уроки богословия

you're a crisis of my faith.

— По всей площади драконьи отходы. — Эймонд встретил трёх крайне возбужденных парней у вершины лестницы, закрывая собой проход к их комнате (на самом деле к комнате Эйгона, которую они превратили в свою обитель телесного разврата и морального разложения по мнению Эймонда). Убежденный, если не в своей физической силе, то хотя бы в превосходстве духа, стоял он так, будто его безбашенный братец и эти двое не по возрасту крепких Стронгов не сдвинут его тонкую долговязую фигуру движением мизинцев. Эйгон первым поднялся на последнюю ступеньку и соприкоснулся с младшим братом грудью, шутливо кидая вызов и получая желаемую реакцию. Эймонд в контраст к напускной невозмутимости, однако, часто заморгал. Но сделал уверенный и четкий шаг назад, будто то было его стратегически важным ходом, а не вынужденным бегством от брата, что дышал ему в губы. Такая близость с человеческим телом, чьим бы оно ни было, угрожала холодному состоянию его ума и душевному равновесию. — Давай будем честны, братец, — Эйгон упрямо продолжил сокращать расстояние между телами, — там лежит дерьмо. Огромная куча дерь-ма. — Дерьмища, — одобряюще закивал Джейс, появившись из-за спины друга. И подаренный ему раздраженный взгляд только раззадорил парня. Теперь хотелось найти как можно больше синонимов к слову "дерьмо" да причем самых мерзких. Тут же рядом с ним по правую сторону появился и Люцерис. Мелкий конформист, который приспособился к правилам группы, чтобы не быть изгнанным, только ехидно улыбался, не сводя глаз с Эймонда. Тот почти кожей ощутил его пристальный нахальный взгляд, и ему пришлось на мгновение отвлечься от брата, чтобы удостоить племянника вниманием. В надежде, что тот угомонится и перестанет посягать на его покой. Эйгон ожидал — скучающе, склонив голову, сложив руки на груди и чуть отклонив корпус назад, но все ещё стоял тут, видимо, не желая упускать шанса высмеять брата при своих дружках. Ему труда не составило бы и из воздуха выцепить какое-нибудь унизительное словцо — касательно этого дела вдохновение у него было безграничным. Но, Эймонд подозревал, что брату нужно было от чего-то отталкиваться, чтобы иметь возможность поиграть со структурой и подтекстом, а иначе получалось довольно скучно и невзрачно. Хотя Люк и Джейс особо не перебирали и ржали, как кони, с любой несуразицы, что нес Эйгон. Поддерживали любую его бестолковую идею, а протестующего Эймонда единогласно нарекали в ста процентов случаев занудой. Но Эймонду было все равно на то, кем они его считали. Катастрофически недисциплинированные, безответственные, с недостойным их статуса поведением юноши, которые проводят день, бездельничая в комнате или сея хаос в замке, а ночью сбегают в город, на Шёлковую улицу, — его описание для них отличалось точностью и ёмкостью. Все это можно было спустить им с рук — и им спускали, ведь только Эймонд тут был единственным в роли неравнодушного взрослого — но последняя их выходка уже не являлась безобидной и вредящей только их собственной духовной чистоте. В этот раз дело касалось чистоты буквальной, физической. Преследуя неясную цель, они решили, что будет славно научить одного из драконов гадить по команде ровно так же, как испускать огонь. В крайний раз летели на Вермаксе, но что-то Эймонду подсказывало, что автором идеи выступал Эйгон. Его брат безумно любил сбрасывать что-нибудь предельно зловонное и мерзотное с высоты с самой ранней юности. Можно сказать, съел собаку на этом. Эймонд оглядел каждого по очереди ещё раз и вновь остановился на брате, скопировав его позу, только в дополнение вскинул подбородок. Пользуясь небольшим преимуществом в росте, презрительно глянул на Эйгона сверху вниз через прищуренный глаз. — Когда планируете приступить к уборке? Эйгон, если бы и умел без напускного веселья как реакции на любое событие в жизни реагировать, мог бы даже прихрюкнуть от такой наглости и наивной веры брата в справедливость. Но вместо этого он мягко усмехнулся, а затем состроил самую фальшивую физиономию повиновения и, продолжая согласно кивать, похлопал Эймонда по щеке. Младший Таргариен с достоинством выдержал это и последующий требующий сдвинуться с дороги удар плечом. Двигаясь к комнате за спиной Эймонда, старший брат кинул, не оглядываясь: — Ты начинай, а мы подтянемся. — Мы не, — любезно расшифровал очевидный посыл предыдущего сообщения Джейс, задержав взгляд на непроницаемом лице Эймонда, прежде чем приободряюще похлопать его по плечу и пройти следом за старшим дядей. Эймонду хотя бы порадовался, что никакой остроумной реплики не осталось для мелкого кивалы, потому что все уже было сказано прежде. Но Люк не растерялся, пусть ему и выпала роль безмолвного наблюдателя с ехидной улыбкой с претензией на коварность, которая так нелепо смотрелась на его уже лишенном мягких детских черт, но все ещё милом личике. И когда тело его уже полностью расслабилось, пропуская