Стеклянное сердце

      Давясь воздухом в перенапрягшихся легких, Ноэль бежала, что есть силы. Петляющие коридоры сменялись прямыми, разнося цокот туфель по своим пустынным стенам. В этот момент даже подумалось, мол, как повезло, что младшие курсы сейчас в гостиных, а старшие в Большом Зале. Конечно, интересное зрелище — заплаканная «героиня школы» что есть сил бежит и перепрыгивает по лестницам так, что платье подпрыгивает выше щиколоток подобно какой-то монструозной медузе. — Мерлин, что за безобразие?! — Юная леди, приличия! — Ах, вы в своем уме? Причитали портреты, что попадали в отсвет Люмоса и были потревожены громком стуком каблуков. Упреки летели в спину, оставленные без внимания, заглушаемые лишь стуком собственного неровного сердца. Очередной лестничный пролет ознаменовал собой сворот к классу Защиты от Темных Искусств, вызывая лишь еще большую лихорадку в душе. Потому как она понятия не имела в Крипте Оминис сейчас или нет. Но оставалось лишь уповать на удачу. И пусть прекрасно зная характер слизеринца все это может закончиться тем, что тот снова выставит свою колючую защиту, едва ли не шипя и плюясь ядом, но… В такие моменты нельзя оставаться одному. И пусть она не слышала с чего вообще начался тот скандал, но точно знала, что это мерзкое чудовище точно не заслуживает ни капли пощады… Кровь в венах бурлила, растекаясь по телу вместе с шепотками древней магии, которая, не смотря на все попытки контролировать хоть как-то свои эмоции, вылезала наружу, будто бы проворные порывы ветра, что так и норовят найти лазейку. Взмах палочки перед циферблатом старых часов. Истеричный стук шагов по кривой винтовой лестнице… Для того, чтобы в панике остановиться посреди пустующего помещения. И сколько бы глаза не искали присутствия, да все никак не могли найти. Ноэль лихорадочно перебирала варианты, где она еще может поискать возлюбленного. Комната в общежитии? Навряд ли. Туда в любой момент могут нагрянуть соседи. Двор? Слишком холодно. На Астрономическую башню слепой слизеринец не поднимался, потому что боялся высоты… Но шорох за диваном прервал поток размышлений. Не медля ни минуты, Ноэль бросилась туда, чтобы со сжимающимся сердцем найти там Мракса, забившегося в угол между подлокотником и стеной. Спрятавший лицо в коленях юноша бросил хриплое: — Уходи, Ноэль. Он вжался в угол еще сильнее, будто бы и вовсе дистанцируясь. А с губ Ноэль слетело только нескладное и вовсе неуверенное: — Ты в порядке? Оминис замер, уставившись раскрасневшимися глазами в пол, молча. Только лишь ноздри вздувались часто мелко форсированными вдохами. — А похоже, что я в порядке? — прошипел он в гнетущую тишину. Свечи колыхнулись, бросая разорванные тени. Вдруг стало холодно, словно кто-то разбросал вокруг большие куски льда, коими часто пользовались в погребах для продуктов. Слизеринка зябло обхватила себя руками, словно силясь отогреться, совершенно неосознанно. И уставилась на тяжело дышащего юношу, чьи черты только сильнее заострились в подкатывающей истерике. — В порядке?! Ха! В порядке, — надрывно вдруг рассмеялся он, всхлипывая. Свечи снова дрогнули, уже сильнее, затухая одна за одной, маня за собой мурашки по спине. Мракс вскочил резко на ноги, размашисто проведя палочкой в воздухе. Одна из старых коробок с громким хлопком лопнула, разлетаясь мелкой щепой во все стороны. — Ненавижу! — рявкнул он нехарактерно низко, заходясь дрожащими всхлипами. Ноэль вздрогнула, даже не обращая на пошедший от дыхания пар, а только испуганно уставилась на возлюбленного, крушащего мебель в Крипте, даже не произнося заклинаний. — Чтоб ты провалился в бездну вместе со всей своей психованной шушерой! Чтобы сгнил в самой глубокой яме! На самом дне! Урод поехавший! Мерзкий алкаш, дрянь, чтоб тебя… С каждым в ярости брошенным словом трещали заброшенные предметы обихода, взрываясь на осколки как от большой петарды и унося щелкающие хлопки эхом по подземной комнате. — Толпа ублюдков! Гадкие, мерзкие… Чтоб вас крысы сожрали. Чтоб сгорел этот дом в адском пламени. Чтоб имен ваших даже не осталось! Ненавижу! Оминис замер резко, как пригвоздился к полу, а потом с размаху ударил кулаком о стену и замолчал, хватая ртом воздух. Пшеничные волосы растрепались, торжественный фрак сполз с плеча, уже помятый. Все внутри скрутилось в полоску, шумом в ушах отдавая в голову, но тем не менее девушка нашла в себе силы едва слышно позвать юношу: — Оми… — Я сказал — пошла вон! — голос ударил, словно пощечина. Невидимая сила словно толкнула ее, едва не сбив с ног, но ноги удержали. В слабом свете оставшихся жалких огарков предстало бледное лицо Мракса, искаженное такой глубокой яростью и болью, что в исказившихся