This Side of Paradise

В конце концов, они бездельничают. Чуе удаётся только выскользнуть из джинсов, прежде чем плюхнуться на кровать Дазая и целую вечность просматривать различные приложения социальных сетей, когда Дазай решает устроиться на нём поудобнее, тем самым беспокоя Чую до тех пор, пока тот не заблокирует свой телефон и не обратит на него своё внимание. Они лениво обсуждают сегодняшние начинания, то есть новый виток их сексуальных приключений. Кладовая «Люпина» кажется «самым безопасным вариантом», но при этом достаточно захватывающим, чтобы подпитывать острые ощущения от секса на публике.... На половину на публике. Также говорят о подготовке, о смазке и прочих деталях — что-то, что на самом деле веселее реализовывать, чем планировать. Ведя об этом беседы, Чуя только зарывается лицом в подушку и старается не уснуть. После они обыскивают холодильник в поисках багета и остатков гуакамоле и оказываются на балконе, делясь бутылкой своего любимого красного вина и пледом, потому что октябрьские ночи жестоки. — Не могу поверить, что все трое снова бросают меня в понедельник, — бормочет Чуя приглушённо, касаясь ключицы своего парня. — Кажется несправедливым, если спросишь. Пальцы Дазая, снова и снова перебирающие его волосы, вызывают неприятное, но успокаивающее ощущение. — На этот раз это продлится всего три дня. Я вернусь и надоем тебе раньше, чем ты успеешь заметить моё отсутствие. Чуя выдыхает. — Четыре дня, если учесть дурацкие рейсы. — Он учитывает. Каждый раз. Три или семь дней действительно кажутся не такими уж длительными по большому счёту, но есть что-то душераздирающее в желании увидеть кого-то, кого любишь. И просто физически тяжело, хуже всего, когда они нужны друг другу, но их всё, что у них было в такие моменты — это экран телефона. Иногда обрушивается бессилие. Ничего не поделаешь с этим расстоянием, как бы сильно не хотел. — Значит, четыре дня, — мягко вторит Дазай, и по характеру его голоса понятно, что он улыбается. — Ты должен отправиться со мной на рождественские каникулы. — Потом быстро добавляет: — Если хочешь, конечно же. Как будто провести вместе каждую минуту, не отлипая друг от друга, это нормально, но следовать за ним в Йокогаму — как-то слишком. Голова Дазая работает странным образом. — Очень хочу, — говорит Чуя и поднимает голову, чтобы выстрелить в него ухмылкой. — Наконец-то я смогу увидеть твою новую квартиру. Ну, ту другую, потому что ты такой непостоянный. Дазай возвращает улыбку. — Повод для посвящения кровати каждый раз. — И дивана. — Чуя щурится. — У тебя он там есть? — У меня есть диван, — подтверждает Дазай. — И душ. — Кухонный уголок.... — Раковина в ванной. — Ох, Чуя помнит. — Твоё офисное кресло. — Там его нет. — Серьёзно? А где ты тогда работаешь? — В кабинете «Люпина». На мгновение Чуя озадачен, потому что у Дазая есть офис в «Люпине», но большую часть работы он выполняет из дома, из этого кабинета и... Чуя прерывает ход своих мыслей, когда понимает причину упоминания. Ну, ту причину, скорее всего. Проста как мир: Чуя. Это бессловесное признание в любви, которое Дазай делает каждый день, когда он здесь, то, что он даже не удосуживается произнести, и это заставляет всю грудь Чуи светиться чем-то горячим, ярким и золотым. Кто-то, должно быть, заменил его сердце солнечным шаром незаметно. — Тогда нам нужно ещё и офисное кресло, — предлагает он, взяв в руки бокал с вином. — Если его нет. Дазай мычит в знак согласия. Чуя чувствует, как его глаза наблюдают за тем, как он делает глоток, словно обжигая клеймо на лице, от чего всё туманит, а в голове теплеет. — Ещё письменный стол. Барная стойка. И кабинка. Для пары людей, которые были убеждены, что не смогут построить отношения, они действительно много трахались. С другой стороны, они думали, что у них осталось не так уж много времени вместе. А теперь посмотрите на них... оба всё те же, но не совсем. Отставив свой стакан, Чуя смотрит на телефон и тихонько стонет. — Уже девять. Наверное, нам стоит начать готовиться, если не хотим опоздать. Опять. Потому