последнего из вечных нарушителей его спокойствия, лицо Эймонда исказилось в гримасе ярости и возмущения. Мгновением ранее Эймонд почувствовал хлесткий удар по ягодице и препротивнейший смешок за спиной. Звуки быстро удаляющихся шагов. Мертвую тишину. Не в коридоре, но внутри грудной клетки. Полный обречённости взгляд потупился, пока цвет безвозвратно утерянной юности покидал его лицо, а вера в человечество, хрипя и корчась от боли, покидала утробу его души выкидышем. — … неужели это сойдёт ему с рук? Сидя на постели и оперевшись на одну руку, Алисент утомлённым взглядом оглядывала крайне возмущённое чадо. И в очередной раз ей стоило нехилых усилий удержаться от того, чтобы не закатить глаза на изрядно поднадоевшие восклицания сына. Она частенько на досуге проклинала себя за то, что посвятила его в тонкости своей религии, в суть устройства мира, как она тогда думала, объективную и единственно верную. Ей самой уже давно в это не верилось, но вот Эймонд, стремящийся к праведности деяний и чистоте помыслов, продолжал жить так, словно надеялся вознестись при жизни. А вот в греховности её помыслов сомневаться не приходилось. — Уму непостижимо! — продолжал негодовать он, в который раз возвращаясь все к тому же. — Он коснулся моего... — Зада? — устало закончила за него Алисент, зная, что Эймонд в очередной раз станет несколько минут кряду подбирать богоугодный эквивалент запретного слова. — Матушка! В глазах юноши мелькнула искра сомнения в верности матери их общей религии. И, если подумать, когда он в последний раз заставал ее за молитвой?.. Но люково развратное прикосновение жгло горячим напоминание в сознании, оттесняя все прочие насущные проблемы. — Семеро призывают называть вещи своими именами. — Достоверность изъясненией её уже не заботила, как в принципе и то, чтобы сын продолжал думать, что её вера не подрастерялась где-то между складок простыней, в которых она ерзала по ночам, лелея в полусне образ подруги детства. Крику будет много, зато он наконец перестанет ходить в её комнату со своими проповедническими визитами. Хотя тогда богопослушный, возможно, возомнит себя тем, кто призван вернуть её на светлую сторону, заключив, что это лукавый отвёл её с праведного пути. Нет, этого ей точно не вынести. — Возлюбленный мой сын, тебе ничего не грозит. Прикосновение Люка — это проявляющаяся чернь его души, не твоей. Ты чист аки ангел. Как сильна была её надежда, что Эймонд внемлет пусть и неубедительному тону и воодушевленный покинет наконец её покои. — Я это так не оставлю. Того рода посягательства нельзя спускать с рук... Семеро покарают меня за бездействие, если я оставлю эту мерзость безнаказанной. — Сынок, что если это твое искушение? — отвлечённо пробормотала Алисент, лениво перебирая складки платья. Со стороны Эймонда раздалась долгожданная оглушающая тишина, Алисент даже растерялась. И не знала, что думать, пока не подняла глаза и не увидела, какое действие возымела брошенная от безысходности рандомная фраза. Нельзя было терять ни минуты, пока в глазах, ранее затуманенных негодованием, что-то прояснилось. — Твое испытание, посланное Отцом. Старицей... Неведомым. — Алисент не могла припомнить, какая из ипостасей бога отвечала за пристальную слежку за постельной жизнью и сохранение целомудренности вверенных душ. Женщина подскочила с постели и приблизилась к застывшему на месте сыну. Она уложила руки ему на плечи, с ласковой требовательностью заглянув в глаза. Эймонд перевел на неё умиротворённый взгляд. — Возможно, ты права, — впечатленно проговорил он. — Люцерис — необходимая часть моего пути к исцелению души. — Алисент подарила ему одобряющую улыбку, надеясь, что по складкам в уголках глаз не будет заметно, насколько ей лень было напрягать губы, так что она просто сощурила глаза и подтянула щеки. — Я буду молиться Воину об успешном преодолении этого испытания. — Я буду молиться за тебя, мой храбрый сын, — женщина уложила руку ему на щеку, и он прижался к её ладони, прикрыв глаза. И стоял долгие несколько минут, так что Алисент собиралась начать молиться о том, чтобы во дворе сдохла лошадь. Это точно бы привлекло его внимание, и он удалился бы, утащив за собой приторный запах благовоний. По жизни находя утешение в образе Матери и, может, какую-никакую сестринскую поддержку в Деве, Эймонд сейчас испытывал захватившее его любопытство вперемешку со стыдом за незаслуженное игнорирование Воина, жадно листая страницы о собрании историй людей, которым тот благословил путь. Навыки владения оружием у младшего Таргариена значились где-то чуть выше необходимого минимума, чтобы отбить атаку и защититься. Виртуозом в этом насильственном деле становиться ему никогда не мечталось, в отличие от святой троицы, которая на тренировках выкладывалась на полную. Пока Эймонд скромно стоял в стороне рядом с робеющим Джоффри, периодически прикрывая тому уши, если Кристон срывался на нецензурную