Не показывай слабости

      Вот и прошёл ещё один день. И тянулся он, как обычно, чересчур долго. Лёгкий голод сопровождавший столицу на протяжении последнего месяца, стал уже привычным делом. Мягкие перины принимают Александра в свои чарующие объятья. И нежный сон затягивает в свой плен.       Свеча на прикроватной тумбочке почти догорела. А вместо неё тусклым светом месяц освещал комнату.       Санкт-Петербург был вымотан, за последние 4 года не было ни минуты нормального отдыха. Чёртовы французы, словно испытывали его на прочность. Каждый удар по Империи был ударом по душе Романова. Жить не хотелось от слова совсем, но ради ещё одной встречи с голубыми глазами, Саша был готов вытерпеть всё.

***

      Собрание столиц союзнических государств и не только, состоится в Санкт-Петербурге в Зимнем Дворце. До него было пару часов, но была ещё одна встреча. И чья была идея назначать её так рано? А да, точно, Александра Петровича, что уже опаздывал на десять минут. Кипа бумаг в руках замедляла и без того опаздывающего, и когда до нужной двери оставалось пару метров. Голос Уильяма заставил замереть, и так сказать, подслушать.       — Да, я тоже не могу понять, почему этот малец нами командует — голос был насмешлив и приглушен, Лондон явно стоял достаточно далеко от двери.       — Да, возможно, ты прав, когда во главе стоял Миша, было интереснее. — такой знакомый голос, но мозг упорно не хотел вспоминать его — Хах, хотя есть в нём что-то, такой маленький и вроде невинный.       — Ты это на что намекаешь?! — тон диалога сменился и послышались глухие шаги по залу.       — Да так, не обращай внимание.       — Вейн! Ты хоть понимаешь, что… — скрип двери прервал нравоучение Лондона.       — Премного благодарен за ожидание. — быстро проскальзывая ко столу и раскладывая бумаги — Мне бы хотелось обсудить с вами стратегию наших действий до начала собрания!       Александр не стал заострять внимание на прерванном диалоге и говорить об услышанном. Но осознание того, что его считают слабым, начало грызть мозги. Интересно, что ещё он узнаёт о себе, если в следующий раз опоздает.       — Итак, у нас есть все шансы, чтобы… — Романов раскладывал исписанные листы по длинному столу, попутно объясняя, что нужно сделать. Вэйно впивался взглядом в каждое действие столицы, цеплял взглядом движение губ и представлял их вытворяющих всякие непотребства — Хельсинки, Вы меня внимательно слушаете?       — Да, конечно, как вы могли подумать иначе — возвращаясь в реальность, чарующим голосом.       Как и планировал Саша, он не стал больно долго разглагольствовать, всё-таки представители не глупые, а скорее наоборот по образованней Романова. Да и мысли о подслушанном не покидали. А странные взгляды Вэйно, настораживали и заставляли поёжиться от холода синих глаз. И чё он так постоянно пялится? От того, что он так смотрит, ничего же не изменится! После краткого экскурса по принесённым документам, Саша поспешно удалился в свои покои, сославшись на неотложные дела.       А этим неотложным делом был Московский, что уже год не приходил в сознание. Это чёртово самосовершенствование явно вышло ему боком. Врачи не давали точных прогнозов. Всё твердили: «Нужно время» или «Есть шанс, что Михаил Юрьевич очнётся, но нужно время».