чертах она едва его узнала. И таким она его никогда и не видела. Ноэль потерянно уставилась на погасшие свечи, на куски коробок и черепки сосудов на полу, дрожа то ли от холода, то ли от эмоционального напряжения. Даже если сейчас Мракс и вел себя неадекватно, но его тоже можно было понять. Потому что ему было больно. И лучше бы эта боль рассыпалась вместе с разрушенной мебелью, утихла и утонула в слезах. Да только она застыла в воздухе, подобно утухшим на морозе углям, все еще горячим и тлеющим, испускающим едкий черный дым. Оминис ссутулился, будто бы уменьшился в размере, словно испугавшись своего крика — зажал рот ладонью и на дрожащих ногах сполз вниз, едва не промахнувшись мимо дивана. Бьющиеся в мелкой дрожи руки беспомощно ощупали потрепанное сидение, хватаясь об обивку, прежде чем остановиться на коленях, сжимая их до побелевших костяшек. Прозрачный пустой его взгляд сначала уткнулся куда-то в пространство. Тишина была такой густой, липкой и мерзкой. Не потревоженной ни легким затхлым ветерком, льющимся сквозь входную решетку, ни шуршанием ее смявшейся юбки, когда она мягко переступила с ноги на ногу в нерешительности. Она не успела сделать и шага, когда тишина эта лопнула, треснула разорвавшейся гитарной струной и юноша дернулся как от пощечины резко, сгорбился пуще прежнего, окончательно роняя всю свою стойкость в бездну, в полумрак подвальной комнаты. — Тебе не понять… — прошептал он, и каждое слово падало, как камень в бездонный колодец. — И слава Мерлину… что не понять. Сердце Ноэль сжалось так, что на миг стало нечем дышать. Возмущение вспыхнуло в ней, как огонь в очаге, но следом накатил стыд — жгучий, невыносимый. Как же она могла быть столь слепа? Она, а не он. Столь легкомысленна? — Конечно, мне не понять! — девичий голос зазвенел разбитым хрусталём, и она даже не заметила, как подалась вперед, сжимая в дрожащих пальцах складки нарядного, испорченного платья. — Откуда мне понять, если ты мне ничего не рассказываешь? Он вскинулся, резко. Уставился сквозь нее пустыми глазами с почти животным выражением лица, где перемешалось все — ярость, отчаяние, стыд. — Ах, это же так здорово делиться столь постыдными подробностями собственной биографии! — попытался он закричать, да только голос его совсем осип и сел, звуча скорее как ржавые петли какого-нибудь старого шкафа. — Как вообще можно такое рассказывать, а?! — Словами через рот, Оминис! Как все нормальные люди! Крикнула она в ответ, сама поражаясь злобе с которой слова слетели с языка. Собственно сердце затрепалось, скручиваясь в единую точку от осознания собственной дерзости, больно распаляя грудь под тугим корсетом. Но было поздно — сказанное повисло в воздухе. Внутри всё рвалось от стыда: как же она могла так долго не видеть? Не спрашивать? Собственные розовые грезы и мечты — как же замечательно на замечать в них ничего, глядя на все через призму собственного счастья, пока человек, который столь тебе дорог, горел в аду собственного молчаливого существования! И тогда — он сломался, словно демон, наконец вырвавшийся на свободу, Оминис заговорил с каким-то мазохистским пламенем, с наслаждением вонзая нож в собственную душу. Щёки лихорадочно горели, губы искривились в пародии на улыбку, от которой кровь стыла в жилах. — Хочешь знать? Хочешь правды? — он не то вздохнул, не то всхлипнул, откинул голову, и тени крипты легли на его лицо, превращая в маску. Он рассмеялся, болезненно и отчаянно, — Ну, так слушай тогда… Не дал себе паузы, просто выплевывая слова, с каждым словом распаляясь только больше: — Дом, в котором я вырос, — не дом. Это склеп, Ноэль. Семейный мавзолей, где мертвые ценности живее тех, кто дышит. Там не говорят — там приказывают. Там не касаются — хватают. Не любят — владеют. И если ты не то, что от тебя ждали… тебя ломают. Тщательно. Методично. В детстве я думал, что со мной что-то не так. Я ведь не видел их лиц. Только чувствовал — на коже, в воздухе. Их холод. Презрение. Отвращение. В доме, где даже стены шепчут на языке проклятий, ты либо подчиняешься, либо становишься мишенью. Я стал мишенью. Оминис сделал глубокий дрожащий вдох, прежде чем продолжить треснувшим голосом. — Отец смотрел на меня, как на склизкую, убогую тварь, случайно выползшую в его мир. Он говорил, что я — ошибка плоти, слабость крови, позор его имени. За то, в чем я даже не повинен, понимаешь? Его руки пахли дымом и железом, и каждый его «урок» оставлял синяк — на теле или в памяти. И я благодарил его сначала. Верил, что, если стану лучше, сильнее… он полюбит. Но самое ироничное, что… со временем он стал словно развалиной — его безумие медленно пожирало его изнутри. Он всё чаще уходил в