брань. После тренировки Коля, как правило, у выхода ждал Эймонд, с важным лицом готовящийся читать лекции этому непутёвому взрослому, потому что лично он ещё имеет достаточно благоразумия, чтобы волноваться о чистоте души племянников, которых можно было спасти. Труда не составляло догадаться по лицу Коля, что спасать он желал только себя — и от общества надоедливого и душного принца, но Таргариену было все равно. Это его долг — пытаться спасти близких ему людей, и это долг сира Кристона — уважительно внимать. Тот и внимал, особо, правда, не заботясь о том, чтобы выглядеть заинтересованно, то и дело оглядываясь на двор, по сторонам, в поисках кого-нибудь или чего-нибудь спасительного. — Дядя, почему ты такой невыносимо праведный? Для увлеченного чтением Эймонда мерзкий елейный голосок, разрезавший утомленную свечным жаром тишину, ощущался весьма болезненно; будто с мясом вырвали из влажной теплоты сладкого забвения. Ему пришлось вернуться в мир, где существовал этот мелкий вредитель, который ещё и какого Неведомого отыскал его в библиотеке, хотя, беря во внимание то, как Веларион был занят развращением своей души, он и дорогу-то не мог сюда знать. Эймонду удалось совладать с собой, и рефлекс, предполагающий, что он должен был вздрогнуть от неожиданности, замешкал где-то в груди и там же потерялся. Парень какое-то время продолжал игнорировать племянника, пытаясь вновь сосредоточить внимание на письменах, но строчка за строчкой — а мысли были только о сидящем напротив; текст книги больше не поддавался осмыслению. Голова вынужденно и зловеще медленно повернулась на звук, который растворился в пыльной тусклой толще воздуха минуты назад. Люцерис сидел за длинным столом напротив: согнув в раскинутых коленях ноги, закинул их и уперся ступнями в ребро столешницы. Вот прямо так и расселся, сверля дядю изучающе-насмешливым взглядом, мирно уложив руки на живот. Эймонду ощущавшему атаку не только психологическую, учитывая позу племянника, захотелось запрятаться от этого комка чистого зла за книгой, буквально накрыться ею и молиться Кузнецу, чтобы это наскоро сколоченное защитное сооружение сработало. И Люк бы просто ушел, не найдя ничего интересного в нем как в объекте оттачивания своих навыков выведения из равновесия. Взгляд Люцериса пробирался под самую кожу. Эймонд едва заметно повел плечом и вернулся взглядом к книге, чтобы затем искоса глянуть на незваного гостя, создавая иллюзию непринужденности, и снисходительно проговорить: — Знаешь, племянник, я считаю тебя самым дурным и нахальным из вас троих. Эймонд был искренне убежден, что его едкие замечания хоть как-то могли трогать Люцериса. И Люк крайне наслаждался этой его верой в нечто нереальное, неспособное существовать по всем законам природы, даже в этом. — Приятно знать, что ты обо мне думаешь. От бесстыдного самодовольства в его голосе Таргариен чуть не задохнулся. Но маска невосприимчивости красовалась на лице все ещё исправно. — Я думаю о тебе не больше, чем о любой другой червоточине зла, которое отравляет наше королевство. Люк скучающе выслушал ответное изъяснение Эймонда, с таким же упоением, как и предыдущее, произнесённое. Но всё-таки для Люка это было слишком сложно. Особенно учитывая, что в битве тонких и остроумных подколов он обязательно рано или поздно проиграет, искушённый тем, как легко было выбить почву из-под ног дяди самыми простейшими, незамысловатыми и такими привычными для обычных людей выражениями. Что вгоняли Таргариена в краску. После чего в битву вступали невыносимое занудство и ханжество, которые так нелепо пытались выдать за первую и естественную реакцию холодного разума. Люк разочарованно цокнул, выражая некую жалость к тому, насколько же откровенно дядя был уязвим и как это явственно проглядывалось за защитной бравадой, и затем небрежно обронил: — А может, ты меня просто хочешь? — Хочу? Какая нелепость, — как на автомате фыркнул он, будто готовил ответ неделями. — Раньше ты мне казался более изобретательным. — Взгляд его вновь вернулся к выцветшим текстам, и Эймонду хотелось, чтобы получилось сосредоточиться. — Что это вообще должно значить? Я твое общество нисколько ценным для себя не нахожу. — Ну разве не чувствуешь напряжение, — Люцерис резко поднялся из-за стола, скрипнув стулом и скорбившись над деревянной поверхностью для пущего эффекта устрашения, — когда я резко встаю? — И затем расслабленно продолжил путь к Эймонду, попутно проводя пальцами по глади стола. — Когда медленно приближаюсь..? — Эймонд неотрывно следил за рукой, пока расстояние между ним и племянником не стало критически мало. В попытке хотя бы физически отгородиться от посягательств Люка, Эймонд развернулся на стуле корпусом к столу и уложил книгу перед собой. Но резкий толчок в плечо заставил его развернуться полубоком вновь. Люцерис навис над ним, и ему пришлось отклониться назад и схватиться за край стола, чтобы не упасть, потому что спинка