Ошейник для охотника

Одиннадцать недавно исполнилось двадцать два, она ответственна и уважаема. Она красива, умна и у нее просто обворожительная улыбка, заставляющая мужчин таять. Однако, у нее нет личной жизни, зато есть питомец — злой и очень непослушный маленький пес с кличкой «Питер». Ее пес сидит на цепи в изолированной части лаборатории под чутким взором военной охраны. Ее пес в свое время сделал слишком много плохих вещей, и от собачки стоило бы избавиться, но она своего пса слишком любила, поэтому, воспользовавшись авторитетом и собственными силами, не позволила с ним ничего сделать. Конечно, с условием, что следить она за ним будет пристальнее, чем за собственным ребенком. Она не заходила к нему с неделю. Были дела поважнее — работая на правительство, Одиннадцать в полной мере узнала что такое «дисциплина» и «ответственность». Результат инцидента тринадцатилетней давности с ее и Питера непосредственным участием, чуть было не поставил крест на всем проекте МК-ультра и в особенности на финансировании от правительства. Но даже в девять лет Одиннадцать обладала удивительной силой, смелостью и самоотверженностью — потому, ситуация пусть и с большими потерями, но была спасена. Теперь она крайне важная фигура на посту у Бреннера и правительства в частности. И именно она следила за тем, чтобы Первого — убийцу и нарушителя — держали под замком крепко и надежно. В своей сути, он был бесполезен. Перебить значительную часть лаборатории и почти полностью избавиться от подопытных-номеров ужасное преступление, и если он за это не мог заплатить ничем, то пусть платит жизнью. Одиннадцать не позволила этому случиться. Чтобы попасть к нему, нужно было пройти два десятка проверок и изолированных коридоров с крепкими гермодверьми. Это тоже в целом было бессмысленно — с новой сотерией, установленной аккурат в области сердца, единственное, что он мог сделать — откусить сотруднику пальцы. Но подобного требовала безопасность и доктор Бреннер — Одиннадцать, в целом, было все равно как и где Питер содержится. Она пожимает руки крепко-сложенных охранников на входе в его камеру. Они нежно улыбаются ей и рапортуют что-то рабочее, связанное с Первым непосредственно. Одиннадцать слушает вполуха — визиты к Питеру она совершала обычно ради собственного удовлетворения, и думать о работе ей не хотелось. Его камера — полностью белое квадратное помещение, будто оборудованное для буйного психически больного. Что, впрочем, недалеко от правды. Она улыбается Питеру и кивает двум охранникам на входе. Можно были использовать его как осеменителя для создания нового поколения детей со сверхспособностями — только, вот беда, Первый оказался полностью бесплодным. В любом случае, все попытки Одиннадцать вылепить из него хотя бы что-то отдаленно похожее на человека успехом не увенчались, потому теперь он сидит здесь — в наручниках и с прикованными к полу лодыжками, а ещё в псовом наморднике: говорить ему не разрешалось, другим сотрудникам так же нельзя было с ним разговаривать; никому, кроме Oдиннадцать. Обычно он прикован на цепь, как пёс, но к своему визиту Oдиннадцать попросила немного изменить меры пресечения: ей будет удобнее. Она оказалась сильнее. И теперь ее право делать с ним все, что заблагорассудится. — Здравствуй, Питер. Как поживаешь? Наручники не жмут? — Одиннадцать задает обычные формальные вопросы в пустоту, с интересом разглядывая пленника: ничего нового — такой же худой и бледный, такой же жалкий. В белом — почти как в ее прошлом, но теперь не в санитарском. Питер горделиво молчит — с честью стискивает челюсть, не позволяет себе даже участившегося дыхания, не то что недовольного мычания. Делает вид, будто ее сейчас в комнате нет, смотрит в стенку. С такими животными как Питер сложно искать общий язык — гордые и дикие. Злопамятные — стоит один раз передавить корнцангами шею — и запомнит тебя на всю жизнь. Она делает жест охране возле двери — они в ответ кивают и оставляют ее одну, напоследок заставив Питера слегка дрогнуть от громкого хлопка тяжелой металлической двери. Одиннадцать вальяжно подходит, разглядывая Питера, как зверя в клетке — садится