Напишу твоё имя кровью.

Вот и ночной паб. Только тусклый свет, мерцание телевизоров и синие отблески мобильных экранов освещали пространство, придавая ему оттенок сновидения, расползающегося дымкой по натёртому дереву. Музыканты на сцене играли своим инструментам, будто разговаривая с ними, извлекая мягкую, вкрадчивую мелодию. Пульсирующий ритм бился через колонки в грудную клетку — то ли музыка, то ли второе сердце. Заведение было набито до отказа. Тела толпились у барной стойки и вдоль стен, прижимаясь друг к другу в плотном, живом потоке. Пахло потом, алкоголем, дешевыми и дорогими духами, пролитым виски и чем-то тёплым, человеческим. Воздух был насыщен звуками — смехом, болтовнёй, звоном бокалов, редкими вскриками и хлопками по спинам. Официанты летали мимо, как мотыльки в бешеном ритме, лавируя между гостями, унося пустые стаканы и принося новые — сверкающие, пенные, цветные. Бармен стоял за стойкой, как будто приклеенный к ней с самого открытия. Спокойный, уверенный, вытертый временем — и в руках, и в глазах. Я наблюдал за ним, когда он вдруг поднял взгляд и встретился со мной. И тут она появилась — его ухмылка. Не улыбка — ухмылка. В ней не было ничего от вежливого обслуживающего персонала, она была личной, почти интимной. Это была ухмылка человека, который всё уже видел. Насмешливая, но не злая — скорее мудрая. Как будто он разглядел во мне нечто знакомое, какую-то историю, которую я ещё не рассказал. Уголки его губ приподнялись, взгляд стал чуть прищуренным. «Что закажете?» — ещё не произнесено, но я уже слышал это в выражении его лица. Она длилась всего пару секунд, но после неё я уже не чувствовал себя просто ещё одним лицом в толпе. Я стал участником — чего-то большего. — Мне, пожалуйста, мартини, — сказал я, оглядывая зал. — Хорошо, — отозвался он, без особого энтузиазма, но и без равнодушия. Я следил за ним, заворожённо наблюдая, как он творит. Все его движения были отточены до автоматизма, но в них оставалась какая-то творческая искра. Он наливал джин и вермут с лёгким размахом, словно дирижёр, контролирующий темп. Лёд звенел о стенки шейкера, перемешиваясь с жидкостью. Он выжал лимонную цедру — тонкое облачко эфирных масел поднялось и растворилось в воздухе, добавив цитрусовую ноту в атмосферу. Плавным жестом он украсил коктейль: тонкая, бледно-красная лента цедры элегантно скрутилась на краю бокала. — Отличная работа, — сказал Юги, принимая бокал. Стекло было холодным на ощупь, почти обжигающим. Первый глоток — и джин мягко разлился по языку, оставляя за собой бархатистый след, где-то в нём прятались терпкие оттенки вермута и лёгкий привкус лимона. Смакуя коктейль, я невольно задумался о Нэнэ. Об этой хрупкой, но стойкой связи, возникшей между нами. Страсть, как буря, охватила нас, но в ней нашлось место и покою, и пониманию. Может ли и любовь быть таким же коктейлем? Баланс крепости и мягкости, огня и лёгкости? Мысли увели меня далеко — до тех пор, пока мужской голос не вернул в реальность. — Комплимент от заведения, — сказал он. Я поднял взгляд и увидел официанта. Молодой человек с рыжими волосами и ярко-голубыми глазами стоял передо мной. Его лицо — такое странное, такое… знакомое. Меня бросило в дрожь, будто увидел призрак из прошлого. Он поставил передо мной небольшую тарелку — сыр и оливки, аккуратно выложенные. — Спасибо. А у вас всегда столько гостей? — спросил я, пытаясь скрыть замешательство. Его улыбка дрогнула. Мельчайшее движение, но я уловил это. — Наша работа — радовать клиентов, — ответил он, отводя взгляд. — Мы рады всем. — Нет, я о других гостях. Вы ведь понимаете, о чём я? Он обернулся ко мне полностью. На его груди блеснул бейдж. "Тэру Минамото. Старший бармен". — Вы правы. У нас есть и другие комнаты... Но зачем вам это? — Его губы снова изогнулись в ухмылке, в этот раз — куда холоднее, чем у того за стойкой. — Неужели хотите связаться с ними? Он медленно протирал бокал, будто подчеркивая напряжённость момента. Я смотрел на него, и где-то внутри всё сжалось. Его голубые глаза не были просто глазами официанта. В них что-то скрывалось — что-то, чего я пока не понимал, но уже ощущал кожей. Тревога медленно скользнула вдоль позвоночника. Что бы это ни было — игра только начиналась. Бокал в моей руке вдруг стал слишком тяжёлым. Что-то в словах Тэру... в его взгляде... вызвало то странное внутреннее ощущение, словно ты на краю лестницы, и не уверен, есть ли ступень дальше. Я медленно поставил мартини на стойку, глаз не сводя с его лица. — А если хочу? — спросил я. Голос вышел спокойным, почти ленивым, но внутри что-то ёкнуло. Он усмехнулся, но уже без тени приветливости. Только напряжённые мышцы скул и холод в глазах. — Тогда вам стоит быть очень осторожным, господин Юги. Потому что не всех гостей можно увидеть дважды. И уж точно — не всех стоит пытаться запомнить. Я не ответил сразу. «Не всех гостей можно увидеть дважды». Они застряли в голове, как мелодия, которую ты не просил. Я медленно поставил бокал на стойку. Холод стекла всё ещё ощущался на пальцах. — За одними дверями — просто шум и алкоголь. А за другими — кое-что… посерьёзнее. Он обернулся, будто собирался уйти, но потом снова бросил через плечо: — Если передумаете — не открывайте ничего с красной занавеской. И ушёл, растворяясь среди людей, как будто его никогда и не было. Я смотрел ему вслед, пока его рыжая макушка не исчезла в толпе. Словно по команде, воздух в баре изменился. Музыка стала чуть громче, или я стал слышать её по-другому. Ноты зазвучали иначе — как будто что-то спрятано в фоне: чужой голос, вторящий в такт мелодии. Я осмотрелся. Люди пили, смеялись, целовались, ругались — но в этом всём будто что-то хрустнуло. Как будто привычная сцена дала сбой. Я сделал ещё один глоток. Мартини больше не казался таким гладким. Лимонная цедра вдруг приобрела горечь. Где-то между горлом и желудком шевельнулась мысль — было бы разумнее уйти. Но я не за этим пришёл. Нэнэ. Её имя всплыло, как вспышка памяти. Тот вечер, когда она говорила мне, что в этом городе «всё дышит прошлым». Я тогда не придал значения. Думал — поэтический образ. А теперь... Теперь я чувствовал это в каждом кирпиче, в каждом взгляде, в каждом слове бармена. Слева от стойки я заметил дверь. Почти незаметная, выкрашенная под старое дерево, но над ней висел тяжёлый, багровый бархат. Как шрам на стене. Красная занавеска. Я не встал сразу. Сначала допил мартини. До последней капли. Потому что если за этой дверью и правда ждёт что-то другое — пусть останется вкус нормального мира. Хоть на языке. И только потом я пошёл к двери.