стула находилась сбоку и никак не спасла бы от падения. — Ты искуситель, — прошипел Эймонд в нахальную физиономию племянника, который в дополнение ко всему встал сапогом на стул между ног Эймонда. — А тебя это искушает, значит? — Люцерис насмешливо хмыкнул: — Слаба твоя вера, дядя. — Моя вера тут не при чем. — Эймонд напрягся всем телом, чтобы удержаться на весу без помощи руки, и сбил ею ногу племянника со стула; ступня с хлестким звуком приземлилась на каменный пол. Эхо завибрировало до самого потолка. — Я только констатирую факты. Твоя роль на моем пути кристально ясна, Старица дала мне мудрость осознать это. Ты лишь демонстративная версия того непостижимого в своей бессмысленной жестокости зла, с которым мне ещё придется столкнуться. Утомлённый очередной проповедью, выставляющей Эймонда по крайней мере для себя как главного страдальца в этом нечестивом мире, Люцерис уже готов был сдаться. Но что-то ёкнуло у него внутри: искушению подразнить воспалённые фанатизмом умы невозможно было противиться. Веларион решил заговорить с любителем перекладывания ответственности на его же языке: — А ты не думал, дядя, что суть зла таится в нашем сердце, а не идёт откуда-то извне? На такую ересь Эймонд отреагировал ожидаемо. Может, его тело и сдавалось под таким напором бесстыдства племянника, но ему никогда не посеять сомнения в его мыслях, не очернить образы, которыми он жил. Стальной взгляд голубого глаза Таргариена смерил юношу, и Эймонд опять развернулся к столу и уставился в раскрытую книгу, не встретив в этот раз препятствий. Какое-то время Люцерис, оставаясь на месте в нескольких сантиметрах от Эймонда, безразлично наблюдал, как тот усердно делает вид, что понимает прочитанное, а не молится всем Семерым, чтоб племянник как можно скорее прекратил стоять над душой и покинул его личное пространство, а в идеале — зал. В целом, на сегодня контакта с безгранично забавным в своем отрицании дядей было достаточно, но в голове внезапно возникла потрясающая идея. Потенциал наскоро накиданного в уме плана потрясал своим зудящим во всем теле волнением, а уж какого уровня воодушевление ожидало в процессе приведения его в действие... Лёгким и заставшим Эймонда врасплох движением руки Люцерис, как пушинку, поднял громоздкий фолиант и, плюхнувшись на стул у смежного края стола, закинул одну ногу на другую и уложил чтиво себе на колено. Нет уж, этот безбожник может пытаться делать с ним и его сознанием что угодно, но трогать своими нечестивыми ручонками священные писания и в такой непочтительной позе восседать с ними в притворном интересе — уже слишком. — Верни книгу, — процедил Эймонд, вперив взгляд в поверхность стола. Но Люцерис, кажется, даже не собирался как-то комментировать написанное или издавать насмешливые хмыки. Вновь пугающая тишина со стороны племянника взволновала его, и Эймонд удостоил Люка взглядом и заметил непривычное замешательство на его лице. Он замер в ожидании. На лице Люка сменялось множество эмоций: он хмурился, закусывал губу, коротко прикрывал глаза, тяжело выдыхая, щурился, выгибал бровь. Глаза паршивца увлеченно бегали от строчки к строчке и вскоре в них… заблестели слёзы. Когда он поднял изумлённый взгляд на дядю, то застал того в такой же растерянности. — Дядя, это... прекрасно. — Эймонд нахмурился, вдруг услышав в его голосе непривычные нотки благоговения. — Почему ты раньше не рассказывал? — Кончай валять дурака, — в итоге буркнул Эймонд, не найдя для себя достаточно убедительных доводов поверить лукавцу. — Эти тексты... они наполнены такой страстью... Эймонд начинал не на шутку раздражаться попыткам племянника завуалированно осквернить такие особенные лично для него откровения, вплетая свой вульгарный лексикон в некомпетентную рецензию. — Ты не способен мыслить в других категориях. — ... развращающим ощущением свободы, —продолжал Люцерис полушепотом, скользя восторженным взглядом по страницам и подрагивающей рукой перелистывая туда и обратно те, что успел прочесть. — Я чувствую возбуждение всего моего греховного естества, оно тянется к свету. К освобождающему теплу раскрывшей мне глаза истины. К влажным объятьям чистоты... Складка между бровей Эймонда едва только начала распрямляться, когда он, к своему стыду, понял, что похабные интерпретации были только в его голове; его разум, неподготовленный ко встрече с преисполнившимся на глазах грешником, играл с ним. И вдруг Люцерис упал на колени рядом с ним, заставив его вновь развернуться навстречу. И почти взмолился: — Дядя, я хочу, чтобы ты взял меня... в ученики, — в отчаянном жесте юноша впился руками в ляжки Эймонда, продолжая впираться требовательно-молящим взглядом в его лицо. — Я хочу иметь твои откровения как свои собственные. — Я не... У меня нет таких полномочий. — Эймонд отвлёкся от созерцания полного раскаяния и блаженного упоения лица, чтобы опустить взгляд на его руки и убедиться, что в неконтролируемом неистовом