезаррина какого-нибудь недолго поверить.       Хозяин давно здесь, варлет хозяина.       Данмер повел Кольцом хаджита и сделал себя вновь обозримым для смертного ока. Как оказалось, он сидел совсем рядом и придерживал окровавленный бок. Свободная рука поддела нижний край маски-подшлемника и обнажила знакомые блеклые губы, тут же выдохнувшие в пещерную сырость облако горячего пара. То, что он был здесь, могло означать только одно: ни одной живой души, кроме них, в логове не осталось.       — На этот раз с выбором оружия кто-то не прогадал, верно говорю, слуга Молаг Бала? — первым же делом съязвил человек.       — Бывший.       — Отчего ты не исцелишь себя?       — Даже если бы мой запас магии не был на исходе, в восстановлении я искушен меньше, чем во всех прочих школах. Надо сказать, крупно повезло мне, что мой «раб и н’вах» из имперцев.       «Чей бы гуар мычал, а твой бы молчал, — Кальв не сказал этого вслух лишь за тем, чтобы скрыть свою догадку о происхождении собеседника. — Киродиильский данмеришка».       — Догадывался, что мой контракт ты подписал не читая, но в перечне моих услуг не упомянуто целительских.       — Отговаривайся, сколько влезет, да я-то одно про вас знаю. Два года назад, когда я еще, прямо как ты, сколачивал состояние меченосцем, меня наняла имперский паладин по имени Лариенна Макрина, для охоты на самку даэдрота c кличкой Хрелвесу́у. Ни много ни мало я растопил ее сердце и, когда в бою был тяжело ранен, она рассказала мне про «поцелуй матери». Что всех вас еще в раннем детстве, воспитывая в часовне заботе о ближнем, учат одной молитве Маре, скрепляемой поцелуем. Это как Вивековы проповеди для нас, данмеров, что-то, что не забывается до глубокой старости, даже если в жизни не находит применения.       — Ты же не серьезно это.       — Мое ранение выглядит для тебя недостаточно серьезным?       — Брось эту чепуху. Стоит поискать в других нишах зелье исцеления или свиток какой…       Еще наполовину скрытое под маской лицо, другое лицо, как он помнил, лицо не прежнего Увирита-Индариса, обратилось к нему, не выражая и намека на шутку.       — Напомнить тебе, как начинается? «Силами, которые правят всем добрым…»       Плевать хотелось на его Мефалу, Молаг Бала, не в обиду Грунде, и боги весть кого там еще.       — Силами, которые правят всем добрым, — вздохнул он, еще с неохотой колеблясь, — чистотой и честностью клянусь быть мил к ближнему своему перед тобой, матерь Мара, и пусть уста мои станут так же милостивы к нему, как твои.       Протараторив этот остаток заклинания-молитвы, он неприязненно зажмурился и как можно торопливее покончил с тем, что от него так рьяно требовалось. Пускай на краткий миг, бежево-розовые человеческие губы сомкнулись с бесцветными эльфийскими.       — Лучше скажи мне, что подействовало.       — М-да, до дядюшки Крассиуса тебе, бесспорно, далеко…       Кальв был готов поклясться именем Мары еще раз, что, если ему и в четвертый раз придется лицезреть ухмыляющийся с многозначительным ехидством рот, за себя он ручаться не будет. Ладонь в испачканной перчатке отстранилась от «ранения» — на легком и тонком доспехе под ней ни царапины. Ему не хотелось знать, чья это на самом деле кровь, но, что принадлежала она не «пепельному» эльфу, у которого он все никак не мог перестать идти на поводу, стало ясно как день.       Невыносимо много обмана и лжи для одного лордаса.       — Да вы и впрямь все как один, «покорители» Тамриэля, почти не верится. От мужчины — одно слово, — сквозь смех ликовал притворщик.       — У тебя не выйдет укорить меня в том, чего ты попросил сам, «покорившийся».       — С чего тогда полез ко мне лобзаться? Целебное заклинание, будь оно мне вправду нужно, сделало бы свое дело, поцелуй ты меня хоть в большой палец ноги. Разве шла речь о губах?       Спасло мужчину-человека, поздно осознавшего свою нелепость, только то, что щеки его залились — и залились совсем по-отрочески — на и без того, как уже сказано, распаренной физиономии. Во всяком случае этому недоразумению должно остаться между ними. И Грундой. Всевидящей, недремлющей Грундой, конечно. Заметный с этого момента сверток в той руке, которой новоявленный морнхолдский лицедей помогал себе играть раненого, позволил, к счастью, тему переменить.       — У них тоже всему голова эти «приказы»? Не удивлюсь, если и казнь такая же «благородная».       — В этом отношении они больше похожи на тебя, друг. Это контракт, — он развернул и протянул листок ему. — Темное братство, если о нем еще не все дурное сказано, ставит в больший приоритет материальное обогащение, нежели какие бы там ни было другие принципы.       Кальв смолк и читал.       — «В соответствии со всеми законами и традициями, — тем временем воспроизводил его наниматель из памяти, — лицо, именуемое как Ферил Увирит-Индарис, темный эльф, будет казнено во имя ХЭКЕМ, наиболее целесообразным способом. Все услуги Матери ночи находятся в распоряжении носителя этого обязующего и…» Впрочем, и этим все сказано.       Коловианец вглядывался в этот велотийский, изначально даэдрический «ХЭКЕМ» — начертание угольными чернилами посреди понятного киродиильского текста. Единственный чернильный клинышек накрывал собой изогнутую вправо «ножку», знак отдаленно смахивал на боевой топор из Скайрима.       — И что именно этим сказано? Как много тебе дает один символ? По моим сведениям, прорицателем в храме Трибунала ты долго не пробыл.       — А по моим сведениям, в Морнхолде лишь один ф’лах с двумя буквами хэкем в собственном имени состоятелен достаточно, чтобы позволить себе услуги Матери ночи. Хотя и ф’лахом-то его трудно назвать…       Перед тем как оспорить сказанное, Кальву сперва пришлось еще как следует его переварить.       — Теперь ты, должно быть, точно надо мной потешаешься.       — Ну, раз до сих пор сомневаешься, можешь взглянуть на печать, мой несмышленый наемник.       Гораций свернул бумагу обратно и совместил две половинки застывшего сургуча. Это уже не был темный, редоранский красный спекшейся крови — это был ярко-алый только что пролитой, цвет императорского начала над Морровиндом, а соответственно, и его провинциального наместника. Тисненая морда вервольфа смотрела со слепка в ответ. Знамя, под которым почти три года назад он также вошел в оба этих города, внешний и внутренний. Герб королевской семьи.       Ӽлаалу Ӽелсет.       Хэкем-хэкем.       — Сдается мне, пахнет здесь подлогом, — продолжал тот гнушаться безумного открытия. — Какой монарх во времена третьей империи будет ставить свою печать на подобном соглашении? Да и вообще мириться с расположением логова культистов прямо под своим дворцом?       — Королевская символика означает не сторону однократного заказчика. Ею опечатаны все здешние контракты. Все до единого.       Уведомитель братства Дандрас Вулес, чью кровь я выдал за свою, и все его сторонники пересекли рубеж ворот Симмаха под тем же предводительством, что и ты, и вся остальная придворная свита. Держу пари, они сопровождали Его Светлость еще с сáмого Вейреста. Двигались, пока вы спали, и останавливались на привал, когда двигались вы, сумерки Азуры им знаменьем. Твой монарх — вот ответ на твой вопрос. Моим он никогда не был и не станет.       С еретических писаний в огне почти облезли переплеты из настоящей человеческой кожи, с черными отпечатками одной и той же растопыренной ладони. Треск немногочисленных поленьев дал о себе знать под час молчаливой паузы.       — Как ты собираешься быть дальше? — не хотел поправлять себя, но поправил: — Мы, раз на то пошло. Как мы собираемся быть дальше?       — Уж точно не заявимся в тронный зал, размахивая свидетельством об интриге такой остроты. Пускай пройдет время. Влияние Хелсета нет-нет да уязвится утратой ассасинского ордена из своего распоряжения, по крайней мере, так далеко, как Бал Исра, уже не дотянется. Одного своего пальца, пусть даже мизинца навскидку, Черная рука сегодня лишилась.       Вот так, просто «Хелсета». О герцоге и короле как о равном.       Увирит разложил на весу карманный хронометр, который предусмотрительно захватил с собой. Механические стрелки почти сошлись в зените двемерского циферблата.       — Вот и наступает первая неделя. Четвертого десятилетия пятого века третьей эпохи. А звучит ведь?       — Тебе не составило бы труда проникнуть сюда без моей помощи. Расторгнуть ненадобное тебе после спектакля соглашение и просто вернуть мне одежду с экипировкой. Я сам не образец верности короне, но измены своему привычному покровителю у меня в планах не таилось. Почему ты решил сделать прошедший год последним в моей жизни без хитросплетений, которые я и дальше мог бы с удовольствием не замечать у себя под носом?       — Походишь ты рожей на одного давнего приятеля.       — На «дядюшку Крассиуса»?       — Упаси Пряха и Паучиха, нет. Про несчастного лунного сахариста я с Аскадианских островов, из Балморы. Вернее будет даже назвать его моим «кема», учителем, а не приятелем, одним из первых. Он отбыл в Имперский город двадцать восьмого года, вернулся в тамриэльскую столицу по неотложным делам. Насколько я понимаю, туда же в ближайшее время ты не спешишь. Смертная компания мне лишней не окажется. Да и знаешь ты слишком много уже, я бы сказал…       — Так что теперь? Среди ночи обратным путем мы из дворца не выпремся.       — Не ночью, так к утру, — припрятав измеряющий время прибор обратно в голенище ботинка, он неожиданно сполз поясницей на дно ниши и бесцеремонно улегся на боковую. Оттуда же, из-под голенища, выглядывал край какой-то книжонки. — Сандас лордаса мудренее, говорят.        Выждав, пока тот станет подавать признаки спящего, Кальв так осторожно, как еще ничего не делал за двадцать семь лет жизни, обшарил оба его сапога. Заимев на руках то, что, по его догадкам, составляло коллекцию личных дневников, он напоследок бросил пытливый взгляд на лук, что стерег их покой. Но будто бы тот мог озвучить свое осуждение, не услышав собственного имени произнесенным вслух. Без угрызений совести наемник, закусывая дурзожьим окороком, принялся за чтение.       Истории, каких не сыскать в печати, измельченной на кусочки дневниковых записок. Записок пеплом, острием клинка, угольной сажей, одно время кровью, когда беглых, когда во всех деталях развернутых. Создавалось ощущение, что из недели в неделю, а реже изо дня в день, писал их не один и тот же мер, и недаром. Гильдии магов и бойцов, попутно воров, домá Хлаалу, Телванни, потом Редоран — и ко всему этому бесперебойно имел какое-то отношение данмерский Храм. Там, где от ранга к рангу и от поста к посту других возносила выслуга рутинных лет, ее герой перебирался отчаянными подвигами и авантюрами, на какие первые бы в жизни не решились. Так вот в рядах патриархов, гильдмастеров и чинных лиц и нарисовался однажды мужчина средних человеческих, но юношеских эльфийских лет. В обратном порядке заметки встречались за авторством архимастера Ферила Увирита-Индариса; архиканоника лорда Вивека с той же подписью; го́лоса мастера Ариона архимага Ферила Увирита; некого Темного Господина Велисио; Ферилов Ретана, Тиротана, Салмина; и, наконец… просто Велиса. Им были подписаны и самые ранние из записей, всего-навсего неким безродным Велисом без имен, кроме собственного.       Удивлен узнать Кальв был, что вскользь затронутый «дядюшка Крассиус» являлся не кем иным, как советником Курио, злоизвестным драматургом и развратником из верхов Хлаалу, а вот дочь Молаг Бала, оказывается, при жизни имела крылья. Датированные очерки странствий и паломничеств по просторам Вварденфелла и близлежащих архипелагов, одинаково неблагоприятных для чужеземца, заговоров вампирского клана Берне, а также обоих Камонны и Мораг Тонг выпадали на временной промежуток последних трех лет. Прибытием на остров-вулкан корабля с каторжниками нить повествования с другой стороны обрывалась, словно до урожая четыреста двадцать седьмого года эпохи Акатоша его автора не существовало вовсе. То, что о личном он писал не так, как расписывался при встречных, писал на также родном ему киродиильском, многое говорило о его притворной натуре.       Ах, как не сказать. Сны. Добрая четверть всей этой хроники посвящалась содержанию необыкновенных сновидений. О старческом женском голосе, высокой фигуре в золотой маске, вулкане Красной горы, светловолосой деве в кровавых слезах. Грезилось ли такое от знакомой лекарям гемофилии? С севера, с берегов Внутреннего моря приходило слово, что вулканическая пыль заразительна не только моровыми, но и душевными болезнями. Однако по мере прочтения остального записанного картина складывалась все более ясная. Как знало, спящее тело сбоку от него лихорадочно зашевелилось и сейчас, не просыпаясь.       Кострище выгорело и, дотлевая рдеющими углями, приобрело цвет исконного морровиндского населения. В тишине стало слышно, что на поверхности, сверху, разбушевалась ночная гроза — отголосок уходящей зимы в этой провинции Империи, где дождь и пепел падали с неба вместо снега. Наступал месяц, когда за Нирном по ночам надзирает небесным оком созвездие Ритуала, а утренняя звезда Азуры становится ему зеницей. Всего этого было не видно отсюда, из земных глубин, да и не было бы видно, скорее всего, за грозовыми тучами — пока что можно было только представить.       Кошмар не прекращал мучать данмера многих имен.       — Что ему сниться, Грунда? С Верминой ты, верно, не связана семейными узами столь же тесно, как кое с кем другим, но я уже готов поверить во все.       Хозяина хотели убить, но только изгнали, как одного из нас, и он вернулся. Вермина не навещает хозяина. Хозяина навещала моя мать Азура, потом навещал отец. Но теперь хозяина навещает его муж, варлет хозяина.       В заключение этого Кальв Гораций понял, что напрасно было сожалеть о деляческой бумажонке, которой он во все это себя впутал. Раз где-то в библиотеках Башни из белого золота его имя начертано в древнем свитке рядом со всеми именами этого Велиса, ничего не поделаешь. Отныне его судьба неразрывно связана с чем-то гораздо более великим и рискованным, чем бессобытийная придворная служба.       Так что я там говорил про шезаррина? Или, правильней сказать… Нереварина?