подпольные кабаки, погружался в грязные игры, где ставки были не только деньги, а души. Каждую ночь он становился всё более чужим — затянутым в туман дешёвого пойла и иллюзий. А мы теряли всё — дом, реликвии, остатки чести. Он продавал каждую фамильную реликвию, каждую частичку истории, чтобы загасить долги, которые разрастались, как чума… Мракс продолжил захлебываться словами, вырывая из самого нутра все сокровенное и горькое, затаенное где-то внутри. — Моя мать была не лучше. Она почти всегда была беременна. Почти всегда носила под сердцем ребёнка, а через год — траур. Ты не представляешь, как тихо умирают дети в доме Мраксов. Без имени. Без колыбельной. Иногда я слышал их плач — глухой, короткий, словно сама смерть не хотела задерживаться в этом доме. Большинство из них даже не доживали до первого дня рождения. И знаешь… мне их жаль. По-человечески. Но в чём-то я рад за них. Им не пришлось… узнать. Не пришлось стать частью этой семьи. Они умерли, не успев согнуться под этим древним, гнилым деревом с гербом на коре. Моя мать — безвольная и слабая женщина. Она была как занавеска в затхлой комнате — прозрачная, рваная, и бесполезная. Смотрела на меня так, будто я напоминал ей о её личной катастрофе. Она не поднимала руки. Она опускала глаза. Я не видел этого, но я это чувствовал. Её жизнь была трагедией, запертая в клетку традиций и фамильных правил. Выданная замуж за собственного кузена, по древней воле рода — словно обречённая повторять цепь. Она так и не смогла освободиться ни от семьи, ни от себя самой. Прошлым летом она умерла. — Мне очень жаль… — тихо прошептала Ноэль, едва выдавливая слова, прерывая пламенную речь возлюбленного. — Жаль? — ощетинился Оминис, горько усмехаясь. Тонкие пальцы обхватили локти, словно он пытался спрятаться в собственных объятиях. — А я вот не уверен, жаль ли мне… Она никогда меня не любила. Я не был на похоронах. Когда пришло письмо из дома, я, к ужасу своему, ничего не почувствовал. Вообще ничего. Наверное, это делает меня ужасным сыном, но я подумал: «А пришла бы она на мои?». Всех своих детей она холила и лелеяла. Всех, но не меня. Так какой смысл стоять над могилой женщины, что бросила меня на произвол старших братьев? Обожаемых сыновей, на чьи ошибки всегда закрывали глаза. Летуса, который проигрывал последнее в кабаках. Марволо, чья тупость и жестокость может дать фору любой швали из Лютного. Он ведь в школе не доучился, потому что насмерть замучил какую-то магглорожденную девочку, знала об этом? Несчастная душа, которая не заслужила такой участи просто потому, что эта тупоголовая свинья считала «собственную кровь» выше любой другой. Оминис тяжело дыша опустил голову обратно на руки, с силой упираясь основаниями ладоней в глаза. — И даже от старых связей ничего не осталось. Директор Блэк едва смог замять этот скандал, несмотря на собственные взгляды касаемо «нечистокровных». Марволо забрали из школы, все семейство Блэков почти оборвало прежние контакты с Мраксами, а на меня начали смотреть и вовсе как на чудовище… И чем я не чудовище? Эта фамилия она как клеймо. Бедности, голода, жестокости и безумия. Оно со мной с самого моего рождения… я… Он вдруг всхлипнул — коротко, почти удивлённо, будто сам не поверил, что этот звук вырвался из него. Плечи вздрогнули, и всё напряжение, которое он так тщательно держал, разом сорвалось. Он сжал руки в кулаки, но пальцы тут же бессильно разжались, скользнув по коленям. Тишина комнаты стала вязкой, глухой. Только рваное дыхание да редкие, судорожные вдохи нарушали её. Это был не крик и не мольба. Это был тихий, беззвучный обвал — как когда рушится старый дом, медленно, с каждым глухим ударом камня о камень. Он дрожал, как дрожат листья под холодным ветром, и никак не мог остановиться. Сначала это был тихий, едва слышный выдох, похожий на усталое дыхание. Потом короткий, сдавленный всхлип — как звук рвущейся ткани. И вдруг всё прорвалось. Он дрожал, не пытаясь остановить себя, будто с каждым судорожным вдохом из него вырывалось всё накопленное за долгие годы: обида, одиночество, боль. Плечи ходили в рваном ритме, дыхание сбивалось, а пальцы, сжимающие ткань мантии, побелели от напряжения. Слёзы катились по щекам, впитываясь в рукава, но он не утирал их — будто они принадлежали не ему. В эти мгновения он был не семнадцатилетним юношей, а маленьким мальчиком, которого так и не прижали к груди, не укрыли от ветра, не защитили. Ноэль слушала, и с каждым его словом мир, в котором она жила, рассыпался, как позолота на раме старого портрета, обнажая под собой гнилую древесину. Она, чьи дни были сотканы из шёлка и шёпота заботливых голосов, чьё сердце с рождения было хрупким, словно