возбуждении они двигались все выше по бёдрам Эймонда, опасно приближаясь к причинному месту. Таргариен слабо надавил ладонями на руки Люка и сместил их чуть ниже. — Ты можешь самообразовываться, если так хочешь, — с плохо скрываемой виной в голосе посоветовал Эймонд. Эймонд поспешно поднялся и, схватив писание неуклюжими, нестройными от волнения движениями, ушел прочь. Он уже не сможет выкинуть из головы молящего о даровании ему знаний племянника. Надломившего свою гордость раскаявшегося грешника на коленях перед ним. Не в ближайшую ночь по крайней мере. И так и не сумеет оправдать себя в своих глазах после того, как, воспротивившись воле богов, самовольно счёл себя недостойным и отказал заблудшей душе в помощи на этом нелёгком пути, на который та всё-таки ступила. И в подтверждение серьезности своей просьбы Люцерис на следующее утро явился на площадь. Очевидно, не показухи ради — в рабочей, удобной одежде с инструментами для разгребания остатков драконьих экскрементов. Эймонд не собирался так быстро сдаваться, но укол совести заставил его осознать, как это низменно и предельно эгоистично не открывать дверь тому, кто стучит. Кто по крайней мере выглядит, как тот, кому требуется ночлег как заблудшему путнику. Люцерис явился и на уборку рынка, который был раскурочен после несанкционированного проведения лошадиных скачек троицей. Но насчёт троицы Эймонд не мог утверждать, были подозрения, что в этот раз Люк не участвовал в проделках Эйгона и Джейса. Днями позже Люк даже осмелился прийти к месту преступления своих дружков; судя по показаниям очевидцев, это, без сомнений, было дело рук исключительно Эйгона (может, только если Джейс стоял на стрёме). Подумать только: все это забавы ради — ограбить пивную лавку какого-то несчастного — ведь в Замке было достаточно алкоголя для бездонной глотки брата. И в конце концов Люцерис даже присоединился к Эймонду в качестве участника народной дружины по поиску пропавших кур, что никак не было связано с троицей и соответственно с исправлением собственных ошибок. Им руководило искреннее, благородное стремление оказать посильную помощь. И после того, как пришел к этому выводу, Эймонд уже не мог выкинуть образ Люка из головы. Образ другого Люка, не мелкого пакостника, что всю жизнь являлся ему исключительно в кошмарах. И все же этого по-прежнему было недостаточно для того, чтобы Эймонд взял на себя такой риск, но вполне хватило, чтобы посеять сомнения в его сердце. Его умиротворяющее спокойствие разъедала тоска по упущенной возможности, мысли опутал стыд за собственную гордыню, но он так боялся ошибиться. Искал знаки повсюду: знаки от Богов, знаки от самого Люцериса. И мальчик неустанно подкидывал их на блюдечке, прямо ему под нос, чтоб уж точно он одним своим заслепленным ненавистью глазом разглядел. В следующий раз, когда племянник явился на уборку последствий их веселья, Эймонд почти решился. Но окончательно его переубедили слухи, которыми вдруг стали полниться кварталы, по которым он бесцельно блуждал, надеясь найти тишину и покой. Люди шептали вдруг о чем-то хорошем, приятном слуху... Прежде Эймонд не замечал этого за ними: как правило, все темы крутились вокруг разврата, алкоголя, прелестей безнаказанной вседозволенности, идеями о которой упивались эти несчастные. Это всегда о женщинах, о мужчинах, о рукоблудстве и рукоприкладстве. Это грязные разговоры и даже грязные действия. Эймонд часто замечал жмущихся по углам любовников или клиентов с проститутками; проходя мимо домов, внимал стонам и всхлипам в организованных на дому борделях; наблюдал за тем, как соседи выносили ценные вещи из домов друг друга. Эта развращенная реальность, до которой не было никому дела, угнетала и лишала покоя, но он продолжал гулять здесь из раза в раз. Наверное, надеясь, что когда-нибудь заметит изменения и его вера в человечество снова вернётся. Но во всем остальном это его не касалось и не трогало, так что принц часто погружался в свои мысли в процессе неспешной прогулки. И вдруг кварталы начали полнится благодатными вестями о словно возникшем из ниоткуда добродетеле. Который по мере сил подсоблял особо болезным, защищал малышей, разрешал споры и разгонял импровизированные бордели, не решаясь все же соваться в крупные заведения. Ведь никакой защиты этот одинокий воин не имел, а рисковать своей жизнью было слишком бездумно. Даже Эймонд понимал такое решение, хотя вгрызаться в клокочущую глотку зла готов был голыми руками. По описаниям стало понятно, что героем местных трущоб являлся Люцерис Веларион, также известный как Погибель Королевства. Но вставшая на путь исправления погибель. Перед этим Эймонд Таргариен не смог устоять и в час пополудни возник на пороге люцерисовой комнаты в полном вооружении — со своими любимыми толкованиями мудрецов, по два фолианта в каждую руку. Племянник был растерян поначалу, хлопал своими до неузнаваемости невинными глазами, и в груди Эймонда