перед ним на колени и, зацепившись взглядом за выражение ненависти в его глазах, говорит: — Сейчас я сниму с тебя намордник, — она предупреждает, пытаясь обратить его внимание на себя, — попробуешь укусить меня, как в прошлый раз, — я клянусь, Питер, что выбью тебе все зубы. Понятно? Ни кивка, ни ответа. Она закатывает глаза и думает о том, что разговаривать ему не разрешалось больше двух месяцев — два месяца пыток даже без возможности во всю глотку закричать. Сломать его было трудно. Впрочем, она к этому и не стремилась. Папа просил ее быть осторожнее и не делать ему «слишком больно». Папа, кажется, продолжал его любить — или делать что-то подобное. Жаль, но сейчас она здесь главная. И никакой Бреннер ей не указ. Почти. Она может это отрицать, высоко задрав голову, но Папу она любила — потому, может, продолжала нести ему верную службу спустя года. И пусть уровень ее авторитета и сил позволял ей сейчас делать многое, она старалась полномочиями не разбрасываться. Единственным исключением служил Генри. — Перестать молчать и делать вид, что ты здесь один, — обычно она не позволяет себе откровенного раздражения рядом с ним, но она скучала по его голосу — даже если наполненному ненавистью, и когда она снимает этот чертов человеческий намордник, будто прямиком из порнофильма с пометкой BDSM, она надеется хотя бы на что-то — но Питер даже не поднимает на нее взгляд. Одиннадцать цокает языком. Она должна уже привыкнуть к его пренебрежению — но даже спустя столько лет у нее не получается. Однако Одиннадцать знает, что когда не получается нежно — всегда можно надавить. Разум скручивается в ленточку, Одиннадцать обнимает Питера за плечи. Он дергается — и Одиннадцать отлично видит, как на миг он позволяет себе взглянуть на нее с ненавистью. В душе Одиннадцать все еще маленькая девочка, и ей очень нравится играть. Она целует Питера в скулу — отчетливо ощущает его дрожь и мягко, со всей своей нежностью и любовью, шепчет: — Скажи, Питер, я тебе нравлюсь? — пальцы скользят вдоль плеч, легко разбираются с верхней пуговицей мужской рубашки. Питер задирает голову и Одиннадцать хорошо слышно, как тщетно он пытается набрать в легкие воздуха, как давится от ее прикосновений, заставляющих его чувствовать себя неправильно. Он дрожит, как загнанный в ловушку зверь — и это так забавно: хищник, попавший в капкан. — Отвечай, милый, — Одиннадцать ухмыляется и проводит ладонью по его горлу — дрожащий кадык заставляет ее грязно хихикнуть, — ну же. Это императив. Она пережимает его шею — накинутая на горло удавка — и это хуже любого предупреждения или угрозы, потому что Одиннадцать с ним честна — если Питер не будет слушаться, она убьет его. Смерть — то, с чем бороться сложно даже Генри. Он задыхается — хватка у Одиннадцать по ощущениям сильнее чем челюсти белой акулы, сомкнувшиеся на сладкой плоти, и, хрипя, сдается — слабое «нет» из горла звучит подобно вою беззубого волка. Одиннадцать отпускает его глотку, позволяя ему прокашляться, и со вшивым любопытством гнет бровь к верху. — «Нет»? — звучит она скорее насмешливо, нежели злостно — и ее истинные чувства выдает нескрываемая злая ухмылка на губах, — «нет», Питер? Какая жалкая ложь, — она почти печально выдыхает, — а ведь когда-то я верила каждому твоему слову… — Одиннадцать изгибается, подтягивается к нему, вцепившись в чужие плечи ногтями, — хорошо, что эти времена прошли. Он поднимает на нее свои красивые, все еще невероятно красивые глаза, налитые кровью, как у бешеной собаки, — с приоткрытых губ у него тянется ниточка слюны, — и он смотрит на нее с такой ненавистью и презрением, что даже Одиннадцать на секунду становится жутко. Даже если снизу-вверх, он показывает ей — только дай мне маленькую возможность, сука, я и вскрою твое горло зубами. Это — его ответ. Секундой она чуть мнется, его взгляд — подлинно хищный, и его намерения — такие же. Столько лет взаперти с намордником на лице, под вшивыми пайками на крепкой цепи с сотерией, терпя злые унижения, — и до сих пор он не сдался. Не прогнулся ни на дюйм. Одиннадцать кажется, что лучшим решением для мира будет утилизация этого чудовища. И она