тончайший фарфор, и потому с ней носились, как с редкой вазой — аккуратно, осторожно, ограждая от любого ветра. Для неё даже короткая прогулка в холодный день была испытанием, а простуда — поводом для тревоги всей семьи. Она жила под невидимым стеклянным куполом, где каждая трещинка была поводом для паники, а каждый удар сердца — предметом беспокойства. Ей рассказывали о бедности, о жестокости, о боли — но всё это оставалось абстракцией, призрачными тенями за толстыми стёклами её утончённого мира. Она могла содрогнуться, прочитав в газете о чьей-то трагедии, и тут же отвлечься на строчку в нотах или аромат жасминового чая, зная, что её собственное небо никогда не потемнеет. Но теперь… теперь эти тени обрели плоть и кровь. Они жили в человеке, которого она любила. В его сломленных плечах, в дрожи пальцев, в голосе, что звучал так, будто рвался из самой преисподней. И самое страшное было не в том, что зло существовало, — а в том, что оно коснулось его. Её Оминиса. Того, чьи редкие улыбки она собирала, как драгоценности, чьи руки, знавшие только удары, дрожали, когда касались её волос. Она чувствовала, как что-то рвётся внутри — невидимая перегородка, отделявшая её от настоящего мира. Больше не было розового тумана, смягчающего реальность. Она видела его боль, и это было как нож в сердце: потому что если бы могла, взяла бы всю его тьму в себя, каждую рану, каждый шрам — лишь бы он не страдал. Но она не могла. И это бессилие жгло её душу стыдом. Она просто сидела, бледная, как призрак, глотала слёзы, а в широко раскрытых глазах отражался весь ужас осознания: она была счастлива, пока он горел. И ничего не знала. И не спрашивала. Кровь стыла в жилах. Мир перевернулся. И она поняла, что уже никогда не будет прежней, словно за минуты повзрослела на годы. И где-то глубоко в груди её больное сердце сжалось сильнее, чем когда-либо — но на этот раз от причины, которую не притупят никакие зелья и заклинания. Она не помнила, когда именно перестала различать собственное дыхание среди его сбивчивых, тяжёлых вздохов. Тело двигалось само, будто преодолевая вязкую толщу страха и боли, что сковывала её с того момента, как он начал говорить. Она просто потянулась к нему — осторожно, как прикасаются к раненой птице, боясь причинить ещё больше страданий. Её руки легли на его плечи, хрупкие пальцы скользнули к шее, притянули его ближе. Он был тёплым и в то же время каким-то бесконечно уставшим, словно всё его тело помнило каждый удар, каждое слово, что ранили его годами. Она обвила его так крепко, как только позволяли силы, и в этой крепости была вся её решимость — держать, пока он не перестанет дрожать. Щекой она чувствовала его прерывистое дыхание, ладонью — напряжение в мышцах, которое никак не отпускало. Он пах чем-то знакомым и безопасным, но сейчас этот запах был смешан с солью слёз, впитывающихся в ткань её платья. Время сжалось в один миг — всё, что существовало, это его плечи под её руками, его голова, опущенная так низко, что лоб почти касался её груди, и дрожь, которая передавалась ей, будто они стали одним целым. Она закрыла глаза, позволив сердцу биться медленнее, надеясь, что её ровный ритм станет для него тихой якорной точкой среди бури. — Я… я даже не знаю, с чего начать, потому что никакие слова не смогут вернуть тебе то, что у тебя отняли. Мне стыдно — стыдно за тот мир, в котором я жила, за ту наивную защиту, что оберегала меня от настоящей боли. Я была как в тепличке, где даже ветра боятся, а у тебя все шло иначе — боль была твоей тенью, постоянным спутником, о котором я раньше не знала и не думала. Он было дернулся прочь, но она только крепче сжала его в объятиях, прижимая мокрую щеку к своим ключицам, почти впиваясь пальцами в растрепанные пшеничные волосы. — Если бы я умела это делать, я бы забрала всю эту боль, каждую её каплю — выпила бы её, словно горькое зелье. Лишь бы тебе не пришлось страдать. Ты говоришь, что тебя нельзя любить, что ты — испорчен, что имя твоё — проклятие, но, пожалуйста, послушай меня: ты — не они. Ты — не наследие, не тени прошлого, не те стены, что пытались сдавить тебя. Ты — это ты. И я вижу тебя. Я вижу того, кто ворчит на меня за мою неуклюжесть, кто тихо смеётся над моими странностями, кто прячет заботу за резкими словами. Ты — тот, кто учит меня видеть магию не только в книгах, но и в цветах, в лёгком прикосновении ветра, в маленьких радостях, которые мы вместе открываем. Ты тот, кто делится со мной своей силой, несмотря на то, что сам носит раны. Я не могу понять всего, что тебе пришлось пережить — слишком глубоки трещины прошлого. Но я вижу, насколько ты силён, потому что ты выжил. Ты здесь. Ты всё ещё способен