Всего лишь хрусталь

      Хёнджин тихо хихикал, пока Минхо рассказывал смешную историю. Хван прятал руки в карманах ветровки, хотя на улице было достаточно жарко, а волосы трепал тёплый ветерок. Ли болтал, не затыкаясь ни на секунду. Хёнджин слушал его и иногда кивал. Ни одежда, ни солнце, ни Минхо не грело.       — …И я потом её спрашиваю… — Ли умолк и сменил тему. — Что так шуршит, я не понимаю?       Минхо остановился и огляделся. Хван нахмурился и облизал сухие губы, пожав плечами.       — Ты что-нибудь слышал? — поинтересовался Хо.       Хёнджин мотнул головой и вздохнул:       — А что? Может, в другое место отойдём, где шуршать не будет? Я не понимаю, что не так. Тебя что-то раздражает?       Хван прокашлялся, когда в горле пересохло.       — Нет, просто интересно… — не пройдя и ста метров, Минхо осенило. — У тебя штаны так шуршат?       — А? — Хёнджин не понимал. — Штаны?       — Где ляхи. Они шуршат. Смешно звучит, будто знаешь такие маленькие дети в таких штанах или курточках болоньевых, которые такие «фить-фить».       Хёнджина передёрнуло: его ляжки трутся и шуршат. Он криво улыбнулся и нервно усмехнулся.       — Слушай, Минхо… давай завтра погуляем? Я замёрз сильно. Я лучше посижу дома, мне немного нехорошо. Мне полегче станет, и завтра встретимся, хорошо?       Хёнджин поклонился и, даже не поцеловав Ли на прощание, убежал. Минхо так и остался стоять, хлопать глазами и думать о том, что же произошло.

***

      Хван влетел домой, хлопнув дверью. Он тут же зашёл в комнату, запираясь. Хёнджин сдирал с губ кожицу и пытался снять штаны. Грохнувшись на пол, он всё-таки смог раздеться, подползти к зеркалу и встать. Руки тряслись, на глаза наворачивались слёзы, а живот тянула тошнота. Хёнджин смотрел в зеркало. Толстые ляжки, крупные бёдра, трясущиеся при каждом движении бицепсы, большой живот, щёки и второй подбородок — вот, что смотрело на Хёнджина. Между ногами и правда не было просвета, и он знал об этом. Но чтобы шуршать штанами…       Хвана затрясло. Он схватил с комода канцелярский нож и подтянул к себе новенькие чёрные кожаные штаны, которые были надеты лишь третий раз. Хёнджин крепче сжал челюсть и стал резать одежду — даже рубашку снял и порезал. Он рвано дышал, старался не плакать и трясся, как эпилептик. Хотелось изорвать всю такую одежду, но сил, чтобы подняться с пола, не хватало. Хёнджин обнял колени и рыдал, дрожал от холода и эмоционального всплеска. Его сильно тошнило, поэтому периодически приходилось затыкать рот и дышать носом, чтобы не выблевать желчь на пол комнаты.       Хёнджина прошиб холодный пот, из-за него и слёз к лицу прилипли волосы. Горло сдавил жуткий кашель, а по желудку прошёлся спазм — его всё-таки стошнило прямо на пол. Хван тихо взвыл, впиваясь пальцами в кожу. Хёнджин неистово царапал ноги, раздирал до крови руки и грудь. Он кусал изнутри щёки, давил каждый прыщ на лице, превращая его в месиво из крови. Джин бил себя в грудь, лупил по бёдрам ремнём, долбился в стены и нарочно задевал углы.       Сейчас Хёнджин отполз от зеркала и забрался на кровать. Как же ужасен этот мир. Хван всё ещё держал ножик. Цеплялся за него, как за спасательный круг. Но чем он мог помочь?       Резкий выдох, Хёнджин резал внутреннюю сторону бедра, скулил и рыдал. Было чертовски больно, но хотелось срезать весь жир, всю кожу. Он не должен быть таким, не должен быть жирным уродом. Разве он заслужил это?       Хёнджин уже рыдал вслух, продолжая резать ляжки в мясо, давить на порезы. Порезы заживут, останутся шрамы, ноги станут ещё уродливее. Что же он делает, господи?.. Хван швырнул окровавленный нож на пол и вцепился в волосы. Он драл их, кричал и плакал. Хёнджин не достоин жизни. Он отвратителен, он урод, он просто мерзок.       Ему нужно умереть… и взглянул Хёнджин на бледное, тощее тело в зеркале и ужаснулся.