разлилась непривычная теплота, когда в них заблистали благодарные слёзы. В счастливом забытье Люк подскочил с постели, абсолютно нагой, и кинулся к Эймонду для объятий. Но Таргариен в кой-то веки не метафорично, а буквально обложился книгами, чтобы защититься от порока. Он перехватил их в одну стопку и прижал к груди, обняв себя руками. Отвел взгляд в сторону и недовольно втянул щеки. К его счастью, Люцерис тут же одумался, вернулся к кровати и нырнул обратно под одеяло. — Прости, — виновато потянул он, — я ещё только учусь. И напоследок мелкая, любезная улыбочка, но не лишённая прежнего, знакомого Эймонду коварства. Он не купится, он себе пообещал. Цель каждого горячо верующего человека — спасти всех, кого возможно, вокруг себя. Эймонд тут только за этим. В самом начале Эймонд начинал переживать каждый день за несколько часов до заката, ощущая себя полным ослом, укоряя за непростительную доверчивость. И надеясь не выглядеть очевидным, неспешно шел прогуливаться по замку, чтобы по воплям троицы найти их местоположение и подслушать грязнопакостные разговоры. Убедиться в своей правоте, в том, что это все было очередной люцерисовой издёвкой. Это продолжалось сравнительно долго, несмотря на то, что Люк исправно посещал занятия. Однажды ему посчастливилось найти их в саду и, выглядывая из-за угла, обнаружить, что троица все ещё творила непотребства, по крайней мере абсолютно точно их замышляла. Но Люк обернулся, заметил его и посмотрел самыми чистыми глазами, какими только могло смотреть чистейшее зло вроде него... Пусть тело его цеплялось за старую жизнь и не готово было к переменам, душа будто никогда не покидала больше той комнаты, в которой они занимались ежедневно после заката. Тогда Эймонд поверил, в тот самый раз окончательно поверил. Сомнений не осталось вовсе, когда Таргариен, негодуя из-за того, что вставший на путь исправления Люк продолжал водиться с их братьями, начал замечать, что племянник все больше времени проводит в тихих посиделках с самим собой под тенью деревьев, за чтением книг. И все реже соглашался полетать на драконах с Джейсом и Эйгоном. Душа Эймонда ликовала! И он не стал противиться желанию присоединиться к племяннику. Тот благосклонно позволил ему, и так ещё чаще они стали проводить время вместе. Это время вскоре стало чем-то вроде дополнительных уроков религии, что не могло не радовать. Эймонд шатался по замку с гордо сияющей физиономией и благоговейно вскидывал глаза к небу, благодаря за ниспосланные ему терпение и шанс перевоспитать ещё одного запутавшегося из паствы Семерых. Вплоть до того момента, когда Люк приуснул на его плече в саду. Эймонда тогда окатило осознанием, что он с определенного момента перестал служить Семерым... Теперь он служил Люку. На него уповал, к нему обращался, молил его остаться рядом, ещё раз позволить его немощной душонке смутиться от пристального заинтересованного взора. Он влюбился в свою власть, в свою силу и в образ пастыря, каждое слово которого ловил племянник. И с этого момента, он понял, начиналась его главная борьба. Одной тихой, безлунной ночью Люцерис робко постучался к нему в комнату, и Эймонд едва не воспел оды Старице вслух, ведь если он был тут, это означало, что племянник отказался от похода на Шёлковую улицу хотя бы сегодня. Это означало, что Эймонд все делал правильно, что когда-то принял верное решение благодаря дарованной ему мудрости. И также боязливо, но восторженно отметил, что Люк предпочёл его компанию сумасбродству и распутным похождениям Джейса и Эйгона. Но в следующее мгновение ему все стало ясно. Когда он заметил, что Люк был обнажен сверху. Слабая улыбка спала, нахмуренный взгляд вперился в темное, непроницаемое лицо с пляшущими на нем отблесками ярко пылающего пламени в камине. За свою наивность ему не стало стыдно, им руководило лишь желание просветить как можно больше людей, дорогих ему людей. Какими бы неисправимыми оно ни казались, он желал им лишь спасения. Какое облегчение, что Люцерис выдал себя раньше, чем Эймонд слишком крепко уверовал в его стремление исправиться. Племянник медленно двинулся к кровати, на которой сидел уже поникший, абсолютно разбитый Эймонд. Веларион не произносил ни слова, но его выражение лица было красноречивее некуда. Игриво обвив рукой резной столбик, Люк слегка отвис в сторону, качнулся разок-другой взад-вперед, а затем окончательно двинулся по направлению к кровати. И вскоре оказался сидящим рядом с Эймондом. Оторопевшего дядю ему не составило труда повалить поперек уже расправленной постели и усесться на его бедрах. Книга, ранее лежавшая у подушки Эймонда, когда Люк случайно задел её ногой, повалилась на покрытый ковром пол с мягким звуком, будто боялась помешать. За спиной Люка тревожно потрескивали свечи, пока он легонько раскачивался, развязывая завязку на штанах и неотрывно глядя в лицо дяди. Его лукавую улыбку встречали абсолютной покорностью и лишь в изумлении