бы с удовольствием — да разве что… Это чудовище она когда-то любила. Она хмурится всего несколько секунд — Питер, наверняка, заметил, — но ее темные мысли легко сменяются прошлой игривостью и азартом. Одиннадцать вновь улыбается и наклоняется к Питеру — он заметно этим недоволен, но деваться ему некуда — затылком он уже упирается в стену. Мягкий, почти материнский поцелуй в висок и шепот в уши, заставляющий Питера сжиматься в клубок и сгибаться в две половинки металлического листа, шепот, причиняющий ему больше боли, чем удар электрохлыста по голой спине. — Твое тело в любом случае говорит об обратном, — она обнимает его за дергающиеся плечи одной рукой, другой медленно тянется по бедру — Питер хочет взвыть, вместо этого поджимает зубы сильнее — еще чуть-чуть, и раскрошатся, как у больного цингой. Он задерживает дыхание, стоит ее пальцам дойти до его паха — Одиннадцать касается едва-едва, дразнит, и Питер уверен, что сейчас на ее губах мерзковатого вида ухмылка. Одиннадцать не хватает ответа его тела — но это легко исправить: тело Питера было податливым, как кусок пластилина. Она опускает ладонь на его пах — не делает ничего грубого, просто мягко поглаживает сквозь тонкие брюки, выбивая Питера на бессознательную реакцию. Он задерживает дыхание, он пытается брыкаться в ее руках — но смысла в этом, когда твои руки подвязаны со спины наручниками, а лодыжки прикованы к полу незамысловатой конструкцией, маловато. Он чуть не срывается на собачий скулеж, когда понимает, как легко она с ним это делала. — Вот так, — она сильнее жмется к его виску носом, довольно прикрыв глаза, — хороший мальчик. Генри хочет сломать ей шею, но все, что может — лишь кусать собственный язык с надеждой на то, что из глотки не выберется предательский стон. Одиннадцать над его напускной горделивостью может только посмеяться: все равно он с этим ничего не сможет сделать. Она продолжает улыбаться сквозь зубы, когда у Питера, вопреки его желанию, в груди грохочет сердце, отдавая в рот, а дыхание походит на змеиное шипение. Играть с Питером всегда очень весело. Это доставляет удовольствие трудноописуемое, почти что прижать к земле огромного хищного зверя, заставить его извиваться и скулить. Питер дергается, и его наручники трутся о стену, издают режущие уши металлические звуки, когда Одиннадцать литым движением запускает ладонь ему в брюки — обхватывает пальцами горячий член и сжимает — с желанием то ли причинить боль, то ли заставить Питера чувствовать. Пленник подчиняется вплетенному в сознание порыву и тихо стонет в ответ движения ее пальцев. Всего раз — но Одиннадцать этого достаточно. Она отрывается от его виска, открывает глаза и пытается увидеть в лице Питера что-то новое — больше там нет ненависти, теперь только мутная горечь и непонимание. Он выглядит униженным и пристыженным, но Одиннадцать знает, что это — временная фальшь. Но она хочет это почувствовать и запечатлеть. Поэтому осторожно, будто боясь поранить, мягко соприкасается с губами Питера. С секунду он не реагирует на поцелуй что завороженный, после тщетно пытается избежать невольных прикосновений — но Одиннадцать ловко перехватывает его подбородок, и пока Питер еще не в состоянии что-либо предпринять, проникает языком внутрь его рта. В ответ она слышит шипение, но это не мешает ей вдоволь насладиться чужой слюной, не мешает распознать текстуру чужого нёба и языка. Она выучила Питера наизусть, потому когда он хочет сцепить зубы, чтобы укусить ее — отрывается от его губ, позволив взгляду уцепиться за канатик вязкой слюны, соединивший их рты. Одиннадцать думает, что у Питера сейчас в глазах кровь и ненависть — на деле он выглядит скорее ошеломленным и поверженным, потому что движения ее пальцев на его члене продолжаются — и тело Питера на эти движения охотно отвечает: член пульсирует и становится тверже, и дрожь передается Питеру. — Хватит, — он слабо вытягивает, откидывая голову назад, ударившись о стену — в глазах у Питера двоится, и во рту накрапывает горечь от уродливого поцелуя, — Одиннадцать, пожалуйста. Одиннадцать на миг впадает в оцепенение — метод упрашивания Питеру не подходит. Это, как