***

      В один из дней, когда Саше было особенно плохо. Он не выходил из покоев Миши трое суток, отказывался есть или заняться делами государственной важности. Для него весь мир кружится вокруг только одного Московского. В покои вместе с каким-то врачом зашла женщина. Она была не высокого роста, волосы убраны под расписной платок, виднелась лишь часть седой косы. Женщина подошла к Александру и положила старческую руку ему на плечо.       — Милок, не упивайся горем. Лучше поговори с ним. — слегка хрипловато, но так мягко и убаюкивающе, старушка погладила мальчика — Поговори, милок, он же всё слышит. Расскажи ему хорошее, плохого не нужно, а то и гляди он сразу на поправку пойдёт.       Почему-то говорить совсем не хотелось. Ком встал в горле в тот момент, как Романов узнал о случившемся. Он не мог ничего предпринять, его буквально скрутили и не дали сорваться к учителю, а к учителю ли? Нет, Миша давно стал для него не просто учителем. Он был влюблён в Михаила Юрьевича, с самого первого дня как ему рассказали о великой столице России. Выпрашивать у Великого Новгорода о столице в голове мальчика рисовался образ большого богатыря, что одним пальцем мог задушить врага. Маленький Сашенька перечитывал по несколько раз легенды, сказания и архивные записи о великом Мишеньке.       Иллюзия была разбита в один момент. Москва чётко показал свою неприязнь к Петровскому творению. Но Саша не оставлял попыток, хоть немного понравится холодной и расчётливой бывшей столице. И вроде это начало получаться. Александр старался изо всех сил, выполнял все задания, внимательно слушал на собраниях и на уроках, из кожи вон лез, лишь бы Михаил не ругался. Хотелось услышать, хоть какие-то ласковые слова.       Старушка ещё что-то сказала, мягко погладила по плечу и вышла из покоев. Всепоглощающая тишина. Саша медленно потянул свою худую руку к Мишеной, сплетая их пальцы. Слёзы сами собой покатилась из глаз. Романов прижался губами к кисти замотанной бинтами. Из-под них виднелась обожжённая кожа. Он легонько касался губами пальцев.       — Прости, прости, прости я не смог это предотвратить. — осторожно прижимая руку к щеке, смазывая мокрые дорожки слёз — Прости меня, я-я люблю тебя. Ты мне нужен.       Не в силах держать все накопленные чувства, столица изливает свою душу. Рассказывает обо всём. О том, как ему в первый раз рассказали о существовании Миши, о том, как они встретились, и как он был расстроен из-за той дурацкой коробки. О том, как старался учиться и понравиться ему, как наконец-то начал понимать, что за чувства он испытывает к своему учителю. И о том, как ему сказали, что было принято решение отступить и сжечь Москву. На этом моменте Саша остановился, ему было сложно всё это осознавать, но сказать это ещё сложнее. Особенно видя, как Московский пострадал, от этого слёзы полились ещё сильнее.       Хотелось просто закрыть глаза и оказаться в прошлом, когда не было этой чёртовой войны с Наполеоном. Хотелось сказать всё это не Мише, что был без сознания, а Мише, что, возможно, обнял бы его и сказал, что тоже любит его. Возможно попросил бы подождать, пока Саша не вырастет, но этого мы, к сожалению, не узнаем.

***

      — Представляете, Михаил Юрьевич, они так громко говорили. Я слышал каждое, чёртово, слово. — сидя на полу рядом с кроватью, положив голову на её край — Эхх, возможно они правы, и Вы действительно лучше выполняли функцию столицы.       Саша поднял усталый взгляд на окно, там можно было разглядеть синичку, сидевшую на ветке большого дерева. Серые тучи, что заволокли бескрайнее небо.       — Прошу меня простить. — Романов встаёт с пола, направляя китель — Собрание совсем скоро, а мне нужно подготовиться. Пожалуйста, поправляйтесь скорее.       Александр осторожно поцеловал Мишу в лоб. Это стало привычкой, каждый раз, уходя из покоев любимого, он быстро касался бледной кожи, передавая этим свою положительную энергию. Да, звучит странно, но Саша был твёрдо уверен, если он будет делиться частью своей энергии каждый день, то и процесс восстановления пойдёт быстрее.       Выходя из покоев, Романов ещё раз взглянул на перины «Я обещаю, такое больше не повторится. Я не покажу им слабости!» твёрдо сказал сам себе столица.