подрагивающими губами. Не чувствуя никакого сопротивления, и даже встревоженный молчанием со стороны Эймонда, Люк, однако, был несказанно рад, что не придется тратить энергию на борьбу. Время и пространство будто замерли в этой комнате пляшущих теней и прерывистых вздохов. И пусть мягкий и вкрадчивый, но голос Люка почти болезненно зазвучал, разрезая плотное, жаркое пространство, окружающее их. — Пора признаться, дядя... — Люк все ещё пристально высматривал что-то в единственном глазу онемевшего Эймонда. — Ты меня хочешь. — Веларион закусил губу и поднес руку к животу. — Скажи, это, наверное, очень выматывающе? Прятаться все это время под маской благочестия... — Может и хочу! — вдруг оглушительно раздалось снизу. Внезапная откровенность прибила искрящееся в воздухе возбуждение к полу тяжестью надломленного голоса. Это поразило Люка, как молнией. До нервной дрожи в руках, одной из которой он уже успел скользнуть за пояс штанов, намереваясь начать шоу соблазнения и предвкушая пылающее от стыда лицо дяди. Эймонд поднялся на локтях, смотря почти благоговейно, почти восторженно блуждая по лицу изумлённого Люцериса. Парень попытался сесть, потянулся к Люку и вскоре коснулся его губ. Неумело, чрезмерно мокро и отчаянно. Эймонд облизывал его, целовал, где попадал, пытался проникнуть глубже, специально или ненарочно — из-за недостатка опыта прикусывал губы. До тех пор, пока Люк мог держаться в положении сидя с подогнутыми под себя ногами. Но вскоре ему пришлось отогнуться так, что оба повалились на пол. Люк оказался под Эймондом, но поспешил тут же привстать. Опираясь на руки позади себя и перебирая ногами, он медленно пятился сколько было возможно, пока Эймонд двигался с ним в такт на четвереньках, раз за разом вынужденно разрывая поцелуй, но неустанно цепляясь за губы Люцериса. Запыхавшемуся Люку пришлось в конце концов остановиться и вцепиться в плечи дяди, чтобы удержаться на весу, позволив ему наконец плотно припасть к его рту и лишить себя воздуха. Эймонд сидел на его вытянутых ногах, придерживая за спину, но касаясь кожи только подушечками пальцев, бережно и боязливо, почти невесомо, словно опасаясь навредить Люку, будто его кожа была полностью обожжена. Или Эймонд боялся обжечься сам. В безотчетном порыве Люцерис прильнул к дяде, нетерпеливо потянувшись к бледному лицу и обрамив его руками. И едва он решился ответить, прикрыл глаза и попытался проникнуть языком глубже сам, то почувствовал соленый привкус их поцелуя. Эймонд плакал. И жалобно постанывал, все ещё изнывая от незавершённого их слияния, потому что по-прежнему не осмеливался прижать Люка к себе, только аккуратно придерживал от падения. У Люцериса не находилось слов и реакций на это; голова кружилась от нехватки воздуха и бушующего вихря сбивчивых мыслей. Так что он позволил им лечь на пол. И следом выгнулся из-за ощущения холодных рук на своей спине, которыми Эймонд наконец вынужденно коснулся его. Касания губ дяди все ещё были лишены изящества и мастерства, но он самозабвенно выцеловывал его шею, и Люку было этого достаточно. Но не совсем. Так что он перенял инициативу на себя, взял лицо Эймонда в руки и вернул к своим губам его влажные и солёные. И в этот момент в комнату, наконец полностью раскрыв дверь и сходу повалившись со смеху на пол, ввалились Джейс и Эйгон. Эймонд отпрял от Люцериса, его лицо застыло в оцепенении. — Святое пекло, Люц, это потрясающе! — воскликнул Эйгон, цепляясь за Джейса, чтобы подняться, но в приступе смеха не выходило. — Ты просто худший, братец! — одобрительно закивал Джейс, все ещё задыхаясь. — Я в восторге. — Как ты провернул все это в точности! Злодейство у тебя в крови, — продолжал Эйгон, чуть не хлопая в ладоши. — От меня. И он только мимолётно одарил насмешливым взглядом младшего брата. Джейс Эймонду уделил чуть больше внимания: когда подошел ближе, чтобы помочь брату подняться, толкнул Таргариена в плечо, отчего тот чуть отогнулся, но не упал. Его тело окаменело. — На что ты надеялся, Одноглазый! Взгляд его потупился. Парень уже ушел куда-то далеко отсюда, а ещё глубже попытался заглянуть, чтобы запрятать все чувства в непроглядные дебри; под слои вины и стыда; за наросты страха осуждения и кары небесной, неописуемого ужаса перед самим собой предстать не тем, кем ты себе казался, — где им всегда и было место. Все звуки вокруг приглушились, только болезненно билось в ушах собственное сердце. Да и не имели смысла никакие другие звуки, кроме заливистого мерзкого смеха. Абсолютная тишина со стороны Люцериса могла бы привлечь его внимание, но он и её слышать не мог. Люк смотрел на заплаканное лицо дяди неотрывно, с предельно скрываемой мольбой, с бесправным, наглым требованием взглянуть в ответ, сжимая кулаки, на которые опирался. Но Эймонд больше не подавал признаков жизни, он застыл. Возможно, к утру придет в себя. Но казалось, к Люку его уже ничто не вернёт. Юноша вскоре натянуто улыбнулся