This Side of Paradise

Квартира Дазая в Париже значительно меньше той, чем в Йокогаме. Технически, она даже не принадлежит Дазаю с тех пор, как он переехал, но у Чуи нет личного жилья, чтобы сравнивать. Есть «только» две ванные комнаты. Гостинная поменьше старой всего на четверть. Нет внутреннего дворика — только балкон с красивейшим видом на Эйфелеву башню вдалеке. Излишне говорить, что по сравнению с тем, к чему привык Чуя, квартира всё ещё огромная и стоит целое состояние. Но Чуя в любом случае предпочитает больше её. Причина, вероятно, в том, как он расставался в старой квартире. Однако есть нечто другое. Всякий раз, когда он входит сюда — иногда с Дазаем, иногда со своими ключами, потому что, да, у него есть своя пара, и нет, это не значит, что они съехались, просто он должен убедиться, что растения живы, когда Дазай не в стране — он знает, что это дом. Дом Дазая. Знает, что кто-то на самом деле живёт здесь, а не только ночует. Пахнет ванильными свечами, лимонной травой и одеколоном Осаму. На стенах картины. День за днём в холодильнике появляется всё больше чеков о покупках, авиабилетах, стикеры с посланиями, которые Дазай пишет, когда уезжает в Японию, и те, которые Чуя записывает, когда он возвращается. На кухне беспорядок. Не обязательно в плохом смысле — пока посуда не начнёт накапливаться, — а в том, что кто-то действительно готовит еду и садится за стол, чтобы поесть. И да, Чуя несёт ответственность за некоторый беспорядок, иногда он думает, что генетически не расположен к тому, чтобы поддерживать порядок в своём пространстве более двух дней подряд, но Дазай тоже вносит свой вклад. Последние несколько недель он пробовал разные рецепты; как Японские, так и французские. Неудивительно что он в этом талантлив от природы. Сегодня кухня, скорее всего, будет избавлена от любых кулинарных усилий, поскольку они оба поели в Люпине, но это не значит, что они всё равно не устроят беспорядок. У них есть три часа до того, как они должны вернуться на вечеринку в честь Хэллоуина. Три часа — это долго. — ...И я не хочу этого. — И не надо, — соглашается Дазай, закрывая за ним дверь и вешая ключи. — Я имею в виду, насколько сложно прочитать несколько текстов и сделать заметки? Не то чтобы и их просили написать целое тупое эссе! — Как только Чуя снимает свои ботинки, он пинает их о стену, затем корчится, потому что они тяжело приземляются. — Прости, стена, — бормочет он. — Это не твоя вина, что я застрял с тремя некомпетентными лодырями. — Но напоминание только разжигает его снова. — Бляхамуха, ненавижу таких людей. Просто сделай, что тебе положено! Это университет, блядь. Почему групповые проекты до сих пор актуальны?! Мои оценки не должны зависеть от кого-то! Дазай не отвечает на его риторический вопрос. Он просто снимает куртку, целует его в затылок и говорит: — Хотел бы я знать. — Прежде чем пройти мимо него в ванную, чтобы вымыть руки. Взрывное разочарование от общения с людьми в его групповом проекте кипит ещё несколько секунд. Чуя испускает долгий вздох, тогда пламя угасает. Вероятно, это потому, что он уже потратил последние двадцать минут по их пути домой, с тех пор, как просмотрел сообщения в чате, громко возмущаясь на это Дазаю. Хотя это не решает ситуацию, но помогает. Даже если Чуя иногда чувствует себя виноватым за то, что всегда такой... злой, затягивающий Дазая в его яму негатива. — Извини, — застенчиво произносит он, устраиваясь рядом с ним и опуская руки под струю горячей воды. — Я не планировал заставлять тебя слушать мои крики эти полчаса. Ты всё ещё любишь меня? Дазай выдыхает тихий смех, от которого грудь Чуи опускается от облегчения. — Ты всегда можешь излить мне душу. Знаешь ведь? — Ну да, иначе я бы не делал так всё время. Я просто... — пожимает плечами Чуя. — Должно быть, через какое-то время это начинает раздражать. — И он предпочёл бы не отпугивать своего второго парня плохим отношением — даже если он увернулся от очень плохой пули, когда Ромэн изменил ему. — Не могу сказать, что да, — отвечает Дазай. — Ты не раздражаешь, я, очевидно, всё ещё люблю тебя — довольно жалко, если