Wolf in a Cage

      Я так много узнал о своих кроссовках

      Не поднимая взгляд вверх

Я разбит на сто осколков, где взять сил?

Чтобы всё собрать

Петь, петь с ласковым ветром

Распуститься цветами

Может, дети правда знают, кем им стать?

Но не мы

             Тем же вечером в студию Хэ Тяня наведалась неразлучная парочка — Цзянь И и Чжань Чжэнси. Блондин заметил, что Рыжик то и дело краснеет, когда их взгляды с Тянем сталкиваются. А когда Чжэнси предложил заниматься за обеденным столом, Тянь с сильно покрасневшим Шанем и вовсе наперебой предложили переместиться лучше в гостиную. Заметив, как оба подозрительно солидарны во мнениях, И открыл было рот. И за только что сорвавшийся с его губ нескромный вопрос он тут же отхватил подзатыльник от Мо. Чжэнси же сменил тему, напомнив всем об экзаменах. Ребята расторопно проследовали в гостиную, достали тетради и учебники с ручками. Угловой диван быстро стал центром притяжения: Шань устроился на нём полулёжа, вытянув ноги и опёршись спиной о большую подушку, рыжая макушка слегка склонялась к свету лампы. Рядом с ним сел Чжань, как всегда собранный и спокойный. На угловую секцию дивана забрался Цзянь И, одну ногу умостив под себя и сразу разложив тетради веером. Хэ Тянь уселся на подушку прямо на полу, спиной опёршись о диван. Так ему было удобнее видеть всех сразу и держать под рукой проверенные задания. Он перелистывал страницы, время от времени делал короткие пометки, негромко указывал на ошибки, что-то терпеливо объяснял, без раздражения, спокойно. Иногда они менялись с Чжанем, и уже Чжэнси кропотливо проверял прорешанные ребятами задания.              Несколько часов пролетело незаметно. За окном стемнело, лампа за диваном отбрасывала тёплый, чуть желтоватый свет. Бумага шуршала, ручки тихо царапали строки. Иногда Цзянь И фыркал себе под нос, натыкаясь на особенно каверзную задачу, Чжань задумчиво хмурился, а Шань всё чаще задерживал взгляд на одной точке, будто слова на странице начинали медленно расплываться. Сначала он просто стал реже писать. Потом задумчиво замирать, с карандашом, зависшим над тетрадью. В какой-то момент его пальцы ослабли, и простой карандаш выскользнул из руки, тихо стукнувшись об пол и откатился почти вплотную к ноге Тяня.              Тянь машинально наклонился, поднял карандаш и, не оборачиваясь, протянул его назад, туда, где должен был быть Шань. Рыжий почему-то его не взял. Прошла секунда. Другая. Тянь нахмурился, повернул голову и сразу всё понял. Шань спал, уронив подбородок на грудь, дыхание его было ровным и спокойным. Рыжие короткие пряди мягко падали на лоб, лицо было неожиданно расслабленным, совсем не таким, каким он был днём. «Неудивительно, школа, доп. подготовка, подработка в кафе и помощь маме…», — подумал про себя Тянь.              — Цзянь И, — тихо позвал Тянь, почти шёпотом.              Цзянь отвлёкся от тетради, наклонился, взглянул через плечо Тяня и ухмыльнулся, так же негромко пробормотав:              — Ну всё. Спёкся, трудяга.              Чжань посмотрел на Шаня внимательнее и, понизив голос, сказал:              — Давайте наверх. Пусть спит. Мы тут только мешать будем.              Парни тихо собирались, аккуратно сложив тетради с ручками, и захватив всё своё добро, осторожно поднялись с дивана. Паркетные половицы едва слышно скрипнули, когда они направились к лестнице на второй этаж. Тянь задержался на минуту. Он медленно встал, наклонился к Шаню и легко, будто делал это сотни раз, подхватил его на руки. Тот не проснулся, только вздохнул и чуть сильнее прижался, на секунду уткнувшись лбом Тяню в плечо.              Кровать стояла рядом с диваном. Хэ не застилал её в течение дня, так что она стояла разобранная. Тянь осторожно уложил его, аккуратно взбил подушку, перед тем, как уложить на неё рыжую макушку, расправил плед. Укрыл до плеч, задержался на мгновение, глядя, как ровно поднимается и опускается грудь Шаня. Потом выключил свет ночника, и комната погрузилась в мягкий полумрак. Уже беззвучно, стараясь не потревожить этот хрупкий покой, Тянь вышел к ребятам наверх.                     