что они всегда опаздывают. Но Дазай только утыкается холодным носом в шею Чуи, вызвав потрясённую дрожь, пробежавшую по его спине. — Я владелец, поэтому никогда не опаздываю. Это другие приходят рано. — Скажи это Коё и Йосано. — Кого волнует... — Тебя, когда придётся слушать это весь полёт. — Чуя такой жестокий, — жалуется Дазай, прежде чем наконец отстраниться, — но также очень мудрый и всегда опекающий меня. Чуя шевелит бровями и целует его в губы; холодно от окутывающего их жестокого ночного воздуха, но через несколько — раз, два, три ленивых чмоков губы немного согреваются. — Ты меня знаешь. — Игнорируя ноющие протесты Дазая, когда он слезает с его колен, Чуя хватает того за руку. — Давай. Нам нужно переодеться, а тебе ещё надо меня подготовить. — Не могу дождаться, когда начнёшь ныть именно ты, — бормочет Дазай позади него. Чуя бы поспорил, но знание того, что большую часть ночи ему придётся повозиться с пробкой внутри себя, действительно является поводом для жалоб. Но оно того стоит. Он бы сказал, что они оба одеваются, но на самом деле Чуя всё это время лежит на кровати, подперев щёку одной ладонью, и смотря как переодевается Дазай. — Кажется, я помню, как ты говорил, что опаздывать нельзя, — упоминает тот, когда снимает с себя брюки. — Мы не опоздаем. Мой костюм прост: полосатая рубашка и полосатые штаны. Ну, и наручники. Другое дело твой... — Чуя позволяет своему взгляду скользить по длинным ногам, свободным от повседневных бинтов, когда они только вдвоём, к мышцам на бёдрах и простые, но чёрные боксеры, скрывающие одну из любимых вещей Чуи в этом мире. — Глаза в глаза, милый, — слышит он Дазая. Чуя встречает его взгляд бесстыдной ухмылкой. — Ш-ш-ш, я общаюсь со своим лучшим другом. — Я твой лучший друг, — поправляет Дазай, становясь таким надутым, что его чрезмерно драматичная агония кажется почти реальной. — И мой костюм тоже не требует много времени, чтобы надеть его. — У тебя тысяча слоёв, — возражает Чуя, переводя взгляд на кучу одежды, которую Дазай собрался надеть: нежно-голубая рубашка на пуговицах, галстук, пиджак, брюки. Даже шляпа! — Дай понаслаждаться шоу ещё немного. Но Дазай, по всей видимости, безжалостный тиран. — Двигайся, иначе не успеем тебя подготовить, и тогда уже никто не потрахается этим вечером. — Ммм, это приказ, офицер? — Чуя тянет слова, чувствуя себя точно так же, как и его парень. Если он собирается быть бесстыдным, неряшливым заключённым, тогда начнёт тренироваться в этой роли прямо сейчас. — Ты такой... — Дазай просто качает головой, первым хватая штаны — вероятно намеренно, потому что он знает, что пялиться на его член — одна из главных причин, почему Чуя отказывается двигаться. — Какой? — Чуя наклоняет голову, зная, что обнажает изгиб шеи, которую Дазай любит терзать в свободное время. И тот это замечает, конечно же. Тем не менее этот человек держит себя в руках солдата со стальным сердцем, поэтому продолжает одеваться, даже не запинаясь. — Такой до жути своевольный. — Тогда ты собираешься меня приручить? — Тебе бы этого хотелось, не так ли? — Дай сначала попробовать, и, может быть, я позволю... — Слова Чуи переходят в недостойный крик, когда Дазай хватает его за бёдра и одним движением стаскивает с кровати, в итоге обнимая его сзади — или всё же обхватывая, в зависимости от того, как посмотреть. — Если хочешь играть, поиграем. — Голос рядом с его ухом, дыхание щекочет и заставляет живот Чуи болезненно сжиматься. Этот приторно сладкий тон, как его вино, которое он пил, так быстро проникает в его кровь, что голова кружится. Затем он слышит звон наручников позади себя и заглядывает через плечо. — Хочешь использовать их прямо сейчас? Возбуждающе. — Ну, «хотеть» — понятие это относительное. Скорее, ты не оставляешь мне другого выбора, — бормочет Дазай и оставляет лёгкий поцелуй чуть ниже уха Чуи, от которого тот вздрагивает. — Верно? — Я совершенно невиновен, — с придыханием говорит Чуя, но это даёт обратное. Мягкий смех позади — это всё, что он слышит, прежде чем его толкают на кровать, и он падаёт лицом