любить, и это любовь — к книгам, к жизни, и, возможно, к мне — она настоящая и живая. Голос Ноэль дрогнул, прорывая комок в груди, что так невовремя препятствовал дыханию и она сама расплакалась еще сильнее, но на одном дыхании продолжила выпаливать слово за словом. — Если этот мир был к тебе жесток, то пусть я буду тем, кто не предаст, кто не ударит, кто не отвернётся. Пусть я стану твоим домом, когда твой собственный превратится в тюрьму. И прости меня, что раньше я боялась спросить, что боялась нарушить твой покой. Теперь я спрашиваю — дай мне разделить с тобой это бремя. Не закрывайся, не уходи. Пусть я буду рядом, даже если ты снова начнёшь кричать, даже если будешь думать, что недостоин. Потому что ты достоин — достоин любви, достоин счастья, достоин покоя. И я докажу это тебе не словами, а делами, каждый день, если потребуется, — шаг за шагом, пока ты не поверишь. Пока не почувствуешь, что можешь дышать свободно. Я здесь. И я никуда не уйду. Оминис дернулся в ее руках снова, хватаясь длинными пальцами за хрупкие девичьи плечи. — Нет. Ты уйдешь. Зачем отрицать очевидное, если даже дураку понятно, что это мезальянс? — Постой… — Ну, уж нет. Ты в своем розовом мирке хоть раз задумывалась о деньгах? Деньгах. Или их отсутствии. Мраксы разорены, Ноэль. Давным-давно. Мы владеем лишь фамилией и стенами, что держатся на проклятиях да гнили. Всё наследие — это пафос без подкрепления, титул без власти. Они носят мантии с выцветшими гербами и говорят, будто заседают в Визенгамоте, хотя уже давно не могут оплатить содержание дома. Наш камин коптит. Полы — гниют. Лестницы скрипят, как живые. На званые ужины больше никто не приходит. Только портреты смотрят из-под плесени и напоминают, кем мы должны были быть. Они живут в прошлом. А в настоящем — долги, долги, долги. Мы торгуем фамильными артефактами так, будто это щепки от старого дома. И каждый раз отец клянётся, что это «временные меры». Что чистая кровь — это капитал, и он вот-вот «восстановит величие рода». Вечный голод с самого детства. Питаться одной картошкой и капустой неделями — вот она реальность этого «капитала». Грабить магглов в Литтл-Хэнглтоне, по углам крича о собственном величии — вот она реальность. Что я могу вынести из этого дома? Я покинул его с одним саквояжем и тем, что было на мне. Я беднее церковной мыши. И ты предлагаешь мне пойти к твоим родителям, имея за спиной едва ли кнат в кармане и просить твоей руки? Да будь я отцом, я бы никогда не отдал свое дитя в руки такого человека. — Ты сейчас серьезно? — её голос дрогнул, но не от страха или сомнений, а от внезапно вспыхнувшего в ней внутреннего огня — того самого, который она даже не подозревала в себе. — О, мой дорогой, как глубоко ты заблуждаешься, если думаешь, что я когда-либо обращала внимание на эти глупые условности, на надуманные рамки и правила, которыми пытается окутать нас этот мир! Разве ты не видишь? Ты — единственный, кто когда-либо увидел меня настоящую. Не куклу в кружевном платье, не бездушную наследницу богатств и званий, а просто Ноэль — с её страхами, мечтами и болью. А я… я вижу тебя. Не имя, не кровь, не это старое, изношенное наследие, что будто цепями тянет нас в бездну, а твою настоящую душу — ту, что светится, пробиваясь сквозь все эти шрамы и раны, словно утренний свет, что пронзает разбитое стекло. Ты говоришь, что нам не быть вместе? Что наша связь — ошибка, вызов обществу, невозможность? Но разве мы не уже вместе? Здесь, в этом мгновении. Сейчас. И никакие предрассудки, никакие злые языки, никакие тени прошлого не заставят меня отказаться от того, что я чувствую. Пусть весь мир восстанет против нас, пусть шепчутся и строят заговоры за нашими спинами — разве это что-то новое для тебя? Разве ты не привык носить на себе клеймо чужих страхов и ненависти? А для меня… Она горько усмехнулась, глаза заблестели от пронзительной искренности: — Для меня это значит, что наконец-то в моей жизни появилось что-то настоящее. Не иллюзия, не игра, не пустой бал или фарс — а настоящая жизнь. Настоящая любовь. Так что, прошу тебя, не лишай меня этого света. Не лишай нас обоих этой возможности. Потому что, несмотря ни на что, несмотря на все стены, что воздвигнут вокруг нас, я выберу тебя — снова и снова. И на удивление Оминис замолчал, покорно опустив голову, лишь только тихо шмыгая носом. И даже плечи его уже так лихорадочно не тряслись, лишь только вздрагивали иногда. Спустя мерную тягучую паузу, прерываемую лишь тихим шелестом ткани, он наконец пробормотал едва слышно. — А как же тот позор, что вы с Себастьяном лицезрели в том коридоре? Я… я не могу находиться рядом с тобой, зная, что ты это видела. Ноэль показалось, что