минимум, плохо отзывается с его самолюбием, как максимум просто не работает. Он назвал ее по имени впервые за много месяцев. Возможно, на это и был расчет. Но Одиннадцать не так восприимчива и падка на сладость, как ему может показаться. Не так доверчива, как в раннем детстве. Она знает его наизусть — и знает, какая ненависть скрывается в каждом его, даже самом нежном, слове. Она машет головой — подражает себе из детства, и, расстегнув Питеру ширинку, осторожно седлает его колени. — Я знаю, что тебе нравится, — она подтягивается ближе к его животу, обнимая Питера за шею, — так же, как нравилось и в прошлый раз. Твое тело говорит все за тебя. Целует его в лоб — взмокший и холодный, — ерзает у него на коленях, с удовлетворением отмечая его возбуждение. Питер тщетно пытается сделать что-то с наручниками за спиной — но в итоге просто вьется, как раненная змея в клетке. — Ты всегда был таким. Тебе всегда нравилось. Скажи, когда ты хотел сделать это со мной впервые? Ты хотел меня, когда мне было девять? Хотел же, Питер? Я помню твой взгляд… И твои касания — разве можно так касаться ребенка? Что бы сказала твоя мать... — Заткнись, — он шипит, извиваясь под ней. Наручники не поддаются, прикованные к земле лодыжки не позволяют двинуться ни на дюйм. Он в ловушке — и в очередной раз ему ничего не сделать. Одиннадцать удовлетворенно улыбается, поняв, что у нее получилось выжать из него неподдельные, чистые эмоции — презрение. Наверное обычной женщине от этого должно быть неприятно — но ее подобное только подстегивает. Откровенно, ниже лобка у нее взмокло, и она, в отличие от Питера, не собирается отрицать, что хочет. Она снимает его ремень и легко перекидывает ему на шею, затягивает, как аркан, и конец ремня, протянутый через пряжку, тянет на себя в качестве импровизированного поводка. — Успокойся, Питер, - она затягивает его новый ошейник сильнее, - не сопротивляйся, иначе мне придется тебя задушить. Это — не пустые слова. И Питер, отчего-то все ещё цепляющийся за жизнь, лишь отчужденно скалит зубы, за спиной так же тщетно пытаясь избавиться от наручников. Привычным движением Одиннадцать достает член Питера из брюк. Даже не смотрит — ей больше интересно его лицо. Оглаживая пальцами влажную головку, растирая небольшое количество предэякулята, она пытается поймать в его позе, выражении лица и скованности слабость. Ей так нравится, когда он выглядит слабым, когда он выглядит поверженным и униженным. Разве он такого не заслужил? Питер жмурится. Он напряжен, и Одиннадцать проводит пальцами свободной руки вдоль его прикрытой груди. Запускает пальцы под воротник, мягко очерчивает солнечное сплетение рваными линиями, нежно касается соска, и Питер под ней дрожит, как маленький ребенок. Они меняются местами, и это невероятно веселит. Она хочет что-то сказать: упрекнуть его в невозможности посмотреть ей в глаза, упрекнуть в страхе перед обыденностью. В итоге она просто слабо хмыкает, ущипнув его за сосок и сжав головку члена под крайней плотью. Питер шипит, и сквозь сжатые зубы у него прорывается чудовищный вскрик. — Тебе больно? — Одиннадцать саркастично интересуется и гнездится у него на коленях, нагло потирается о него, и ей совсем не важно, что Питер старше ее на двадцать с хвостом лет. Он не отвечает — но это и не нужно: Одиннадцать уверена, что сегодня у них больше диалога не будет. Она тянет его за поводок-ремень, и Питер вдобавок ко всему еще и начинает задыхаться. Ему наверняка больно и неприятно, наверняка кожа собственного ремня по ощущениям что чужеродные клыки, вонзившиеся в глотку, наверняка он так напряжен, что его мышцы готовы порваться, как бумажная ленточка. Одиннадцать это мало волнует. Она много работает и ей нужно как-то снимать стресс. Она проводит рукой по его мокрым волосам — от возраста совсем выцвели, а на кончиках затянулась седина. Больше Одиннадцать не улыбается, даже не ухмыляется — ее лицо спокойно, и откровенно теперь больше отражает некую непонятую никем грусть и сожаление. Несмотря ни на что, она продолжает ему мастурбировать — его плоть мокрая и податливая, и в отличие от Питера, легко подчиняется ее