убитых словом добивают молчанием

Казуха открыл глаза и шумно втянул носом воздух. Одежда липла к мокрой от пота спине, волосы тонкими прядями тянулись по лицу, а сердце заходилось погребальным набатом — сегодня во сне море снова заполнило лёгкие ледяной водой и оглушило тонким, острым криком одиноких птиц в сером небе. Во сне Казуха смог сделать вдох полной грудью, как, наверное, мог когда-то вживую — целых пять, может, шесть лет назад. Теперь же, лёжа на кровати, он дышал отрывисто, резко, жадно. Тёплый весенний воздух тянулся по полу. В темноте комнаты не видно ничего, кроме очертания кровати и размытого квадрата окна, в котором, так идеально вписавшись, словно забытая кем-то, виднелась кукольная фигура. Часы в коридоре пробили трижды. — Пора бы уже привыкнуть спать в моём присутствии. — скрипел старыми шарнирами голос; Скарамучча откашлялся. Казуха надавил ладонями на глаза, приподнялся на кровати; подушка, тоже влажная, упиралась в спину, одеяло сбилось в ногах. От сонливости кружилась голова, мысли казались тяжёлыми, стылыми, неразборчивыми. — Стоит ночному кошмару проползти в мою комнату, и я просыпаюсь. Это естественно. Скарамучча держал в левой руке книгу, лениво листал страницы — тонкий переплёт, шелест рисовой бумаги, запах ещё свежих чернил. Они постоянно ругались из-за этого: Казуха писал стихи, а Скарамучча таскал их со стола и зачастую читал ещё сырыми... ...и без конца говорил, что это худший сборник поэзии за всю историю тейватской письменности. — Я не ночной кошмар, золотце, я вполне осязаем. — Скарамучча смеялся; лающий смех свистел в ночном воздухе. — Я твой личный демон, если угодно. Вечный незакрытый гештальт. Он тихо соскользнул с подоконника, но, словно зловещая тень, так и остался в паре сантиметров от пола; казалось и сама тьма встречала его с отвращением. Скарамучча положил книгу обратно на стол и приблизился к кровати; прогнулся под тяжестью тела матрас. — Не самое удачное время, чтобы разводить дискуссии. — Казуха подтянул одеяло к груди. — Дай поспать. С тех пор, как Скарамучча решил, что преследовать потомка Каэдэхара — весело, Казуха ни разу не спал спокойно. Скрип половиц заменял кукле дыхание, вместо сердцебиения скрипели пронзительным лязгом шарниры. Он постоянно был где-то здесь, невесомой поступью шёл по следам,забирался в комнату, запускал руки под одежду и прикусывал кожу. Он выкладывал вздохи, смахивал пальцами мысли, сцеловывал с висков сновидения и был абсолютно невыносим. Казуха чувствовал: Скарамучча ждёт смерти. Вот только не до конца понимал, чьей именно. От него нельзя было избавиться, его нельзя было прогнать, он умудрялся выводить из себя каждого матроса на Алькоре, и в итоге Казухе пришлось покинуть команду. Воистину отмечен проклятым знаком клан Каэдэхара, вот только Казуха был уверен — до этих пор знаки не расцветали синяками на шее не были причиной полуночных посиделок за письменным столом, и горы смятой бумаги не предвещали насмешек. — Что тебе снилось? — Скарамучча лёг на спину поперёк кровати, положил голову на ноги Казухе, а руки сложил на груди как покойник. Несмотря на то, что после очередного странного сна Казуха всё ещё дрожал в леденящие ознобе, воспоминания об увиденном быстро растворялись, а вместо них — сжатые спазмом лёгкие, саднящее горло и прилипшая к телу одежда. — Не помню. — отмахнулся он. — Я мог бы спросить, снился ли я тебе, — Скарамучча говорил вкрадчиво, вытянув вверх руку и цепляя пальцами воздух. — но это слишком предсказуемо. Ведь мы оба знаем, что снился. Сколько кошмаров! Ха! А сколько непрошеных мыслей, и страхов, и параноидальных заскоков! — Не в этот раз. — пытался выдавить Казуха. В его воспоминаниях лишь море — холодный пролив у берегов Снежной; кобальтовая вода, в которой расстаяли все, до последней, льдины. Скарамучча то ли не обращал внимания, то ли предпочитал делать вид, что не слышит. — Пожевать бы тебе успокоительных травок. — продолжал он. — Вы, люди, слишком впечатлительные. И постоянно ищете смысл в нелепостях. Вот только имей в виду, — он вдруг повернулся и протянутую руку положил Казухе на лоб. — я не в твоей голове, Каэдэхара, я куда ближе. Казуха дёрнул головой и снова попытался зарыться в одеяле. — Уходи, ты мне ещё днём надоел. Скарамучча ничего не говорил в ответ. Смотрел то в потолок, то снова бросал на Казуху короткие и ничего не выражающие взгляды. — То стихотворение, — сказал он, когда часы пробили половину четвёртого. — «Горная тропка укрыта листами цвета огня...» Оно неплохое. В том случае, если ты его закончишь, конечно. Казуха уже сотню раз слышал критику от Скарамуччи, и всякий раз казалось, что он уже привык. И всё это ничего не значит, и его «гештальт» просто пытается испортить настроение, и вообще эти замысловатые шарниры у него в горле просто не способны произносить приятных вещей. И потому услышать нечто не злобное было так удивительно. Казуха почувствовал неладное. — Вообще-то оно закончено. — сказал он. — А вот и нет. — Скарамучча приподнялся на локтях. — Последнюю строчку я зачеркнул. Он снова сел и принялся выжидательно сверлить Казуху взглядом, подначивая того на очередную полуночную ссору. Казуха вздохнул. — Это неважно. Я её запомнил. ,— Нет. Утром ты её уже не вспомнишь. Скарамучча снова прикоснулся ладонью ко лбу, подался чуть ближе. В следующую секунду он уже жался к губам, мимолётно и легко скользил по ним языком и больно цеплялся зубами за щёку. Это даже не было похоже на поцелуй. Казуха, замерший, не отвечал, а Скарамучча смеялся и прижимался так тесно, что жар его тела, слишком сильный для человека, слишком странный для злобной твари, которой он являлся на самом деле, ощущался даже через одеяло. Скарамучча отстранился, и Казуха почувствовал, как его, лишённого тепла, пробрал озноб. — Ждёшь приглашения в постель? — он облизнул губы. — У тебя своя есть, туда и иди. Скарамучча пожал плечами, поднялся с кровати и совершенно послушно выскользнул в коридор. Казуха так и не услышал удаляющихся шагов. Он ещё долго ворочался и ближе к рассвету наконец заснул. Ему виделся теперь другой сон: смутно знакомый город — узорные крыши домов, яркая зелень, щербатые мостовые — город, сошедший с ума и объятый пламенем. В небе, налитом карминовым цветом, гигантской глыбой возвышалось механическое божество. Оно заходилось неприятным электрическим смехом и тянуло к Казухе руки.