***

             Сквозь густой туман, едва очерченный, стал проявляться силуэт огромного зала, заполненного шепчущимися людьми, сидевшими на скамьях. Перед ними на высоком постаменте за монументальным мраморным столом возвышался возрастной мужчина в окружении таких же бесстрастных лиц людей в строгих костюмах. Его мантия, тёмная, строгого кроя, почти не колыхалась, столь тяжёлой и плотной была ткань. Лицо выражало непроницаемость — спокойное, почти замороженное, без намёка на эмоции. А взгляд, тяжёлый и холодный, словно он смотрел сквозь Гуань Шаня, вызывая невольные мурашки по телу. Мужчина опустил глаза на документ, который ему передал, подошедший клерк. Взгляд быстро перемещался по строчкам, пока тонкие паучьи пальцы сжимали маленький молоточек.              Шаню казалось, что ожидание приговора длится уже целую вечность. Он перевёл взгляд на потолочную люстру, испускавшую слабый, нерешительный свет. Тот делал кожу судьи и охранников совершенно бескровной, почти восковой. В этом холодном свете все выглядели одинаково строгими, бесстрастными и равнодушными к чужому горю. Всего лишь бюрократические машины, собранные из плоти. Герб КНР за спиной судьи, огромный, золотой, словно вырезанный из металла — подавлял. Он был похож на глаз, следивший за каждым движением. Чуть выше герба на деревянных стеновых панелях золотыми иероглифами был выложен лозунг: «Справедливость превыше всего». Казалось, что стены уходят вверх в бесконечность, потолок терялся где-то наверху. Воздух в зале суда тяжёлый, затхлый, пах бумагой и пылью, металлом и чем-то тревожно знакомым, словно запахом старого архива. Здесь не было окон и, похоже, давно не проветривали.              Рыжий сидел на жёсткой скамье, остро чувствуя, как деревянная поверхность под ним пульсирует, будто живая. Взмокшие от волнения пальцы цеплялись за край сиденья, но оно всё время ускользало, скользя, как ледяная кромка. Боковым зрением он заметил знакомую хрупкую женскую фигурку рядом, почувствовав лёгкий цветочный аромат духов и сразу его узнав. Слева от него была мама, Дэйю, она была в серой юбке и белой блузке, в ладонях комкая измятый носовой платок. Её рыжие волосы были аккуратно уложены, но обеспокоенное лицо будто расплылось, оно то было слишком чётким, то, словно бы размазанное пальцем, искажалось до неузнаваемости. Только её руки были до болезненности реальны: дрожащие, сжатые, побелевшие в костяшках. Она сидела прямо, но плечи её были опущены, как у человека, который слишком долго нёс непосильное бремя. Скамьи для публики расположились плотными, ровными рядами. На них сидели народные заседатели в тёмных костюмах, обычные граждане, которых привлекли к делу в соответствии с процедурой народного суда, свидетели и клерки. Их лица слегка размыты, в глазах — тёмные провалы, без отблесков. Они сидели за столами с кипами бумаг и их движения, механически точные, словно натренированные автоматически, больше похожие на роботов, чем на живых людей.              Когда судья медленно поднял голову, в его глазах не было ничего человеческого. Чернильные провалы, в которых нет ни раздражения, ни интереса, лишь холодное, вечно наблюдающее ничто. Это движение будто затянулось, как в вязкой воде. И в этот момент в разуме Мо всё похолодело, ему казалось, что судья знает его мысли. От него исходило странное ощущение всеведения. Его молоточек отдавался гулом, который Шань слышал будто изнутри собственного черепа: «Он уже всё решил, остальное — лишь формальности».              Но тут его заставил вздрогнуть замогильный голос судьи:              — Госпожа Мо Дэйю, — обратился он к маме, и её размытый силуэт вдруг стал слишком резким, как на фотографии, на которой выкрутили контраст.              Она тихо сглотнула комок в горле. Голос у неё едва подрагивал, но был отчётливым, знакомым до боли:              — Пожалуйста… мой муж… он исправился. Его поведение… примерное, он работал, помогал другим заключённым. Он… он хороший человек. Прошу… прошу дать ему шанс.              В её янтарных глазах горела надежда, как тонкая нить, натянутая до предела. И страх, тот, что она тщательно скрывала все эти годы.              Судья безразлично выслушал её и медленно повернул голову к Шаню.              В это мгновенье всё исчезло: шум, приглушенные голоса на фоне, даже дыхание мамы рядом. На него накатила оглушающая тишина, жуткая, вязкая, будто в зале выключили весь звук. Судья двигал губами, но его слова сначала не были слышны. Только после задержки, с неприятным эхом, до Шаня донеслось:              — Мо Гуань Шань. Что вы можете сказать в защиту вашего отца?              Голова закружилась. Сначала Мо показалось, будто он сидит на высоте. Потом, наоборот, будто его тянут вниз.              