Стёртая эпитафия

Это был... Самый худший день в моей жизни, но в тоже время самый любимый...

***

Закатное солнце окрасило засыпающие и готовящиеся к зимней спячке, просторы Фанхейла. Я сидел, наслаждаясь увядавшей теплотой осени, надеясь, что происходящее сегодня всего-навсего моя фантазия. Но это было не так... Когда его руки коснулись плеч, сползая вниз на грудь, и он обнимая меня со спины прижался, тихонько всхлипывая, я отрезвел. Мечтания и непринятия реальности разбились в одно мгновение, заставляя меня понять всю суть, нашей общей жизни. То, почему я её любил. — Хартман... А как ты будешь справляться один? — мой голос впервые осип за последнее время, а глаза намокали от подступающих слёз. Мы оба, наверное, понимали, что испытываем, но никто из нас не осмелиться сказать это в ближайшее несколько минут, часов, а может и лет... — Я...не знаю... — его голос же огрубел, перестал сипеть и быть мягким. От этого я невольно ёжился, обнимая его руки в ответ. Мы сидели так порядком минут двадцать: он обнимал меня со спины, а я перебирал его пальцы, не то уйдя в раздумья, не то наслаждаясь возможностью прикосновений. А всё из-за чего? Из-за письма, в котором чуть ли не крупными буквами писалось, что Хартман, не подобающе себя повёл будучи главным гробовщиком совета похоронного бюро. Я окинул его взглядом: всё тот же Хартман. Серый, даже немного темноватый плащ до пола, седые волосы, постоянно торчащие, мешки на бледном лице, и эта странная чудаковатая шляпка с длинным верхом. Он чем-то напоминал персонажа из одного мною слышанного аниме, отчего мне становилось смешно. — Ты чудо, Хартман, — я обнял его за шею, пока он округлял свои карамельные глаза. Мне нравилось в нём всё, от глаз, до действий. — Стеф, можно я тебе кое-что расскажу? — этот голос пробирал до костей, однако сейчас, пытаясь смягчить, Хартман заставил моё сердце вновь неостановимо стучать. Прекрасен... Я кивнул, устраиваясь рядом с ним и накидывая поверх, принесённое ранее покрывало. — Когда-то давно, я был обычным непутёвым студентом медицинского ВУЗа. Я думал, что моя эта красивая разгульная жизнь, не будет плохой или обретёт печальный оборот... Я был просто обычным, наивным и глупым ребенком, ещё не осознавшим всей прелести быть живым... Радовать жизни и чувствовать своё сердце... Однако нынешний я, готов надавать себе в прошлом тумаков, чтобы только сейчас, сидя тут с тобой, я мог согреть человека, услышать свой стук сердца при быстром беге и... множество того, что я забрал у самого себя... — он был до невозможности грустным, а в глазах потухал мирный, добрый огонёк, оставляя лишь этот печальный блеск. — Возвращаясь однажды домой, я не заметил как по шассе неслась ниоткуда взявшаяся машина... Я отскочил назад, с мыслью, что перехитрил саму судьбу, но смерть ждала меня, на другом конце дороги, где я умер, даже не поняв этого... Я умер самой ужасной смертью... Он понизил голос. Моё отуманенное откровением Хартманом сознание вернулось, когда на дощатую ступень упала капля. Я несмотря, приобнял его, притягивая к себе и укладывая на плечо. Он продолжил невероятно дрожащим голосом: — ... в нашем городе была яма, в которую строители скидывали старые ржавые арматуры... — я поперхнулся воздухом, понимая к чему он ведёт. Ужас, жгучим огнём пробрал тело, гуляя по венам, как хозяин. —...