ее лицо никогда не смогло бы настолько сильно вытянуться в удивлении, но сделало это. Девичьи руки ловко скользнули к лицу юноши, заставляя того поднять голову. Глаза ее лицезрели заплаканное и уставшее лицо Мракса, словно он в мгновение постарел лет на десять. — Ты был унижен. И это вовсе не одно и то же. Стыдно должно быть тому, кто поднял руку на собственного сына, кто превратил свою кровь в мишень для оскорблений и презрения. А ты… ты просто стоял. Ты держался, несмотря ни на что. Ты вынес это — как, наверное, вынес не раз, как терпел молча, стиснув зубы, чтобы не сломаться. И если уж говорить о позоре — разве я не опозорилась, когда недавно на Трансфигурации при всем потоке превратила вазу в какую-то облезлую птицу и та нагадила мне на макушку? Ты же не думаешь, что я из-за этого глупая или недостойная? Слепой слизеринец в искреннем недоумении и даже возмущении взметнул тонкие брови вверх, даже скуксив свой порозовевший нос для пущего эффекта. — Нет, конечно! Нашла, что сравнивать! — А я в тот день хотела провалиться сквозь землю так далеко, чтобы на меня потом вся школа не пялилась. Или когда Хобхаус напился той странной болтушки от Гарретта и весь день пытался спеть для меня романс? При упоминании фамилии Оминис взвинтился еще сильнее, снова становясь в то самое привычное высокомерное выражение и кривя губы. Только вот носом все так же шмыгал. И фыркнул в презрении. — Ах, это я помню. Его тягу к сочинительству нелепых памфлетов тяжело забыть. — Вот именно. А теперь подумай, что ту сцену с твоим отцом видели только мы с Себастьяном — близкие тебе люди. А мои злоключения — это каждый раз достояние общественности. И кто из нас больше опозорен, а? Вот видишь, а мне иногда кажется, что я — неумеха, девочка, которая не заслужила тебя. И этот страх отзывается во мне, как твой — в тебе. Но разве он правдив? Разве ты всерьёз веришь, что я, увидев сегодняшнее, смогу разлюбить тебя? Презреть? Уйти? Ты боишься, что я увидела тебя слабым — но я увидела тебя живым. Ты дрожал? Да. Но ты не оправдывался. Не просил пощады. И если это не мужество — тогда я не знаю, что вообще значит это слово. Наши страхи — как те тени на стене, что пугали нас в детстве. Кажутся чудовищами, а на деле — всего лишь игра света. Ты боишься, что я буду презирать тебя. Я же боюсь, что ты разочаруешься во мне. Но разве хоть один из этих ужасов оказался правдой? Нет. Так давай же перестанем бояться собственных теней, Оминис. Особенно перед тем, кто готов разогнать их простым прикосновением. Ноэль мягко пригладила его мягкие волосы и, не удержавшись, поцеловала его в нос. Совсем легко, но вложив в это то самое щемящее чувство, что едва держала в себе, когда на него смотрела. Чем и заслужила слабую, едва заметную, кривую улыбку в ответ. И не дав и рта открыть юноше, тихо шепнула. — И вообще. Просто знай, что с начала учебы ты садишься за французский. И вот уже пустые адуляровые глаза удивленно раскрываются, на бледные щеки наползает привычный пятнистый румянец. Да только прервал их скрип открывающейся решетки. Себастьян, переодетый в уже простой старый свитер и потертые штаны, чеканным шагом вошел в Крипту. — Так и знал, что найду вас тут, — он усмехнулся, растрепанный и зарумянившийся, с глухим стуком поставил на пол небольшую холщовую сумку. Видя, как друзья, слегка отпрянули друг от друга, он с изумлением уставился на два заплаканных лица и присвистнул. — У-у, сырость-то развели… хоть вёдрами вычерпывай, а то кельпи заплывут, — веснушчатое лицо расплылось в широкой яркой улыбке. Сэллоу быстро взмахнул палочкой, зажигая все потухшие свечи и жаровни, — Вы в курсе, что такие вот подвальные рандеву потом приводят к больничной койке? Мракс резко выпрямился, как по струне, спешно утираясь рукавами фрака. Ноэль, отчего-то пристыдилась словам лучшего друга, стащила с руки кружевную перчатку и превратила ее в немного нескладный носовой платок. — Молчал бы ты, — сипло проворчал Оминис, принимая из рук девушки кусочек ткани, — Давеча сам в Черном озере заплыв устраивал. — То был денежный интерес, — ответил темноволосый, извлекая из сумки бутылку темного стекла объемом примерно на пинту, а может больше. Гордо поставив емкость на стол, тот хлопнул в ладоши, явно жужжа от нетерпения, — Итак, друзья мои. С этим он торжественно откупорил пробку, принюхиваясь к содержимому и подозрительно кашлянув. — Раз уж праздник наш пошел, скажем, не по плану, я принял волевое решение. И единоличное, что мы этот праздник продолжим уже своими силами. Возражения не принимаются. С этими словами из сумки выпорхнуло три граненых стакана, с громким стуком приземляясь рядом с бутылкой. Слепой слизеринец принюхался, с