Рыжий открыл рот и не смог издать ни звука. Ничего. Горло сжимал судорожный ком, будто кто-то стянул его тонкой проволокой. Судья повторил вопрос, выжидающе глядя сверху вниз. Мо попытался вымолвить хоть слово, рвущееся с его языка, но всё повторилось. Ладони вспотели, он почувствовал на себе взволнованный взгляд мамы, и, что хуже всего, пристальный взгляд откуда-то сбоку. Периферийным зрением он уловил тщедушную мужскую фигуру в тюремной робе и наручниках, а по бокам от него двух охранников в полицейской форме. Лицо отца источало душераздирающую надежду и непонимание, почему сын замолчал.              И снова. Каждый раз бесстрастный голос судьи становился всё громче, резче, будто этот звук бил током. Лица на скамьях позади, сотни их, Шань уверен, тянутся к нему, растягиваются, как резина, глаза-провалы становятся шире, слишком чёрные.              Неожиданно рот судьи, широкий и зубастый, как пасть акулы, растянулся в довольно-таки устрашающей улыбке.              — Успокойтесь, молодой человек, ваше сердцебиение отдаётся у меня в ушах.                     Шань, чувствовал будто захлёбывается, слева — глаза мамы, она в ужасе прикрыла дрожащие губы. Сбоку, в отдалении, отчаянный, неверящий взгляд отца. Рыжий пытался произнести хоть что-то. Сквозь липкий жар и тошноту. Но на выдохе вышло только:              — Я… я… я…              Блеяние. Невнятное, бессмысленное.              В глазах судьи на миг промелькнуло разочарование, прикрытое маской скуки. И в тот же миг судья ударил молотком.              — В условно-досрочном освобождении отказано.              В ту же секунду Шань будто провалился в ледяную яму, и в эту тишину ворвался отчаянный крик отца. Его вели через весь зал, рядом с ним охранники в форме казались гигантами, их руки железно сковали его. Но отец всё равно успел повернуть голову к Шаню. Его лицо было перекошено яростью и обидой, но голос… голос слишком живой, слишком искренний, сочащийся отчаянием и болью.              — Ты не смог встать и сказать, что я заслуживаю второй шанс! — голос бьёт по нему волной. — Ты плохой сын, Шань! Плохой…! После всего, что я для тебя сделал! Я всегда был рядом… а ты меня подвёл!              Слова эхом отражались от стен зала, множились, превращаясь в многоголосицу.              «Плохой сын. Плохой. Плохой».              Шань пытался как-то оправдаться, что-то крикнуть в ответ. Но вместо слов он издавал только мычание, осознав, что не чувствует рта, губ… Дрожащими пальцами Мо коснулся лица, места, где должен был быть рот. Почувствовав, что его нет, Шань беззвучно закричал от ужаса. Стены стали сжиматься, пол задрожал, кресла и скамьи ползли к нему, а лица людей вытягивались в бесформенные маски, будто они собирались его поглотить. Он попытался подняться, но ноги приросли к полу. Отец кричал и кричал, пока не превратился в чёрный силуэт, растворившийся в темноте. Той, что накатывала на него со всех сторон.              И Шань резко вздрогнул, просыпаясь. Грудь тяжело вздымалась, дыхание было рваное, будто он пробежал марафон. Тело всё взмокло от пота. Мгновение он не понимал, где находится, но затем постепенно реальность прорезала панику. Ему мягко и тепло. Кажется, он завёрнут в мягкий плед, который пахнет Тянем. Проморгавшись, Рыжий подслеповато уставился на расслабленную руку, обнимающую его сбоку. Он легко выпутался из полуобъятий и в темноте выбрался из-под пледа. Похоже, он вчера отрубился, когда они с парнями допоздна готовились к экзаменам, и Хэ перенёс его, спящего, на свою постель. Снял с него лишь носки. Рыжий остался в своей оверсайз домашней футболке, которую ему подарил мажор, и в белых шортах. Шань устало вздохнул и неуверенно почесал затылок. Тянь завернул его в плед, как бурито, и лёг рядом, но так, чтобы не мешать ему отдыхать. Рыжий легонько провёл пальцами по загривку, ещё чувствуя отголоски мягкого дыхания Тяня у его шеи.              В студии было тихо и мирно. Гуань Шань обернулся, глянув на диван, тот был разложен и застелен, в обнимку на нём лежали неразлучники. Цзянь И сладко посапывал, закинув ногу на бедро Чжэнси и, почему-то, одной рукой ухватившись за мочку уха Чжаня. Тревожное чувство медленно растворялось в груди. «Всё из-за письма с повесткой… Новое слушание по УДО отца состоится аккурат после гаокао, оттого меня так и штормит…». Мо вяло потянулся к телефону, стоящему на зарядке. На экране высветились яркие цифры: «05:36»              Рядом послышался сонный шепот Тяня:              — Шань?..              Мо обернулся, ругая про себя Тяня за чуткость сна, и хрипло пробормотал:              — Спи… ещё рано…              А сам встал и направился в сторону кухни, чтобы налить стакан воды и умыться. Он уже понял, что не уснёт сегодня.              

