Corps-à-corps

Я спускаюсь по склону, быстро и нервно, стараясь не свернуть и без того больную ногу. Сцены дуэли мелькают перед моим взглядом, как в лихорадочном бреду. Я свободен — но не чувствую ни радости, ни облегчения, к которым шел пятнадцать лет. Что-то не так; я понимаю это и невольно замедляюсь, пока сухие листья не прекращают хрустеть под подошвами сапог. Все кончено. Я победил. Ведь все же... кончено? Медленно обернувшись, я смотрю вверх, на оставленные позади руины. Природа застывает, словно вторя картинам мастеров: серая дымка тумана, бледно-золотистые лучи утреннего солнца, ветви деревьев, скорбно склонившиеся над тропой... Все кажется пустым, холодным. Мертвым. Где же Феро?.. Посетовав, что трость осталась с секундантами, я делаю неохотный разворот. Проклятая тропа не создана для моих ран; бедро начинает всерьез саднить, стоит взобраться всего на пару метров. Чертыхаясь в усы, я дохожу до замка и нетерпеливо оглядываюсь в поисках соперника. Я снова одинок. Мое солдатское сердце сжимается в предчувствии. Мгновение перед смертельным свистом пушечного ядра — вот на что это похоже. Оглянувшись, я замечаю вторую тропу — видимо, ведущую на верх холма, к обрыву над рекой. Земля примята; по ней совсем недавно проходили. Тяжело вздохнув, я покоряю и этот путь. Несчастная нога немеет, и я почти что волочу ее. Свежий запах воды и ветра бьет мне в ноздри; конец тропы маячит прямо надо мной, касаясь кромки облаков. Сделав последнее усилие, я выбираюсь наверх — и вижу своего вечного противника. Феро. Тот сидит на самом краю обрыва, поджав под себя ноги. Крепкие плечи сутулятся под пыльной, истрепанной шинелью, мрачной, словно саван. Наполеоновская двууголка кажется форменной насмешкой; потеряв все, от эполет до личной свободы, он оказался не в лучшем положении, чем его свергнутый кумир. Да и что ему осталось? Мы оба были женаты на войне. Вместо сытого забвения в родовых гнездах — громовой звон стали при Аустерлице и обжигающий холод русских пустырей. Я научился жить в миру, хотя и с горем пополам, но он — он никогда бы не повесил саблю над камином. Войны, дуэли были его страстью, ядом, кровью в венах, без которой он бы погиб... Что же, я лишил его и этого. Я долго смотрю в ссутуленную спину, не решаясь дать о себе знать. Солнце вновь пробивается сквозь тучи, озаряя нас слепящим, грязноватым светом. Феро не двигается, словно обелиск на собственной могиле. Ветер играет его растрепанными прядями — такими же непокорными, как и он сам. Что... Вздохнув, Феро поднимает дуэльный пистолет к виску. В моих глазах вспыхивают искры. Горло немеет, и отчаянный крик захлебывается, так и не сорвавшись с губ. Как в страшном сне, я вижу пляску дула у виска — и палец на спусковом крючке. Нет... Нет!.. Бросившись вперед, я ударяю его руку. Выстрел разносится над обрывом, вспугнув жалкие стайки птиц. Я закрываю глаза, неловко качнувшись в сторону. Проходит вечность; я боюсь того, что ждет меня за предательским мраком под веками. Я видел слишком много смерти, чтобы оставить хоть что-нибудь воображению... — Д’Юбер! Вздрогнув, я ошалело смотрю на своего врага. Он жив — и даже не задет чертовой пулей. — С ума сошли?.. — бросаю я. Мне так и хочется огреть его по невредимой голове. Красивое, хотя и грубоватое лицо не двигается. Он смотрит на меня, снизу вверх и выжидающе, как перед первым выпадом. — Я сохранил вам жизнь, — снова бросаю я. — Кажется, она вам ни к чему. Жесткие губы чуть дергаются под гусарскими усами — и возвращаются на место. Мы стоим у обрыва, словно два истукана, сделанных древними кельтами. Я сдаюсь первым и предлагаю ему флягу: — Выпейте. Феро поводит бровью. — У вас дрожит рука. Берите, здесь крепкий коньяк. Тот косится на свою руку и прячет ее за спину. Я немного ему сочувствую: мы давно не юноши, и истерзанные войной нервы дают о себе знать. Помедлив, Феро все же принимает мою флягу и делает резкий глоток. Струя стекает по его губам, напоминая кровь от не случившейся пощечины. — Что у вас в планах? — спрашиваю я, больше для приличия. — Вернусь в деревню, — отрезает Феро. — И что вы будете там делать? — Что-нибудь буду. Фляга возвращается ко мне, и я прячу ее под сюртук. Мы вновь приходим к тому, с чего и начали, — молчанию. Два дуэлянта без блистательного будущего; мне — пустота фамильного поместья, ему — жизнь в забытьи, с горсткой изгоев. Годы бездействия. Старые раны и мучительно яркие сны... — Я провожу вас, — говорю я. — Не нужно. — Не упрямьтесь. Бровь Феро вздергивается с едкой насмешкой. — Думаете, я прыгну в реку? — бросает он. — Тропа крутая, а у вас ни к черту нервы. В нашем дуэте хватит и одного хромого. Феро стоит на месте, словно глыба. — Идемте же, — настаиваю я.