трудом, но тут же в чистейшем негодовании ахнул. — Ты в своем уме, Себастьян?! Огненный виски?! — А что не так? После сегодняшнего нам явно не помешает расслабиться. — Она не будет пить крепкий алкоголь! Ноэль тут же встряла, отчего-то, к собственному удивлению, заинтересовавшись. — А ты за меня не решай, Оминис, — девушка заинтересованно взяла бутылку в руки, рассматривая бумажную этикетку с названием «Пламенный МакБрух». — Эй-эй, не трогай, красота. Да, извините, что не «Огденский», но вы его ценник за бутылку видели? — Сэллоу выхватил у нее бутыль, спешно разливая янтарную жидкость по стаканам, отмеряя объем пальцами, — Между прочим, не самый плохой вариант, что я выпросил у Сироны. Это местный. Говорят, назван в честь старого МакБруха, который на спор выпил полбочки и три дня говорил исключительно на языке огненных саламандр. Мракс издал усталый страдальческий стон, выпутываясь из своего фрака. — О, Мерлин, ты правда предлагаешь нам пить эту бормотуху? — А знаете что? А я согласна, — выпалила Сакристан, что уже так устала от сегодняшних событий и мысль о таком хулиганском поступке как распитие крепкого алкоголя втихушку от школы сейчас привлекала ее больше всего. Она несмело взяла в руки стакан, рассматривая плескающийся внутри виски. Оминис с видом великомученика тоже взял в руки стакан, морщась. Но отчего-то сейчас эта картина ее только радовала, ведь слепой юноша, наконец, успокоился, став даже прежним собой. Сэллоу вывалил на стол из все той же сумки несколько нехитрых закусок — вяленое мясо, орешки и даже ломоть сыра, который спешно разрезал с помощью чар. С залихватским видом тот плюхнулся на диван к друзьям, занося стакан. — Насчет три. Раз, два, три, — с этими словами троица стукнулась стаканами. На одном дыхании Ноэль поднесла емкость к губам и сделала глоток. Жидкость хлынула будто сразу в горло, обжигая подобно пламени и тут же разливаясь теплом по грудине и выбивая весь воздух из легких. — Oh, mon Dieu! — просипела она, закашлявшись и слепо нашаривая на столе кусок сыра под аккомпанемент кашля обоих мальчишек. — Какая… мерзость, — хрипло признался Оминис, закидывая в рот сразу горсть орехов. — Говорю, хорошо расслабляет, — Себастьян усмехнулся, утирая порозовевший нос. Вслед за теплом пришла, действительно, странная легкость. Девушка откинулась на спинку дивана, тут же внутренне сетуя, что все еще одета в свое нарядное платье. А темноволосый, словно уловив ход ее мыслей, тут же снова полез в сумку, выуживая оттуда еще один свитер и бриджи. — Держи. А то ты своими юбками все пространство занимаешь. — Что там? — встрепенулся Мракс, протягивая руки. — Одолжил для красоты твои шмотки. Оминис застыл на месте, словно заморозился, открыв рот. На худое лицо наполз яркий румянец, вторя такому же на лице Ноэль. Казалось, сейчас у них было даже больше общего, чем обычно. — Не надо на меня так смотреть, — закатил глаза Себастьян, впихивая вещи в руки подруги, — Все свои. Давай иди, я не смотрю. А наше ворчливое высочество не сможет, даже если сильно захочет. Под возмущенное мычание Мракса она поджала губы, соскальзывая с дивана, чтобы скрыться за нагромождением деревянных ящиков в углу Крипты, как можно дальше от мальчиков. Украдкой поднесла вещи к носу, пылая от стыда, но как же тут удержишься? Одежда возлюбленного пахла чем-то приятно-свежим, перемешанным с запахом мыла. Под шорох одежды едва можно было расслышать, но оба юноши начали какой-то очень тихий украдчивый диалог. Ноэль выглянула из-за ящиков, и зеленые глаза поймали как Сэллоу с серьезным лицом что-то говорит другу, похлопывая того по плечу, а слепой лишь иногда кивал, опустив голову. Сердце снова сжалось. Она поспешно парой взмахов палочки расшнуровала платье, что уже давно потеряло свой лоск, сняла его вместе с кринолином и нижней юбкой. Подумала немного, вспоминая последние выкройки из журнала, и сделав несколько пассов, соединила нижнюю рубашку с панталонами — превращая их в комбинацию. Быстро скользнула в свитер, неосознанно снова вдыхая этот потрясный запах, а затем в бриджи. Одежда возлюбленного сначала обволокла ее как мешок, но была неумело подогнана магией, хоть и все же сохраняла нелепый вид, особенно с белоснежными чулками. А туфельки, скрепя сердце, были превращены в удобные ботинки. Когда она вышла к мальчикам, то хотела сгореть со стыда. В конце концов, сверкать лодыжками из-под великоватых бридж было ужасно постыдным, а оттого Ноэль вся сжалась. Темные глаза Сэллоу пробежались по ее встрепанному внешнему виду и он лишь пожал плечами, тут же всовывая в ее руки стакан. А Мракс так и продолжил делать стоический вид с ярко красными ушами. — По второй, красота.