***

             Холл первого этажа школы гудел, как улей. Шум был плотным и вязким, десятки голосов, смешанных в один тревожный фон, шаги, шорох рюкзаков, нервный смех, обрывающийся слишком быстро. У доски объявлений уже собралась толпа, но списки ещё не вывесили, и это ожидание делало всех особенно беспокойными. Гаокао — это практически единственный критерий для поступления в подавляющее большинство китайских вузов. От его результата напрямую зависело будущее студентов, их карьера и социальный статус, поэтому уровень стресса был крайне высок. Экзамены проводились раз в год и проходили на протяжении двух дней. Ученики никогда на сдавали экзамен в своей собственной школе. Их распределяли по случайным экзаменационным пунктам в своём городе, чтобы предотвратить списывание. Ребята столпились в холле у доски объявлений как раз в ожидании этих самых пофамильных списков с распределением экзаменационных пунктов.              Экзамены сдавались по системе «3+1+2». «3»: три обязательных для всех предмета: китайский, математика, иностранный, чаще всего английский. «1»: выбор одного из двух предметов по истории или физике (определяет общий профиль). «2»: выбор двух из оставшихся четырёх: политология, география, химия, биология. Итоговые баллы суммировались составляли до семьсот пятидесяти.              Напряженная атмосфера чувствовалась и на улице. Район вокруг экзаменационных центров был перекрыт, движение транспорта остановлено, запрещены гудки. Родители толпились у ворот, многие матери надевали ципао, молясь за удачную сдачу экзаменов своих детей. Мама Чжаня вместе с его младшей сестрой Цзыси как раз ждали у ворот их школы, чтобы узнать, куда распределят Чжэнси.              Все четверо ребят держались чуть в стороне, но достаточно близко, чтобы в любой момент рвануть вперёд, и не быть в самой давке. Шань стоял, опёршись плечом о прохладную колонну, руки в карманах спортивной куртки, взгляд упрямо направлен куда-то поверх голов сверстников. Рыжие короткие пряди выбивались из-под капюшона, и он время от времени машинально поправлял лямку сумки. Тянь был рядом, едва заметно напряжённый, но внешне спокойный, как всегда. Чжэнси молчал, скрестив руки, а Цзянь И нетерпеливо переминался с ноги на ногу, то и дело оглядываясь на доску.              — Ну, когда уже… — вполголоса канючил И, но никто не ответил.              Тянь наклонился к Шаню чуть ближе, понизив голос:              — Ты же сам говорил, что твоя мечта… — он запнулся на полуслове, подбирая слова, — продолжить учиться. Не просто работать.              Шань резко выдохнул через нос и повернул голову. Взгляд у него был острый, чуть раздражённый, не на Тяня, а на саму тему.              — Я не в том положении, чтобы принимать решения, основанные на мечтах, — отрезал он. — Не сейчас.              Он говорил тихо, но его тон звучал слишком многозначительно и мрачно. Предстоящий суд. Долги. Мать, которая считала каждый юань. Перспектива платного обучения, на которое у них просто нет денег. И работа, реальная, на полный день, не подработка «на время», а надолго.              Тянь сжал губы. Их разговор о будущем начался ещё по дороге в школу и постепенно перерос в спор. Он хотел что-то сказать, возразить, напомнить, что у Шаня были хорошие результаты на промежуточных, что есть гранты, что у него есть варианты, но понял, что сейчас любое слово будет звучать как давление и замолчал. Как вдруг его взгляд зацепился за край школьной сумки Шаня.              Там, на лямке, покачивался небольшой амулет о-мамори — оранжевый, яркий на фоне тёмной ткани. Белый улыбающийся кот был чуть потёрт, а жёлтый шнурок давно не выглядел новым. Тянь заметил это и внутри него что-то мягко сжалось: «Он всё ещё носит его».              — Кстати… — тихо сказал Тянь, почти между делом. — Ты не снял талисман.              Шань машинально опустил взгляд, словно только сейчас вспомнил о нём.              — А. Этот, — буркнул он. — Ну да.              Тянь улыбнулся — едва заметно, только уголком губ.              — Значит, работает, — сказал он так же негромко. — Ты столько готовился. Правда. Ты сдашь хорошо, Шань. Я в этом уверен.              Рыжий не ответил сразу. Он снова посмотрел на толпу учеников, на доску объявлений и на напряжённые лица одноклассников. Потом тихо хмыкнул:              — Посмотрим.              Но пальцы его на секунду всё-таки коснулись о-мамори, почти незаметно, словно он проверял, на месте ли тот или с ним ему было спокойнее. В этот момент в холле прошёл лёгкий ропот: кто-то у доски ахнул, кто-то привстал на цыпочки.              — Вешают! — крикнул кто-то.              Толпа сдвинулась вперёд, и четверо ребят одновременно шагнули с места, будто невидимая черта была проведена прямо по полу холла. Сейчас им предстояло узнать, где именно каждый из них будет проходить это испытание, и что дальше им придётся идти уже поодиночке. Листы с распределением вывесили быстро, но ощущение было такое, будто время тянулось и вязло. Молодые люди теснились плечом к плечу, кто-то приподнимался на цыпочки, кто-то нервно повторял фамилии, водя пальцем по списку. Воздух стал плотным, пахнущим духами, бумагой и потом.              — Нашёл! — выдохнул Цзянь И первым. — Я… вот чёрт, это так далеко, — разочарованно пробормотал он.              Чжэнси наклонился к списку следом, коротко кивнул:              — Моя школа в другом районе. Значит, точно разделяют.              