Corps-à-corps

Феро проводит у меня два месяца. Сначала под предлогом больной ноги — он согласился подыграть мне. После — по милости Деказа, которого я чуть не на коленях умолял снять с него арест. Министр полиции был не в восторге, но решил не тратиться на счеты с бывшим офицером корсиканца. Поначалу я искренне пытался разобраться в моем госте. Я знал его довольно скверно, а после первой же дуэли мы виделись лишь ради крови и клинков. Я заговаривал с ним на отвлеченные темы. Следил за книгами, которые он брал на вечер. Раз или два мы прокатились по окрестностям верхом. Чем дольше длилась моя глупая затея, тем яснее был ответ. У нас нет ни капли общего. Феро умен, но ограничен. Застав меня за муками бюджета, он сделал все расчеты в несколько секунд — и даже не беря перо. Книги его были случайными — два исторических труда, одна новелла. Наши беседы ни к чему не привели; он отвечал мне нехотя, часто — язвительно. Если на светском рауте он еще мог казаться галантным офицером, то в домашней обстановке себя не утруждал. В конце концов, мы оба сдались во всем, кроме постели. Я осторожен с ним, хоть и стараюсь не выдавать свое чувство вины. Феро не возражает, и мы приходим к концу раздельно, как и должно быть. Его рубцы, крепкие мышцы, играющие под грубоватой кожей, откликаются во мне влечением — жгучим, неровным, словно пламя. Я растворяюсь в его глазах — черных под моей тенью, при толчках, и жадных, алчущих в пляске огня над зыбким воском... Мы неразрывны ночью — и расходимся под утро. В последнее время Феро отказывается от свечей. Убедить его в чем-либо невозможно, и я сдаюсь — в тысячный раз. Пустота ночи, наши вдохи, привкус соли и миндаля на губах — все срывается в беспамятство, мучительное — и неизбежное. Забывшись в предрассветной дымке, я смутно вижу, что Феро сидит ко мне спиной. Он неподвижен; плечи ссутулены, рука неловко обнимает торс. Поднявшись, он выходит, и я сдаюсь на милость сна.