вниз, скованный наручниками. — Уверен, так и есть, — говорит Дазай за его спиной, — но правила есть правила, так что поднимай задницу, любовь моя. — Я тебя ненавижу, — бормочет Чуя, хотя виноват только он сам, что оказался в таком положении. — Будешь ненавидеть меня ещё больше, когда тебе придётся прождать несколько часов с пробкой внутри, пока не дадут возможности кончить, но это была твоя идея, так что смирись. После того, как Чуя приподнимается на ноги, предварительно не забывая о лодыжке, его штаны сдёргивают. От такого разоблачения, даже если ничего нового, у него всё равно перехватывает дыхание, особенно, когда он слышит звук открывающей крышки. — Не дразни меня, — говорит он ещё до того, как Дазай прикасается к нему. — Никаких ласк, понял меня? — Любовь моя, ты считаешь, что я дразню тебя, когда целую. — Дазай звучит так, будто улыбается, когда один из его скользких пальцев обводит кольцо мышц, затем погружаясь внутрь. — Да, но ты всегда целуешься так... — Чуя прижимается лицом к постели. — ...так грязно. — Лично я предполагаю, это у тебя извращённый ум. — Мой ум содержит достаточное количество извращений... ах, блядь, почему это так хорошо? — Потому что фингеринг должен быть приятным, — отвечает Дазай, как всегда рационально, и добавляет второй палец, целясь в его простату без каких-либо предисловий, чтобы заставить его максимально расслабиться и как можно быстрее. — И потому, что я забочусь о тебе больше, чем о себе. — Чёртов лжец. — Чуя старается не обращать слишком много внимания на давление на его простату. Это работает только процентов на десять. — Год секса... даже не полный... по сравнению со сколькими!? — Десять, — предлагает Дазай. — Десять! — повторил Чуя оскорблённым, но явно притворным голосом. — Не пытайся меня обмануть, Дазай. — Я говорил «наверное», — добавляет он вместе с безымянным пальцем, который, как надеется Чуя, будет последним. — И, честно говоря, большую часть этого времени я провёл на антидепрессантах. Ты когда-нибудь был на них, любовь моя? — Мои врачи предлагали их после инцидента, но отцы хотели, чтобы я подождал... Дазай мычит. — Что ж, тогда позволь мне сказать кое-что. Оргазмы и антидепрессанты не сочетаются. На самом деле они как смертельные враги. — Правда? — спрашивает. — Да, это занимает много времени, и не у всех есть терпение. — О... — Чуя знает, что Дазай всё ещё на лекарствах; он тот, кто напоминает ему об этом каждое утро, либо приносит таблетки, либо пишет ему об этом, но этот конкретный побочный эффект является для него новостью, особенно после того, как он уже столько раз занимался с ним сексом. Дазай может продержаться дольше, чем большинство людей, если захочет, да, но Чуя никогда бы не догадался, что у него тоже есть проблемы. — Это всё ещё доставляет трудности? — Я перешёл на другой бренд за несколько месяцев до нашей встречи. С ними легче. — Наконец, Дазай, кажется, решил, что Чуя достаточно растянут, так как он вытянул пальцы. Чуя уже собирался заговорить, когда вместо этого почувствовал, что кончик пробки прижимается к нему. Она одна из самых больших, что они используют, специально для того, чтобы держать его достаточно открытым, и чтобы Дазай мог трахнуть его без особой подготовки позже. Она скользит медленно, но без сопротивления. Чуя не может не корчиться, когда она прижимается к его простате. Эта ночь будет пыткой, да? Шлёпнув его по заднице, Дазай весело говорит: — Всё готово. — Помоги мне подняться, а не обращайся со мной, как с ебаной коровой, — ноет Чуя. Его хмурый взгляд снова превращается в более приятную улыбку, когда Дазай использует наручники, чтобы притянуть его к своей груди, прежде чем поцеловать в шею. — Я просто хотел сказать, — Чуя делает паузу и прислоняется к нему головой, — если ты когда-нибудь снова поменяешь лекарства, у меня хватит терпения. Я заставлю тебя кончить, или ты мне поможешь. Боже, я не заслуживаю называть себя твоим бойфрендом. Вздох Дазая долгий и немного дрожащий; хотя руки, обвивающие талию Чуи, крепки. — Спасибо, любовь моя. Я действительно это ценю.