***

      Отчего-то в Крипту никто из них так и не принес часы, так что и прошедшее время отмерить было невозможно. Вертящееся зачарованное перо взмахнуло несколько раз в воздухе, прежде чем указать на Себастьяна. Изрядно раскрасневшийся юноша закатил глаза, молча вытягивая из кучки мелкого пергамента один. — А что, слабо тебе выбрать… ик… хоть раз «Клятву», а? — пробубнил не менее красный Мракс, который уже давно избавился от нарядного жилета, и сейчас сидел на диване, свернувшись калачиком в угла дивана. — А я вот в отличие от тебя не боюсь делать гу… глупости, понял? — смазанно ответил ему друг, с прищуром читая с бумажки, — «Сними один аксессуар и используй его как палочку до конца игры»… Ой. Ноэль растеклась по сидению, в туманном изумлении глядя как лучший друг стягивает с ноги носок. — Это не аксессуар, — язык не слушался совсем, и даже почему-то кончик носа слегка онемел. А еще было до ужаса жарко, но и вместе с тем так легко. — Правильно… ик… это темный а-артефакт, — вставил до безобразия хмельной Оминис, с блаженным лицом пялясь в пустоту. — Ой, затк-книтесь оба. В’дите? — темноволосый нелепо взмахнул носком в руке, — Игра засщ-щитала, пнятно? Друзья со вздохом сделали по глотку из своих стаканов. Сэллоу щелкнул по перу и то снова завертелось, в этот раз указывая на слепого юношу. От толчка друга тот заворчал, взмахом своей палочки подманивая к себе бумажку из другой кучки. — «Что самое… ик… пик-кантное ты хранишь среди своих вещей?» Что это вбще… ик… за вопрос? — казалось, краснеть сильнее невозможно, но тот все же сумел. Замолчал на мгновение, пыхтя под нос, а затем выпалил быстро сквозь зубы, — П-платок! — Какой платок? Что в нем пикантного? — Ноэль уставилась на юношу, едва держа равновесие. — А он им… змею г-гладит, — Сэллоу расплылся в такой идиотской ехидной улыбке, что любая лиса бы позавидовала. Оминис взвился. — Заткнисссь, Ссебасстьян! — и икнул возмущенно. — У тебя есть змея? Incroyable! — Это не… ик! Ноэль, не слушай эт-того полоумного, — едва выговаривая слова взмолился светловолосый, пряча лицо в ладонях. — Да ладно тебе… — Ага… ик! Дум-маешь, раз т-такой умный… А я в-вот знаю про «Монастырские рассказы» у тебя… п-под подушкой… ик! — сощурился в ответ Мракс. Веснушчатый юноша тут же пихнул его в бок, но тот не остановился, — А в-вот тебя в д-детстве не учили… ик… что частая полировка палочек ухудшает-т зрение? Вот то-то и оно. Ик! — Тогда пнятно че ты слепой… — Заткниссь… Девушка, наблюдая эту странную сцену сквозь помутившийся от виски разум, лишь сделала глоток из стакана, снова морщась. О чем они говорили в ее белокурой голове не было не единой мысли, но отчего-то оба красных как вареные раки мальчика показались такими смешными в этой бессмыслице, что она не удержалась от смеха. Оба юноши уставились на нее. Правда, Мракс настолько расфокусировался, что промазал своими стеклянными глазами и смотрел куда-то в сторону решетки. Себастьян с усмешкой покачал головой и сделал еще один глоток. — Вот… ты кнешно… красота, — пробубнил он пьяно с видом эксперта, — Но вот как ни посмотри… Ну, селедка. — Excuse-moi?! - ахнула она. — Ну вот… в даме-то оно должно быть, во, — он нелепо прочертил руками силуэт песочных часов, выделяя обе части даже слишком сильно, — Чтоб это… мясо на костях было. Пнимаешь? — Ты че там… ик! Совсем страх птерял, Сэллоу?! — очнулся вдруг Оминис, отмеривая другу увесистый подзатыльник с удивительной точностью. — Эт-то, друг мй, мое мнение. — Вот и оставь его при себ-бе, придур… ок! Сакрситан испустила тяжелый вздох, видя, что перо указывает на нее. Взяла из кучки «Заклятий» задание: — «Сделай вид, что ты сова, до следующего своего хода»…

***

      И вот спустя еще какое-то время бутылка опустела. А троица переместилась с дивана, на котором явно не хватало места, на импровизированный большой лежак, сооруженный из трансфигурированных из коробок подушек и одеял. Ноэль тупо смотрела в высокий сводчатый потолок, едва ловя обрывки собственных мыслей. Комната вертелась и крутилась, не давая сосредоточить взгляда. Ее даже немного мутило, но было вполне терпимо. Слепой слизеринец свернулся рядом, весь помятый и уже давно клюющий носом и нещадно икающий. — А з-знаете… че? — пьяно протянул Себастьян, расфокусированным взглядом глядя в свой стакан с остатками виски. — О-о, нет. Ик! Только н-не это… — заныл Мракс, обреченно закрывая голову ближайшей подушкой. И Ноэль даже понять ничего не успела, как темноволосый затянул веселое и ужасно нескладное: Oh gather roond the cracklin’ fire, Wi’ butterbeer in hand, We’ll toast the ghosts, the spells we botched, An’ jinxes we ne’er planned! Сакристан икнула пьяно от неожиданности, морщась от того, как каждая нота в низком голосе друга жила своей жизнью. Комната продолжила вертеться и кружиться, а не менее пьяный светловолосый продолжал подвывать под подушкой. А темноволосый продолжил: So raise yer wand, ye bonnie lads, An’ lassies bold and sly! Let’s drink tae hexes, broomstick wrecks, An’ owls that near went dry! Wi’ spark an’ smoke an’ chantin’ loud— Let fools an’ Muggles sigh, For we’ve the craic, the charm, the cheer, An’ aye, we’ll never die! И отчего-то эта песня была до того задорной, что она даже сама не поняла, что начинает ловить ритм, прихлопывая в ладоши. Ее возлюбленный со страдальческим стоном выбрался из своего «убежища», начав тихо подпевать. I mind the time McTavish sneezed— His beard went up in flame, He yelled «Accio water quick!» But summoned socks tae shame! А затем еще пару куплетов и Сэллоу залпом допил виски, с пьяным улюлюканьем плюхаясь к друзьям на подушки. И Ноэль к своему удивлению, оказалась зажатой между двумя юношами. Посмотрела вправо, когда моментально уснувший Мракс с храпом уткнулся ей в шею, закинув руку ей на живот. А затем влево, где темноволосый закинул руки за голову и блаженно прикрыл глаза. — Спокойной ночи, красота, — пробубнил он, на что она лишь кивнула, отгораживаясь от пьяной круговерти закрытыми глазами. И, удивительно, это был один из самых спокойных ее снов за долгое время.