Тянь читал сосредоточенно и молча. Лицо его оставалось спокойным, но Шань видел по чуть сжатым губам, по тому, как Тянь на секунду задержал дыхание, он понял всё сразу.              — Мы тоже в разных школах, — объявил Тянь, обернувшись к нему.              Хоть это прозвучало и просто, но тревога уже начинала потихоньку вихриться в душе Рыжего. Кто-то позади радостно вскрикнул, кто-то, наоборот, всхлипнул. В стороне Тянь вдруг заметил своих одноклассниц, Мию и Сюнхэ. Подруги стояли рядом, но между ними будто пролегла трещина. Сюнхэ что-то быстро говорила, размахивая листком, а Мию смотрела на неё широко раскрытыми глазами, в которых уже блестели слёзы.              — Они же собирались вместе поступать… — тихо сказал Шань.              — Родители, — так же тихо ответил Тянь. — Похоже, всё решили за неё.              Мию отвернулась, сжала губы, а потом резко шагнула в сторону. Сюнхэ осталась стоять, растерянная, сжав кулаки от бессилия и опустив блеснувшие глаза. Тянь и Шань переглянулись и одновременно отвели взгляд. Словно они стали свидетелями чего-то слишком личного.              — Хэ Тянь! — раздался знакомый женский голос.              Сквозь толпу учеников к нему подошла госпожа Цзин, классная руководительница. Строгая, аккуратная, с тем выражением лица, которое она всегда надевала в важные моменты.              — Тебя распределили в школу № 1243, район Сиху, Вэньцзяо Лу, 789, — она назвала адрес. — Туда скоро отправляется небольшая группа, человек десять, из разных классов. Я передам вас сопровождающему. — Прощайся, ты же не хочешь опоздать.              — Понял, спасибо, — кивнул Тянь, — я скоро.              Он повернулся к Шаню, задержался на секунду дольше, чем нужно.              — Удачи, Малыш Мо, — сказал он негромко. — Правда. Напиши потом.              Шань кивнул:              — Ты тоже. Не облажайся, умник.              Тянь усмехнулся, подмигнув ему напоследок, развернулся на каблуках и шагнул в толпу, быстро в ней растворившись.              Чжань подхватил рюкзак:              — Меня мама подвезёт, — сообщил он. — Заодно И захватим. А то его мама в командировке.              — Повезло, — хмыкнул Цзянь И, но в голосе всё равно звучала благодарность.              Они быстро обменялись короткими и неловкими прощаниями, как будто боялись задержаться слишком надолго. Тянь ушёл с группой, госпожа Цзин уже что-то объясняла им на ходу. Цзянь И и Чжэнси растворились в другой стороне холла. Шань остался один.              Он отошёл к стене, достал телефон и напечатал сообщение маме:              «Меня распределили. Всё нормально. Скоро выхожу.»              Ответ пришёл почти сразу, несмотря на то, что он знал, она сейчас на смене:              «Удачи, дорогой. Я верю в тебя. Не торопись, будь внимателен. Я с тобой, даже если не рядом. Целую.»              Рыжий на секунду прикрыл глаза. Мо знал, она бы обязательно пришла. Стояла бы у ворот, ждала, поправляла ему воротник. Если бы могла. Когда он поднял взгляд, увидел учителя с табличкой, на которой крупными иероглифами был написан адрес школы, куда его распределили. Рядом стояла Мию. Она держала телефон в руках, но экран был тёмным. Глаза её слегка припухли и покраснели, дыхание было неровным. Она явно старалась не расплакаться снова.              Шань осторожно подошёл ближе. Девчонка шмыгала носом, погружённая в свои мрачные мысли. Ему стало как-то не по себе, что она в столь расстроенных чувствах, да ещё и в такой ответственный момент.              — Ты… в эту же школу? — спросил он, кивнув на табличку.              Она согласно кивнула в ответ:              — Да. Похоже, мы вместе поедем.              Они помолчали. Рыжий нервно переминался с ноги на ногу, теребя амулет с котом на лямке школьной сумки. Разглядывая белого потертого кота на оранжевом фоне, Шань осторожно спросил:              — С Сюнхэ… всё сложно?              Глаза Мию блеснули, когда она усмехнулась, но это была кривая, болезненная улыбка.              — Родители решили, что мне нужен другой институт. «Более надёжный», — передразнила она менторский тон кого-то из своих предков. — А мы с девятого класса всё планировали вместе, — с горечью тихо закончила она.              — Знаешь, — сказал Шань после паузы, — учиться в разных универах - не самое страшное. Главное, что вы не на разных континентах. Если захотите, связь можно сохранить.              Она посмотрела на него с удивлением, потом тихо выдохнула:              — Хотелось бы верить.              Когда к ним присоединилась стайка учеников, они двинулись вместе за учителем.              — А ты пойдёшь на выпускной? — вдруг спросила она. — Я вот… не знаю. У нас нет лишних денег на платье. А все девочки с нашего класса такие расфуфыренные… распланировали всё так, будто на собственную свадьбу собираются… Я на их фоне буду как замарашка… Думаю, просто не идти, — тихо пробормотала она.              В первую секунду вопрос поставил Шаня в тупик, и он неуверенно пожал плечами:              — Даже не думал об этом… А тебе не всё равно в чём идти?              Мию задумалась. Потом отрицательно помотала головой:              — Это вам, парням, проще: одел обычную рубашку да брюки. А нам, девушкам, подавай вечернее платье, туфли, причёску с макияжем, и я ещё не говорю про маникюр и реснички… — загибала пальцы она.              «Я бы с тобой поспорил насчёт просто рубашки и брюк», — хмыкнул про себя Рыжий, вспоминая роскошные дизайнерские вещи Тяня, и как они на нём отлично сидели.              Они вышли из холла, и школьные стены остались позади.              