***

      — Нет, ну это просто неуважение! — стучал кулаком по столу Пьер.       — Прошу, держи себя с руках. — укоризненно посмотрел Уильям — Ты сейчас не в том положении, чтобы возмущаться.       — Что этот сопляк о себе вообще возомнил? Посмешище он, а не столица — не унимался Париж, не обращая внимания на возмущения.       — Пьер!       — Смотреть на него тошно. Вроде был симпатичным юнцом, а сейчас. Представляю, каким он станет через лет 50 — Париж не стеснялся открыто критиковать внешность Романова.       — С чего вдруг такие домыслы? — Вэйно, что до этого безразлично смотрел в окно, резко поменялся, услышав такую критику в сторону прекрасного Сашеньки.       Столица честно не хотел опаздывать, но по воле случая забыл какие-то бумаги в другой части Зимнего Дворца. Подходя к двери, где шумно шло какое-то обсуждение. Прислушавшись, Саша понял : «они говорят обо мне». Он начал слушать с момента криков Уильяма на представителя Франции — Париж.       — Ха, а ты не заметил, правители с европейскими корнями, попадая в Россию начинают жутко толстеть — уверенно сказал, указывая на портрет Екатерины Алексеевны.       — Это не имеет значения, это не относится к воплощениям — вальяжно откинулся на кресло Хельсинки.       — Ну-ну, по нему уже сейчас всё видно — Пьер многозначительно развёл руками.       Александр привык выслушивать критику в свой адрес. От отца или учителя, это воспринималось как простое учение. Его ругали за плохие манеры, за какие-то проступки в учёбе, но никогда не упрекали за внешность. Наоборот говорили, что он прекрасен. Пётр Алексеевич называл его «мой парадиз». А сейчас он слышит одни из самых ужасных слов, что ломают важную вещь внутри Сашеньки.       Санкт-Петербург до скрипа сжал зубы, не давая проявиться хоть каким-то чувствам. Глубокий вдох через нос и плавный выдох ртом помогают немного успокоиться. «Сейчас главное — это дела Империи, эмоции нужно запереть на замок и скрыть глубоко внутри. Терпи. Терпи. Терпи!»       Заправив упавшую на лоб прядку волос за ухо, Александр ещё раз глубоко вдыхает. И наконец распахивает дверь, входя в столь ненавистное помещение. Все тут же замолкают, а Пьер побледнел. Осознавая, что Романов мог слышать его монолог.

***

      Стоя в одной ночной рубашке перед зеркалом, Саша высматривал и подмечал каждый свой недостаток. Стройные когда-то ноги, казались сейчас ужасно толстыми и кривыми. Идеальная фарфоровая кожа сейчас была не такой идеальной, как раньше. Маленькие прыщики, что появились на бледном лице, словно каждую секунду становились всё краснее и больше. Тазовые косточки и ключицы остро выпирали, но Саша видел лишь заплывшее жиром тело. Прекрасные волнистые каштановые волосы, милое обрамленное лицо сейчас больше походили на непонятное нечто. А как только Саша немного расслабился в области живота появились маленькие складки. Нет не жира, а кожи, но Романова тут же охватил ещё больший ужас.       Звон стекла разрушает тишину комнаты. Романов смотрит на осколки зеркала разлетевшиеся по полу, на подсвечник отлетевший в сторону от удара об стекло. В кусочках стекла отражалась луна, что решила резко выглянуть из-за туч. Сашенька осел на холодный пол, слёзы ручьём полились из глаз. Он не чувствовал жгучей боли от стекла вонзившегося в его ноги, сейчас он чувствовал лишь сжигающую ненависть к себе. «Почему я такой урод? Хах, теперь понятно почему Михаил Юрьевич на меня так смотрел. Он видел все недостатки, ВСЕ!» Эти мысли съедали его душу и врезались в неё, заполняя ненавистью к себе.　       Саша проснулся на полу в окружении всё тех же осколков. Попытка подняться на ноги не увенчались успехом, ноги саднило, кровь засохла, и от этого было ещё больнее пошевелиться. Сжав зубы, Романов медленно побрёл в сторону уборной. Вытащив кусочки зеркала, обработав раны одеколоном, он быстро замотал ступни бинтом.