меня напугала собака, я пошатнулся, запинаясь о свои ноги, а потом не успел и о помниться, как тьма затмила всё... Он отодвинулся, пошуршал плащом, оголяя часть груди. Шесть красных точек, были такими яркими и такими неприятными, вполне того, что ты понимаешь весь ужас и весь страх. — Я не почувствовал боли, потому что мою голову и сердце одновременно про ткнул штыки... Я умер, сразу... И вот, я вижу как ко мне кто-то спускается... Какой-то... Ангел... Рыжие волосы, обрамляли его милое лицо, чем-то похожее на детское, зелёные глаза прятались за прозрачными стёклами очков. Парень спустился, нежно маша крыльями, плавно так... Он протянул свои руки, усыпанные веснушками, тихо шепча: «Я приветствую тебя, Хартман, ты теперь жнец...»... Но за что я получил такое? За что? Он замолчал, утирая всё ещё бежавшие слёзы. Я молчал, держа одну его руку в своей. Я понимал о ком он говорил, ибо не понять здесь было невозможно. — Но как такое возможно? Я ведь здесь... А... — он заставил меня замолчать, подняв ладонь к верху. — Пойдём, — он встал, потянув за руку. На лице его играла тоскливая, грустная улыбка, которая выражала копящуюся внутри невыносимую боль. Он хотел кричать, и по лицу это было видно. Хартман повёл меня к той самой загадочной могиле. — Это могила... Твоя... Вернее, прошлого тебя. А вот это дерево, это прошлый я. Ты, будучи ангелом, рассказал мне, одну историю, где сказал: «Я буду ждать тебя под светом золотистой луны, среди тысячи барвинков, в ночь, когда ты примешь и поймешь себя...». Больше я тебя не видел. — Теперь я стоял, плача и не понимая сути. Я не хотел плакать, но слова Хартмана были такими глубокими. Он обнял меня, а я зарылся в объятия, просто пытаясь успокоиться и хоть что-то сказать. На мир опустилась томящая, тёмная пелена ночи. Кладбище, которое должно быть пугающим и мрачным, засияло светлячками. — Я уезжаю завтра. Давай, сходим в лес... На поле, на барвинковое поле... Я согласился. Под серебристый свет луны и стрекотание цикад да сверчков, мы шли вдоль протоптанной звериной тропинки. Вокруг всё было в светлячках, что я, не зотя задал вопрос: — Это ты? — Да... — он ответил положительно. Не знаю как, но он, словно очаровывая этих крох, управлял или просто мысленно, следовать рядом и вести. — Кстати, тебя не смущает то, что я один раз оголился, но на нем не было этих пятен? — сказал он. И вправду, это было весьма странно, однако тогда была гроза и ночь, поэтому я и не обратил внимания. Я пожал плечами, сжимая его руку. Да, мы шли, сцепив пальцы и вырисовывая на лице томные и печальные улыбки. — Знаешь, я любил тебя, когда ты был ангелом. Ты пришёл за мной в яму, был добрым, утешал разошедшийся от страха и непонимания рассудок, был до жути милым... И я вот-вот хотел было сказать тебе, что я люблю тебя, бежал среди леса, пугая бродяг и туристов... Но я не успел, ты исчезал, произнося те слова. А я ведь...до сих пор не понимаю, что это значит... — А сейчас? — я задал странный вопрос, даже не осознав его смысла. — Что? — А сейчас ты любишь меня? — мы пришли. Поле тысячей голубых и фиолетовых цветков простиралось под нежным лунным взглядом. Казалось, что ночь играла для нас, оберегая и помогая судье свершиться правильно. — Я не знаю... Я боюсь, что если скажу это, ты исчезнешь... Да и ощущение, что что-то мешает мне это сказать... — он прошептал так тихо, что я даже не заметил то, как вернулся его привычный сипящий бархат в голосе. — Я тоже не знаю... — соврал ли я? Я знаю что чувствую пламя в сердце, что тысячи бабочек щекочутся в животе, когда он — прекрасный и некогда казавшийся сумасшедшим, парень, оказывается так близко. — Давай побудем тут... Стеша... Он уехал на следующий день в машине, а я остался стоять на крыльце. Мы так и не признались друг другу... Хартман...