рукам, отдавая трепетом и дрожью. Жаль, что Питер и не на четверть такой же послушный. Одиннадцать интересно, как бы отреагировал Питер из прошлого, если бы увидел ее такой. Что бы он сделал? Обрадовался тому, как сильно она стала походить на него? Тому, какой черствой и жестокой она стала? Одиннадцать не знает. Может она и выучила его наизусть, но она все еще не может залезть в голову зверя. Не может, хотя наверное и не слишком то и хотелось. Пусть гниет в собственных неясных, грязных и темных мыслях целую вечность, до тех пор, пока совсем не лишится рассудка: туда ему и дорога. Все-таки она не видит в нем человека. Своего старого друга — может отдаленно. Игрушка, животное, пес — кто угодно, но не человек. И после того, что он сделал с ней и с другими — она уверена, что может так с ним поступать. Она раздевается – просто стянуть к коленям хлопковое белье, поднять подол платья — такое в лаборатории носить не разрешалось, но Одиннадцать позволяла себе исключения во время встреч с Питером. Одна ее рука лежит у Питера на плече. Больше он не дергается и не сопротивляется — знает, что бесполезно. Откидывает голову назад, к стене, и закрывает глаза. Он не хочет видеть и точно не хочет чувствовать, поэтому вновь стискивает зубы и явно пытается думать о другом. Может о том, как хорошо было сейчас переломать Одиннадцать наизнанку, свернуть ее, выпустить ее кишки через горло и бросить умирать, позволив ей давиться хлипкими рыданиями. Сделать он этого не мог — новая сотерия, закрепленная в области сердца, не только ослабляла его силы, но и тело. Теперь, даже будучи мужчиной, он был гораздо слабее Одиннадцать физически. Интересно, какого это жить, будучи ослабленной игрушкой? Может если бы она пошла с ним — она бы и узнала, какого это. Но они поменялись местами — и для нее это лучший исход. Она садится на его член небрежно — ей не впервой. Изо рта вытягивается глубокий стон — Питер, наверняка, от этого хочет лишить себя слуха. Мокрая, влажная и хлипкая плоть сталкивается — Питер тщетно бьется наручниками об стену, Питер шипит, как ядовитая змея, Питер наверняка мысленно проклинает Одиннадцать последними словами. Ей не нравится даже мысль, что он думает о ней плохо — поэтому она тянет его за ошейник, поэтому она заставляет его обратить на себя внимание. Питер выглядит хуже сломанного торчка на окраине Филадельфии. Он весь взмок, и в глазах у него — кровь, как будто ему до смерти осталось минут пять. Взгляд — расфокусирован, и Питер, кажется, уже слабо понимает, что происходит. Одиннадцать держит его за плечи и мягко целует в губы — Питер не реагирует, но она чувствует дрожь и слышит хлипкий отзвук наручников о стену. Она ласкает его, как маленького ребенка, и это вновь говорит ей о прошлом — был ли он прав, когда с воодушевлением и нездоровым блеском в глазах говорил ей о том, как они похожи? Начинает двигаться, сильнее прижимаясь к Питеру, и ей приятно чувствовать его непривычный жар. Его тело — худое, ослабленное и податливое, она просто обожала. Она возбуждена и растянута — поэтому в том, чтобы найти хороший темп нет никаких сложностей. Каждый толчок внутрь раскрывает ее, наполняет жаром и влагой — она чувствует себя полноценной и живой. Ниже позвоночника, в области поясницы, ей давит и тянет — она способна чувствовать себя так только с одним мужчиной. Из глотки рвутся отвратительные стоны — но Питер их наверное уже и не слышит. Он хрипит, когда она дергает его за ошейник, и он дергается на каждое ее прикосновение, каждый раз, когда она опускается на его член тазом, и его трясет, как от холода. Одиннадцать не пытается его успокоить, приласкать или заставить его чувствовать удовольствие — ей на него все равно: то, что он чувствует. Его тело прекрасно справится за нее — мужчины в этом плане гораздо чувствительней. Но она знает, что чем ему больней — тем ярче ощущения. Поэтому она тянет за его ошейник, натирает шею темной кожей, душит и впивается ногтями в его плечо. Она теряет счет времени и собственные мысли — делает по инерции, и все время пытается подтянуться ближе к Питеру, прижаться к нему полностью — ощутить его тепло и