***

             Экзаменационная аудитория встретила Шаня тишиной, которая звенела сильнее любого шума. Он сидел за узкой партой у окна. Столешница прохладная, гладкая, с едва заметными царапинами - кто-то до него ручкой обвёл вырезанные здесь иероглифы, но их давно стёрли. Номер места был криво приклеен. Перед ним лежал чистый бланк, аккуратно разложенные листы, чёрная гелевая ручка, которую он проверил уже три раза.              В кабинете находилось около тридцати учеников. Все молча сидели в три ряда, но напряжение ощущалось физически: кто-то часто моргал, кто-то сжимал ручку так, будто она может выскользнуть, кто-то беззвучно шевелил губами, повторяя наизусть цитаты и структуры сочинений. Над доской висели круглые часы. Секундная стрелка двигалась слишком громко.              Шань ярко чувствовал, как у него вспотели ладони. Он вытер их о спортивки, стараясь делать это незаметно. Сердце билось неровно, словно сбилось с ритма.              «Это просто экзамен. Ты готовился. Ты знаешь это», — мысленно твердил он сам себе, надеясь, что это поможет успокоить разбушевавшиеся нервы.              Прежде чем зайти в аудиторию, ребята сдали проверяющему смартфоны, но даже если кто-то надеялся пронести с собой запасной, это было бесполезно, так как связь в дни экзаменов вокруг районов, где они проходили, глушилась напрочь. Два проктора проходили между рядами. Они как ястребы придирчиво осматривали каждого ученика и, если у них были сомнения, требовали вывернуть карманы в поисках шпор и шпаргалок. Их шаги глухо отдавались от пола. Один проверял документы, другой напоминал правила. Его ровный голос звучал чётко, заученный и без малейшей эмоции. Шань подал удостоверение личности, стараясь не выдать волнение. Хотя веснушки на его бледном лице, вероятно, выделялись ярче обычного. Когда бумажка вернулась к нему, пальцы всё равно слегка дрогнули.              — Экзамен начинается, — бесстрастно объявил проктор.              Ученикам раздали задания. Бумага нервно шуршала. Шань вздохнул. Потом ещё один раз. Первым экзаменом шёл китайский язык. Сначала он просто смотрел на лист. Несколько секунд перед глазами и в разуме пустота. Будто все слова, которые он когда-либо знал, вымыло из головы. В горле пересохло. Рыжий нахмурился, прикусив край гелевой ручки, мысленно приказывая себе: «Читай. Просто читай задание, если что-то не знаешь, пропускай, потом вернёшься».              Он начал с первой части: чтение и анализ текста. Ему попался отрывок из современной прозы, не самый сложный, но предложения в нём были длинными, а смысл спрятан между строк. Сосредоточенно прикусив нижнюю губу, Мо подчеркнул ключевые слова, стараясь не торопиться. Иногда перечитывая по два раза. Страх ошибиться заставлял сомневаться даже в очевидном. Потом был отрывок текста из классического романа. Вот здесь напряжение кратно усилилось. Архаичные конструкции, знакомые, но капризные. Он словил себя на том, что сердце начало колотиться сильнее. «Не паникуй. Разбирай по частям», — сам себе напоминал Рыжий.              Он медленно, почти механически перевёл фразу за фразой с архаичного китайского на современный язык, вспоминая уроки по китайскому, свои пометки на полях учебников, бесконечные тренировочные варианты, которые они проходили с друзьями накануне экзамена. В какой-то момент в разуме что-то щёлкнуло, и смысл наконец стал складываться, как паззл. Мо почувствовал короткое облегчение, почти радость. Это чувство длилось недолго, но дало силы идти дальше.              Рядом кто-то шумно перевернул страницу. Кто-то уронил ручку, и та глухо стукнулась о пол, у Шаня от этого звука дёрнулось плечо. Он с усилием заставил себя не смотреть в сторону. Время идёт. Он должен успеть покончить со всеми заданиями. После анализа текстовых отрывков Мо перешёл к заданиям по языковым нормам, выискивая ошибки в словах, анализируя стилистику словосочетаний. Здесь Шань чувствовал себя увереннее. Рука начала двигаться быстрее, почерк стал ровнее. Мо поймал себя на мысли, что дышит спокойнее.              А затем было самое сложное - нужно было написать сочинение. Он смотрел на тему. И она будто снова поставила его в тупик. Тема не была плохой. Для него даже понятная, но в голове, как назло, стало всплывать всё, что угодно, кроме структуры: мама, работающая на двух сменах, долги, предстоящий суд по делу отца, разговор о будущем с Тянем в школьном холле, оранжевый о-мамори на сумке, раскрасневшийся Хэ Тянь и Рыжий, распластанный на столе между его бёдер…              Шань резко влепил себе затрещину по лицу. «Сосредоточься, бля!» — мысленно приказал он себе. Хлопок был такой громкий, что щёки горели огнём и, вероятно, порозовели. Несколько учеников обернулось на этот звук. К нему подошёл проверяющий и строго произнёс:              — Всё нормально?              