***

      — Александр Петрович, к вам посетитель — стучал и тут же, открывая дверь, в проём которой проснулась голова слуги.       — Пусть войдёт. — сухо бросает столица, не отрываясь от написания очередного постановления.       В уже полностью открытую дверь входит Вэйно. По-хозяйски подходя к столу Александра, облокачивался на стол и нависал над его владельцем.       — Тебя не было на завтраке.       — У меня много работы, если вы хотите поговорить то сейчас не лучшее время — Санкт-Петербург не поднимает взгляда, дабы снова не видеть этот ужасающий лёд.       — Я просто беспокоюсь за тебя — Хельсинки потянул руку, касаясь фарфоровой кожи, нежно оглаживает её.       Такое действие вызвало у Саши бурю разных эмоций. Он отупело смотрит на бумагу, не осознавая происходящего. Спустя несколько секунд отстраняется, не понимающе смотря на Вэйно. Тот, как ни в чём не бывало обходит стол, подходя вплотную к Романову. Питер лишь сильнее вжимается в кресло от таких наглых действий.       — Я в полном порядке, если это в-всё, прошу вас покинуть мой кабинет — дрожащим голосом и рукой он указал на дверь.       — Как я могу не беспокоиться о тебе — Гельсинфоргс наклонился к ушку Александра, точно шепча, — Ты так изменился с последней нашей встречи. И я так давно хотел сказать о своих чувствах.       — Прошу вас, отойдите от меня — Саша упёрся руками в чужую грудь, стараясь оттолкнуть.       — Нет, звёздочка моя русская, я так давно об этом мечтал — Вэйно грубо схватил Романова за волосы, притягивая и сливая их губы в поцелуе. Хельсинки целовал грубо старался проникнуть в желанный ротик, но плотно сжатые зубы препятствовали. Он прикусывал чужую губу и показывал её, играясь, пока Питер пытался выбраться из крепкой хватки — Кашу нужно кушать, чтоб силы были.       — Отпусти меня! — он колотил по груди, наступал на ноги, крутил головой в попытке увернуться от чужих неприятных губ. Но, видимо, действительно, нужно хоть немного кушать.       Шаловливая рука Гельсинфоргса скользит по извивающемуся телу. Он старается насладиться каждым прикосновением к так давно желанному телу. Хотелось потрогать везде, покрыть мокрыми развратными поцелуями всего Сашеньку, хотелось присвоить себе пометить. Сделать так, чтобы Сашенька принадлежал только ему. И чтобы все об этом знали.       Чужие руки оглаживают изгиб худых бёдер, после проникают в область паха, с досадой не обнаружив там признаков возбуждения.       — Я что же тебе противен, солнышко? — Вэйно отрывается от губ, которые начали кровоточить.       — Помог…       — А вот этого не стоит делать. Я же не хочу тебе зла, прелесть моя. — грубо закрывая рот рукой, он сцеловывает дорожки слёз — Я хочу, чтобы ты был счастлив со мной.       Заменив свою руку губами, что в прямом смысле всасывания из Саши кровь. Хельсинки стал быстро растягивать манжеты на своей рубашке и закатывать их. После переключился на фрак Питера, что продолжал попытки выбраться или посильнее ударить.       — Звёздочка моя, не вынуждай меня — вновь отстраняясь, дабы расстегнуть несколько верхних пуговиц своего одеяния.       — На помо… — сильная рука снова зажимает рот и придавливает голову к креслу, не давая пошевелиться головой.       — Знай, я не хотел, чтобы всё происходило так. Но ты меня вынуждаешь — Гельсинфоргс снимает с себя ремень…