хрупкость, выявить его слабость. В мыслях о том, что с годами он так и не растерял свою красоту — даже если чудовищно похудел и потерял в глазах блеск — она целует его куда-то в область щек и замедляется, потому что чувствует, как член внутри нее пульсирует и становится тверже. Питер открывает рот — и в его глазах Одиннадцать слабо различает вполне уверенную ненависть, она видит в нем разум и желание убивать. Она не хочет этого видеть — поэтому целует Питера в рот, и когда ощущает, как секунды спустя внутри нее разливается горячее и липкое, мягко мычит ему в губы. Питер бьется наручниками о стену и пытается укусить Одиннадцать — она не позволяет: быстрым движением бьет его по лицу ладонью, заставив Питера потеряться в настоящем и, совершив еще несколько фрикций на его члене, с гулким стоном упирается носом в его плечо. По телу разливается тяжелый тягучий спазм, внизу живота тянет, будто у нее принимает роды Бог, и в глазах плывет и замыливается. Она тяжело дышит несколько секунд, пытаясь справиться с оргазменным всплеском, а после встает и как ни в чем не бывало одевается. Она садится аккурат рядом с Питером на колени, застегивает его брюки и проводит рукой по линии его скулы. Целует его в висок, обнимает за шею, и чуть ли не наяву чувствует его поражение и слабость, которое парадоксально сопряжено со жгучей ненавистью. Питер ничего ей не говорит — он вообще предпочитает с ней не говорить, но его выражение лица, его напряженность и его злой оскал говорят ей обо всем. Одиннадцать вновь предельно фальшиво улыбается. — Хочешь я задушу тебя твоим ремнем? — она, будто показывая как это будет, тянет Питера за ошейник, и он ответом лишь смотрит на нее с презрением — в глазах у Питера тлеет безумный огонек. Одиннадцать знает, что это значит «нет». Сколько бы ему не пришлось пережить унижений — он никогда не собирается сдаваться и умирать. Настоящее животное — хорошо, что сейчас сидит на цепи, а у нее — в руках поводок от его ошейника. Она смотрит в его глаза и в очередной раз думает о том, что он невероятно красивый. Думает о том, что он — единственный мужчина, которого она хочет. О, эта чертова нездоровая детская привязанность, прошедшая с ней через года — впору бы от нее избавиться, да единственный способ — смерть Питера. — У тебя красивые глаза, — она прижимается к его лбу своим и ее голос - тише скрежета наручников о стену. — Я думаю, что люблю тебя, Генри. Потому что до сих пор не могу тебя отпустить. Может это ложь. А может и нет — Одиннадцать все равно. Она просто надеется, что до следующего ее прихода Генри не доживет: вскроет себе горло пластиковой ложкой или удавится собственным ошейником. На это Генри улыбается ей, почти так же, как в детстве, и только отличается его взгляд — он не смотрел на нее с такой злостью даже тогда, когда она отказала ему в желании уничтожить мир. Он может послать ее к черту или плюнуть в лицо — но он не делает ничего, просто продолжает смотреть и улыбаться, потому что знает, что для Одиннадцать это самое худшее. Первый ее ненавидит и мечтает о ее смерти — и показывает ей это самым злым способом. Одиннадцать вздыхает. Генри сделал для нее всего одну вещь — показал, что значит быть сильной и как эту силу использовать. Он показал ей ее превосходство. И именно это сделало ее той, кем она сейчас является. Именно это приковало Первого на цепь. Даже если она воспитана в изоляции — это не помешало ей сломать ошейник на собственной шее. Не помешало показать, кто здесь настоящий охотник. У нее в сознании — благодаря нему — кромешная темнота. Она видела безумие, и она видела смерть. Она видела предательство и ненависть, и она, может, совсем чуть-чуть сошла с ума, потому что ее чувства и желания притупились, и откровенно, может, она не так уж сильно отличается от болезненного Первого, прикованного на цепь. На ней тоже ошейник — и с каждым годом он сдавливает ее все сильнее, и в душе Одиннадцать надеется, что он однажды удавит ее, удавит, одновременно с Генри. Ведь это так романтично — смерть в один день, даже если ощущаете друг к другу только чистую темную ненависть, помешанную с хлипкими воспоминаниями о прошлом.