Рыжий ссутулился над партой и исподлобья буркнул экзаменатору:              — Да, простите… сложное задание… — на секунду их взгляды встретились и Шань тихо произнёс: — Больше не повторится.              Мужчина кивнул, оглядел юношу колким пристальным взглядом и двинулся дальше между рядами парт.              Рыжий тяжело вздохнул, мысленно ругая себя за беды с башкой, и вернулся к заданию. Он сделал пометки на черновике: тезис, аргументы, пример. Старался выбрать нейтральный, «безопасный» подход - не хотел приводить слишком личный или острый пример. Но внутри всё равно что-то скребло. Он боялся, что слова выйдут пустыми. Мо, в отличие от Тяня, не был мастак по части философии или красивых слов. Он взволнованно выдохнул, переживая, что в середине текста мысли оборвутся, но, прикрыв на секунду глаза, Шань начал писать. Первые предложения давались тяжело, словно он толкал в горку неподъёмную тележку. Потом стало легче. Ручка стала резвее скользить по бумаге, строчки выстраивались одна за другой. Он не думал о будущем, только о том, чтобы мысль была ясной, логика стройной, а язык точным. Иногда Рыжий останавливался, перечитывал, вычёркивал слово, заменяя другим. Секунды тянулись, но он уже не смотрел на часы. Под конец рука ныла. Спина желала потянуться, чтобы стряхнуть напряжение. В голове был лёгкий гул.              Когда проктор объявил, что до конца осталось десять минут, у Шаня снова сжалось сердце в груди. Он быстро перечитал сочинение, исправил пару мелочей, обвёл иероглифы аккуратнее.              — Время.              Мо отложил ручку. Секунду сидел, не двигаясь. Потом сдал бланк. Когда Шань вышел из аудитории, коридор казался слишком светлым и громким. Шань сделал глубокий вдох. Экзамен по китайскому позади. И только сейчас он понял, насколько сильно всё это время был напряжён внутри. Коридор шумел, и он ощущал себя так, словно только что вынырнул после долгого погружения под воду. Голоса, шаги, вздохи, всё казалось таким обжигающе громким. Шань вышел вместе с остальными, на автомате спустился по лестнице, сделал пару глотков воды и снова проверил телефон. Сообщений нет. В голове запоздалая мысль: «Чёрт, связи же нет». Да, если бы и была, ребята также заняты на экзаменах, а мама на смене.              «Ладно. Дальше у меня математика». Передохнув буквально минут десять, Шань добрёл до экзаменационного кабинета. Комната другая, но ощущение было то же самое. Те же ряды парт, те же лица, натянутые, сосредоточенные, будто все здесь держат в руках что-то хрупкое и боятся уронить. Рыжий нервно усмехнулся, в этот раз его место было в середине ряда. И хорошо, солнце не будет бить в глаза. Математика всегда пугала его сильнее китайского. Не потому, что он не понимал её, а потому, что здесь ошибка не «почти правильная». Здесь либо сходится, либо нет. Когда раздавали бланки с заданиями, Мо почувствовал, как внутри поднимается знакомая волна холода. Он заставил себя не листать всё сразу. Делал, как Тянь учил: «Начинай от простого к сложному».              Первые задачи шли бодро. Формулы всплывали в голове, словно по команде. Он писал аккуратно, шаг за шагом, проверяя каждый переход. «Не торопись. Ты не гонишься за идеалом, тебе нужен проходной результат», — напоминал себе парень, но потом пошли задания посложнее. Одно из них Мо перечитал три раза. Вроде бы оно ему знакомо. Вроде бы решал похожее, но цифры упорно не хотели складываться в голове. Пульс участился. Кто-то рядом уже перевернул страницу, кто-то писал слишком быстро — и это бесило. Он чувствовал, как капли пота собрались за воротником.              «Спокойно. Пропусти», — Шань поставил точку карандашом и двинулся дальше. Это решение далось нелегко, уязвлённая гордость шептала, что так нельзя, но холодный разум возобладал. Мо нервно кусал губы, обещая себе вернуться к нему позже. И тут в разум с разбега ворвалась яркая картинка с развратным, хитрожопым Тянем в тот момент, когда он объяснял ему подобное задание, соблазнительно мучая Шаня, чем заставил запомнить все верные решения. И вдруг, как будто кто-то включил свет. Зардевшийся Рыжий заметил ошибку. Совсем глупую. Облегчение накатило резко, почти до дрожи в пальцах. Он даже глупую полуулыбку стереть не смог, кляня про себя наглого похабника и одновременно благодаря его за дурацкий Тяневский подход. Под конец времени снова осталось мало. Рыжий писал быстрее, почерк чуть плыл. Проверить всё он уже не успевал. Когда объявили конец, Шань отложил ручку с ощущением, будто из него выжали все соки.              «Я не завалил. Да, вышло не идеально, но… не завалил», — облегчённо подумал Гуань Шань.              К английскому он подошёл уже выжатым, как тряпка. В голове звенел гул, плечи противно ныли, желудок неприятно сжимался, отчего Рыжий сдался и купил в автомате газировку, сделал пару глотков. Она показалась слишком приторной, но помогла взбодриться. По сложности английский всегда был чем-то средним для него. Мо любил слушать альтернативу и американский рок на пару с тяжелым металлом, так что контекст он хорошо понимал. Понимал, как собака Павлова, вот только сказать ничего толком не мог. Когда он уселся за парту, понял, что устал бояться. Аудирование началось внезапно. Голос из колонок был ровным и безэмоциональным. Шань почти не напрягался, вслушиваясь в запись. Первые вопросы шли нормально. Потом акцент стал сложнее, а скорость выше. Упустив одну фразу, Шань на секунду запаниковал. Затем заставил себя отпустить и слушать дальше. Запись текста закончилась, дальше шло чтение. Тексты были длинными, но логичными. Он подчеркнул ключевые моменты, мысленно переводя, почти дословно, сразу улавливая смысл. Это экономило силы. Когда дело дошло до письма, Шань совсем сник. Он долго подбирал формулировки, боясь примитивности и глупых ошибок. В итоге остановился на коротких, простых предложениях. Так шанс, что он сильно не накосячит, вырастет. Но когда он дописал последнее предложение, рука дрожала от усталости. Рыжий сдал работу и сидел ещё секунду, глядя в пустоту. А после, когда всё закончилось, мир будто потерял резкость. Шань вышел из здания школы медленно, почти не чувствуя ног. На улице было шумно и ветрено, родители ждали у ворот, кто-то уже плакал от радости или отчаяния, ему было непонятно.              Первым делом он написал Хэ Тяню. Коротко и сухо: «Я закончил. Все три. Устал до одури. Как ты?»              Отправил. Экран тут же погас. Следующее сообщение улетело маме. Пальцы на секунду зависли над клавиатурой, прежде чем он напечатал: «Я всё сдал. Уже вышел.»              Сообщение ушло, но и в этот раз экран остался пустым. Шань убрал телефон в карман, поднял глаза и замер. У ворот школы толпились родители. Много чужих лиц, чужих голосов, знакомая какофония ожидания. И вдруг среди них он увидел её. Сначала не поверил, проморгался, вгляделся внимательнее. Знакомая ветровка. Сумка через плечо. Чуть сутулые плечи, усталые и всё равно родные до боли. Рыжие волосы уложены в аккуратную прическу, заколотые невидимками. В груди что-то сжалось так резко, что защипало в глазах.              «Мама».              Она тоже заметила его и на мгновение замерла, а потом лицо её озарилось такой широкой, тёплой улыбкой, что у Шаня перехватило дыхание. Она подняла руку и начала махать ему, чуть неловко, как делала всегда. Он пошёл к ней, сначала медленно, потом всё быстрее. И только тогда заметил у неё в руках обычный пакет-майку. Внутри была аккуратная коробка с маленьким бенто-тортиком. Шань вдруг рассмеялся. Не сдерживаясь, на выдохе, почти всхлипнув от облегчения, от неожиданности, от счастья, которое накрыло его целиком. Когда он дошёл до неё, не сказал ни слова, просто крепко обнял. Так, как давно не обнимал. Прижал к себе, уткнулся лбом ей в плечо. Она пахла улицей, теплом и чем-то сладким — наверное, теми цветочными духами.              — Мам… как? — выдохнул он, всё ещё искренне смеясь. — А работа?              Ведь у них так не бывает… почти. Она ласково погладила его по спине, потом по коротким рыжим волосам, осторожно, будто он всё ещё маленький.              — Я отпросилась, — сказала она тихо. — В последний момент получилось к тебе вырваться.              Он отстранился совсем чуть-чуть, чтобы посмотреть ей в лицо. Усталое, с тенью под глазами и всё равно светлое, счастливое.              — Ты… правда пришла.              — Конечно, — просто ответила она. — У тебя ведь сегодня такой важный день.              Она подняла пакет, чуть смущённо:              — Подумала, что ты, наверное, голодный.              Шань снова рассмеялся — мягко, тепло, с дрожью в голосе, и снова обнял её. В этот момент всё остальное перестало иметь значение. Экзамены. Страхи. Завтра. Было только это — мама, тёплые объятия и чувство переполняющей его до краёв нежности.