припомнить, — и тебе позволено злиться сколько угодно из-за такого дерьма. Так часто, как хочешь. Без ограничений. — Без ограничений? — повторяет Чуя. — А что, если кто-нибудь разозлит меня в день нашей свадьбы? Он ожидает ещё одного заверения или, может быть, шутки в ответ, но вместо этого выражение лица Дазая тает в мягком, приглушённом удивлении в отражении зеркала, прежде чем он обнимает его и кладёт подбородок на голову с довольно улыбкой. — Ты можешь выкрикнуть свои клятвы, а мне от этого только сильнее захочется выйти за тебя замуж. Лицо Чуи словно горит. — Почему ты всегда такой серьёзный... — Тогда не задавай глупых вопросов. — Разве я не могу? — Я говорил про душу, а не про глупые вопросы, на которые и так уже знаешь ответ. — Это не глупо, если кто-то однажды бросил меня из-за такого рода вещей, — ловит себя на признании Чуя, хотя на самом деле он не планировал это делать. Но именно такими были отношения с Дазаем до сих пор: раскрывать правду за правдой не потому, что он обязательно этого хочет — сдирать слой личности и представлять её кому-то другому сложно, неудобно и пугающе, независимо от того, насколько открытый вы человек, которым вы являетесь, — а потому, что это... легко. Иногда ужасно, когда Чуя слишком много думает об этом, или когда это один из тех дней, когда он не может перестать сомневаться в реальности их отношений. Но в момент проветривания своего собственного грязного белья Чуя знал, что Дазай возьмёт его нежными руками и либо поможет ему постирать, либо заставит его увидеть, что его бельё на самом деле совсем не грязное. Это просто предмет одежды. Желание. Причуда. Стыдиться здесь нечего. Пожав плечами, Чуя закрывает кран. — Я просто стараюсь не слишком привязываться, пока это не повторилось. — Думаю, ты забыл, что у тебя отношения с самым тревожным человеком на планете, — говорит Дазай, веселье капает с его голоса, как жёлтая краска. — Я употребляю антидепрессанты, как овсяные хлопья, у меня не было стабильного настроения больше суток с тех пор, как мне исполнилось 10 лет, я придумал изощрённую дерьмовую ложь, чтобы оттолкнуть лучшее, что когда-либо случалось со мной, только потому что испугался, и я буквально замотан в бинты. Во всяком случае, я боюсь, что ты уйдёшь от меня, потому что когда-нибудь тебе надоест эта ерунда. Обиженный вздох вырывается у Чуи, и он хлопает Дазая по бедру. — Не говори так? — О, так нехорошо быть по другую сторону, да? — Ну ладно. Подловил, козёл. — Выдохнув, он поворачивается к Дазаю, дёргая пуговицы на его рубашке. — Пока ты вовлекаешь меня в свои изощрённые дерьмовые планы вместо того, чтобы создавать их для меня, мне это никогда не надоест. Или не надоешь ты. — Мне тоже никогда не надоест слушать твой бред, — отвечает Дазай. — Дело в том, что мы оба немного... — Ебанутые на голову? — предлагает Чуя. — Сверхдолбоёбы? Тупые? Психически нездоровые? Токсики? Дазай ухмыляется. — Я собирался сказать «испорченные», но да, почему бы не изложить факты? — Значит, твоя точка зрения была... — О да. Дело было в том, что мы оба ебанутые, как ты только что красиво выразился, но это именно те версии, которые мы собственно как-то решили друг в друге полюбить. Так насколько же хуже может быть? — Затем его руки обхватывают щёки Чуи. — Именно, — отвечает он на собственный вопрос. — Это не может быть хуже, чем что-либо из этого. Так что или мы останемся ужасными, беспорядочными людьми, которыми мы уже являемся и которые любимы, либо... станем ещё лучше. В любом случае, меня устраивает все варианты. — Я буду честен, эта речь не та, которую я ожидал, — с ухмылкой признаётся Чуя. — Но мне так больше нравится. — Долгий, довольный вздох вырывается из него, как бабочка, когда он может прижаться щекой к груди Дазая и почувствовать, как руки обвивают его, притягивая ближе. — Спасибо. Дазай ещё раз целует его в голову. — За что? — За существование. Ты делаешь жизнь намного проще, — бормочет он. Это тихий комментарий, но он исходит из глубины его сердца. (Дазай много раз слышал о том, как он повлиял на жизнь других людей. Облегчение никогда не было одним из них.)