убитых словом добивают молчанием

Зима застала путников в окрестностях Мондштада. На улице сделалось холодно, дымно. Розовел на деревьях иней, нависало над головой бледно-изумрудно небо, тяжелели над крышами домов шапки сероватого дыма из труб. День уже приближался к концу; вечерний холод еще сильнее стискивал недвижимый воздух, и быстро гасла кровавая заря. Казуха держал ладони у тлеющего костра и жался к Скарамучче. Тот был не против. Вспоминая, каким невыносимым становится Казуха во время простуды, он тоже старался держаться ближе. Хотя не то чтобы его тело способно было согревать. Пожалуй, завтра стоило поискать ночлега если не в самом Мондштаде, то хоть бы у сердобольных деревенских в Спрингвейле. Со стороны реки подул сырой промозглый ветер, и еле горящее пламя беспокойно затрепыхалось. Темнело быстро и рано. Ещё неделю назад в этот же час было светло, багровело на горизонте заходящее солнце, слышался беспокойный писк зябликов, шуршали в пожухлой листве голуби, и кое-где в высокой траве попадались пушистые лисы. Теперь же было темно. Пустынно. Тихо. Если бы из черноты вчера вдруг показались безмолвные волки, Скарамучча не удивился бы. Казуха, не говоря ни слова, придвинулся ещё ближе. Он прятал ладони в складках хаори, а лицом бесстыдно утыкался в едва тёплую шею Скарамуччи. Его ледяной кончик носа коснулся ключицы, а дыхание — в последние дни его стало видно и, всякий раз, когда Казуха открывал рот, оттуда вырывались полупрозрачные клубочки пара — пробралось под одежду. Скарамучча вытянул руку, приобнимая Казуху за талию и позволил подсесть ещё ближе, так что расстояние между ними совсем испарилось. — Выжил после Мусо но Хитотати, но подохнешь от холода. — Скарамучча хмыкнул. — Самому-то не смешно? — Мне совсем не холодно. — упрямо отозвался Казуха, и дрожащий голос выдавал его ложь. — Тогда хватит использовать меня как грелку. Казуха потёрся носом о шею. — Ещё немного. — он просунул руки под одежду, и Скарамучча почувствовал, как замёрзшие пальцы скользнули вниз по рёбрам. Так вот, что значило на самом деле «словно в прорубь окунули». Скарамучча понимал, в какую сторону тянул его Казуха, но поддаваться не собирался. В прошлый раз, когда его путник жаловался на холод, всё закончилось странным, неловким и совершенно спонтанным сексом на пыльном полу заброшенной хижины. Всё закончилось тем, что Скарамучча обрёл имя, к которому никак не мог привыкнуть. — Расскажи мне про зиму в Снежной. — попросил Казуха тихо. — Там ведь наверняка холоднее. — Намного. — вздохнул Скарамучча; он не любил зимы и не верил тому, кто говорил, что любит. В Снежной зима была постоянно, даже летом. Земля там настолько промёрзла, что рыть её было бы бессмысленно для любых нужд. Люди ходили с суровыми лицами, потому что никогда не чувствовали на себе тёплого солнца. А провалиться под лёд на реке — это было что-то вроде традиции, наверное. Унылое местечко. — Там есть снег. Нигде больше я не видел столько снега. — начал он. — Та изморозь на дороге, которую мы видели утром — совершенно ничто по сравнению со снежными шапками, покрывающими дома в Снежной. Ещё там очень скользко. На небе серо, а на земле так пронзительно холодно, что люди отогреваются только бегом да водкой. Казуха, услышав это, хихикнул. Его тихий смех опалил жаром шею Скарамуччи. — Надо прихватить с собой пару бутылок мондштадского вина. Обязательно заглянем в город завтра. — Для чего? Я не пьянею вовсе, а тебя развязывает после пары глотков. Так не интересно. Скарамучча, поддавшись какому-то совершенно неведомому для него упоительному чувству, принялся аккуратно гладить Казуху по голове. Он путался пальцами в волосах, едва уловимо касался губами макушку и думал о том, пойдёт ли его спутнику одна из тех громоздких меховых шапок, которые носят в Снежной? Рано или поздно путешествие заведёт их и туда тоже, так что, наверное, следовало быть готовыми. Казуху клонило в сон. Он положил голову Скарамучче на плечо, обеими руками, словно ребёнок, сильнее обнял за талию и говорил теперь сонно, тягуче. — За тем, что это весело. И ты меньше ворчишь, когда мы целуемся. — он касался губами кожи чуть выше ключицы, и получалось это больше случайно, чем из действительного желания подразнить. Скарамучча знал это наверняка, ведь иначе Казуха не ограничился бы касаниями. Иногда, в пьяном забытьи он делал это не только губами, но и языком тоже — оставлял широкие и влажны полосы на теле, из-за чего становилось жарко в странной смеси брезгливого и приятного. Скарамучча поморщился, но ничего против не возразил. — Смысл ворчать на тебя, если ты всё равно уже пьяный? — Действительно. Казуха чуть заворочался, устраиваясь удобнее. Кончиком носа он снова мазнул по шее, но тот уже не был холодным. Да и сам Казуха перестал трястись. Вероятно, он согрелся. И всё же Скарамучча помнил о том, каким коварным бывает сон на холоде. Он, имевший мало представления о человеческом теле, не сразу понял это, но однажды пара человек в его подчинении просто не проснулись с восходом солнца. Скарамучча закрыл глаза, прогоняя наваждение и попытался дышать в такт Казухе — медленно, глубоко, спокойно. — Я поцелую тебя утром, если проснёшься. — пообещал он. — Твоё «если» ... — Казуха протяжно зевнул. — …очень настораживает. — Спать на холоде чревато. В Снежной я иногда такое видел. — Здесь не так холодно, как в Снежной. Да и костёр горит. Скарамучча усмехнулся. — Тогда я поцелую тебя даже если не проснёшься. В Снежной принято целовать покойников в лоб. Казуха на это уже не ответил. Он, совершенно обессилевший, тихо посапывал, провалившись в сон. Дыхание его было ровным, тёплым. Да и сам он скорее походил на живого, чем на мёртвого. Скарамучча сказал себе, что ему нет дела, но, дотянувшиь до сухих веток, подбросил их в костёр. Если Казуха собирался использовать Скарамуччу как подушку всю ночь — пожалуйста. До утра ещё достаточно времени, чтобы придумать, как за это отыграться. Скарамучча стиснул руки, держа Казуху крепче, и опустил голову, уперевшись подбородком в светлую макушку. Он снова подумал о Снежной: бурные ночи там были полны холода и мрака. Леса кричали не переставая; в полях бешено носились столбы снежной колючей пыли, то покрывая, то опять обнажая замерзшую землю. Иногда на минуту выглядывала луна, и вода в озёрах, покрытая толстым льдом, блестела медью. Днём было не так уныло. Пахло печной гарью и теплым ржаным хлебом, который выпекали в домах по утрам. Приходили и отходили гружёные повозки. Их составляли и разбирали, гремели, тащили, скрипели. На все лады заливались рожки сторожей у дворца Царицы, сменяя караул, а люди как-то оживали. То здесь, то там можно было найти гряды тяжёлых саней, отпечатывались на снегу следы ботинок и колёс. Визжали дети, зарываясь в сугробах; гудели суровыми голосами взрослые. Жизнь в Снежной была бурной, суетной, торопливой — приходилось же как-то согреваться. Наверное, Казуха бы углядел в этом что-то особенно поэтичное. Но, прежде чем тащить его туда, следовало обзавестись тёплой одеждой.