своим друзьям и, шатаясь, поднялся на ноги сам, чтобы вместе с ними покинуть покои младшего Таргариена. На губах все ещё оставался соленый вкус чужой обезоруживающей искренности и собственных потаённых желаний. Они более не разговаривали и не смели смотреть друг на друга. Взаимно избегали любыми возможными способами мероприятий, на которых собиралась семья или весь двор, а если не удавалось, старались разбегаться по разным углах помещения, прятаться за спинами, теряясь в толпе. Зачастую стремились, отсидев положенный минимум, удалиться. И в своих покоях, меж которыми незыблемо стояли несколько каменных стен, им обоим чувствовалось спокойно и предельно безопасно. По прошествии некоторого времени они всё же начали тайно поглядывать друг на друга, не сумев справиться с любопытством. Но также не сумев принять отступающие ярость, обиду и вину, что долгие месяцы неприступно стояли на защите израненных отвергнутой истиной сердец. Эймонд все чаще замечал Люцериса с книгой на прежнем, их месте под деревом, словно юноша наконец сумел простить себя прошлого и позволил ему вернуться. И к счастью своему, когда спустя много недель осмелился пройти чуть ближе, чем на 10 метров, он заметил, что эта книга была не религиозной. Таргариен вздохнул с облегчением так, что Люк, наверное, мог услышать это. Эймонд и сам более не притрагивался к священным писаниям. Однажды Эймонд поймал себя на мысли, что больше не смотрит на ту часть сада, на те деревья и цветочные ковры, как на поле битвы. Как на место, где началась его борьба, которую он с позором проиграл. Пришлось признать, что в том поражении он что-то обрёл и что больше не чувствовал себя проигравшим. Но мысль о воссоединение все ещё приносила боль. Учащающееся в такие моменты сердцебиение напоминало обо всем посредством тянущей боли затягивающихся ран, и каждая клеточка в месте склейки разбитого сердца ощущалась воспалённой. Так что, когда вновь начал находить компанию палящего солнца более интересной, чем холод занавешенной плотными шторами комнаты, Эймонд выбирал другие части сада, где-нибудь подальше от того места. В один из благодатных дней, что теперь полнились опьяняющими ароматами свободы и зацветших деревьев, Эймонд сидел на скамье, закинув ногу на ногу и уложив на неё книгу со старыми сказками о русалках и троллях. Рядом, с его слепой стороны, присел Люцерис. Он просто знал, что это Люк. Конечно, несмотря на его внешне сосредоточенный взгляд, текст книги совершенно не поддавался осмыслению. Но Эймонд больше не сражался в этой войне. Он был готов укутаться в белую материю и призывающим к миру знаменем зарыться в землю. Он хотел зарыться в шею Люцериса и вновь ощутить мягкость его волос под пальцами. Люк, уперевшись руками в колени вытянутых ног, слегка нагнулся вперёд, чтобы взглянуть на обложку книги и прочесть название. — Больше не читаешь религиозные трактаты? Эймонд выдержал паузу. И иронично вопросил: — Больше не ведёшь разгульный образ жизни? Люцерис отвлекся от отрешённого созерцания стены пристройки напротив и опустил глаза на свои руки, сжатые в замок. Губы раскрылись для ответа, но Эймонд заговорил первым: — Мамину любовь мне все равно таким образом не получить. — А мне внимание Джейса и Эйгона, — Люк непринужденно пожал плечами. И заметил боковым зрением, как дядя мягко улыбнулся. Продолжая пробегаться глазом по страницам книги, Эймонд совсем скоро почувствовал, как нога Люка игриво стала касаться сапога на его щиколотке и скользить выше. — Люк, — неодобрительно произнес его имя Эймонд, не отрываясь от текстов, которые теперь пестрили только этим именем. В его голове сейчас царствовала пустота. Люкоцентричное голое ничего. — Просто шучу, — хихикнул Веларион, немного подрасстроившись, что дядя все ещё не одаривает его желаемым вниманием. Но он наконец чувствовал себя хорошо, просто находясь в обществе Эймонда и слыша его голос, обращённый к нему. Ему удалось вернуться. Юноша обратил внимание на мирно лежащую на скамье руку Эймонда и почувствовал как сердце волнительно ёкнуло. Иные телесные прикосновения, незамысловатые знаки внимания, разного рода розыгрыши давались ему легко. (Все, кроме последнего.) Но мысль о таком нежном, целомудренном касании напугала, как никогда в жизни. Но Люк хотел этого. И верил, что не получит отвержения в ответ. Веларион невесомо коснулся раскрытой ладони Эймонда, а затем прошёлся пальцами по его, ощутив как дядя сдержанно вздрогнул. И тогда, не встретив сопротивления, выраженного физически или словесно, переплел их пальцы. Теплота прежде всегда холодных рук была тем, что ему не хватало и к чему он так долго невольно тянулся. И когда Таргариен в ответ сжал его руку, издав довольный хмык, юноша смог расслабиться. Он сполз чуть ниже по спинке скамьи и опустил голову к плечу дяди. Борьба Эймонда окончилась. Он абсолютно точно купился. И прежде ничто не ощущалось таким прекрасным, как возможность сдаться.