winnable game

Скарамучча. Есть моменты в человеческих жизнях, слишком ужасные, чтобы вспоминать о них за ужином или к слову рассказывать во время дружеской посиделки. И речь сейчас не об общечеловеческих историях, тёмных и трагичных, как например лондонская чума или Варфоломеевская ночь. Нет, это истории личные, захватывающие только одну чью-то судьбу. Обыкновенно человеку стоит избегать таких тем, чтобы в глазах окружающих не показаться странным или, того хуже, не испугать их или не испачкать в тёмных пятнах своего прошлого. Скарамучча старался придерживаться этого правила. Он точно знал, что жизнь его, особенно за минувший год наполнилась такими историями, рассказывать о которых он не рискнул бы даже собственной матери. И всё же это были лишь истории, лишь гадкое и грязное прошлое, которым Скарамучча не гордился. Он старался не смотреть назад и всеми силами пытался сделать своё настоящее если не счастливым, то, как минимум, менее мрачным и тёмным. Первый курс университета он закончил, что удивительно было даже для него самого, без долгов и плохих оценок, а значит сохранил при себе крошечные стипендиальные деньги. Работу в чайном доме он сменил на бар, что находился недалеко от университета. Работа там была сложная, напряжённая, даже нервная — частенько приходилось заступать в ночные смены и выпроваживать за дверь разбушевавшихся пьянчуг, но, по крайней мере, платили за это достойно. С продажей картин никак не складывалось. Для одной — то был исполненный в мрачных тонах натюрморт с гранатами - мама нашла покупательницу. И Скарамучча, пожалуй, был прав в своих мыслях, когда решил, что та преклонных лет дама купила картину только из сострадания к неудавшемуся художнику. Рисовал Скарамучча мало — не было времени. А если и находилось, то сложно было из необходимости написать что-то хоть немного радостное и способное понравиться потенциальным покупателям. Рисовать на заказ Скарамучче было гадко: никакой души, никакой мысли, никакой, пусть даже черствой и затравленной эмоции не мог он из себя выдавить. А уж общаться с людьми, которых он через слово мысленно называл дураками и мямлями, было прямо таки противно. Мама, конечно, предлагала ему продать картины, нарисованные уже давно, но отчего-то Скарамучча не готов был с ними расстаться. В конце концов, пока ему хватало на аренду квартиры, других денег он и не желал. В жизни Скарамуччи бывали дни, когда он ужинал чашкой чая и булочкой, купленой в одной пекарни после восьми, потому что тогда уже было со скидкой. Бывало и так, что он с отвращением грыз шоколад, подаренный на день святого валентина одной сумасшедшей девицей с больной улыбкой. Просто потому, что есть больше было нечего. Тем не менее, он всегда находил деньги, чтобы покупать своей кошке правильный корм и наполнитель для лотка. И, пока Тоши ни в чём не нуждалась, Скарамучча убеждал себя, что ему тоже ничего больше не нужно. Трудно было сказать, что жизнь в одночасье стала суровой. Если вспомнить (чем Скарамучча очень не любил заниматься), она была такой ещё с начальной школы. Просто ему, наверное, не хватало мозгов, чтобы это заметить. Теперь же, оставшись с жизнью один на один, Скарамучча только на это и обращал внимание. Он упорно сносил сносил все лишения, ни к кому не обращался за помощью, и ни с кем более не пытался сблизиться. Даже Итер от него в итоге сбежал, но, в целом, и правильно сделал. Только усмешки однокурсников, оскорблённое самолюбие, отвращение ко всему живому, горечь и упадок духа преследовали Скарамуччу в последнее время и никак не желали оставить его в покое. Он, правда, научился проглатывать всё это, а ещё узнал, что только это одно и приходится глотать. В ту пору жизни, когда человеку в особенности нужна гордость, потому что ему нужна любовь, Скарамучча чувствовал себя осмеянным и брошенным. Чудное и ужасное испытание свалилось тогда на его плечи. То было горнило, в которое судьба иногда бросает человека, когда хочет сделать из него негодяя или полубога. Закономерно или нет, но к концу лета, когда ждать и надеться не было уже никакого смысла, когда зажили последние порезы на ногах, а подушка по утрам перестала быть мокрой от слёз, Скарамучча обнаружил себя не гордым, но горделивым. Не любящим, а ненавидящим. И жить как будто бы стало немного проще. К этому времени он уже перенёс самое худшее; теперь же узкое ущелье немного расширилось перед ним. При помощи упорства и труда, которые заменяли ему праздные размышления и волнения, Скарамучча нашёл новые способы заработать. Он сумел втереться в доверие к преподавателям на своей кафедре, и те стали рекомендовать его как человека, способного перевести статьи из научных журналов или написать отзыв на иностранные методички. Денег за это Скарамучча получал мало, и всё же достаточно, чтобы с каждого такого заработка покупать для Тоши новую игрушку (которую она очень быстро разрывала когтями и теряла интерес), а для самого себя — чашку кофе и возможность выпить её в тишине на старом каменистом пляже. Скарамучче понадобилось всё лето, чтобы дойти до такого цветущего положения. В тяжёлые дни, в течение которых приходилось то пробираться, то карабкаться, он не изменил себе ни разу. Он выносил все лишения и делал всё, кроме долгов. Он мог с гордостью сказать, что никогда не был должен никому ни одной йены. Понимая, что крайности сходятся и что без предосторожностей материальная нужда может привести к душевной низости, Скарамучча почти ревниво оберегал остатки своего достоинства. Какой-нибудь поступок, на который раньше он посмотрел бы снисходительно, теперь казался ему пошлым.Возвышая себя над нуждой, Скарамучча горделиво выпрямлялся. Он настолько натренировал себя, что сделался даже злым. По-другому, как ему казалось, выжить было невозможно. Теперь всё представлялось Скарамучче почти нормальным. Пусть он и не мог строить планов на будущее, но по крайней мере был уверен, что следующий день не встретит в забытьи, разрывая ногами едва заживающие бёдра. Пожалуй именно из-за этой уверенности, он и столкнулся в итоге с тем потрясением, которое уже ожидало его и даже искало встречи. Тот день, о котором пойдёт речь, выдался жарким с раннего утра. В квартире было душно, как в сэнто, от солнца не спасали даже плотно задёрнутые шторы. Скарамучча проснулся измученным. Он спал нагой, неприкрытый ничем, но всё равно чувствовал омерзение от того, что к спине прилипала измятая простынь, а ко лбу — волосы. Чуть поведя плечами, он сначала зажмурился, а потом открыл глаза, поморщился, и ладонью смахнул с лица волосы. Нехотя Скарамучча выпрямил спину, сел на кровати. Ещё до того. как окончательно проснуться, он слышал странное жужжание и мягкий стук, которые не давали ему покоя. Теперь он увидел, что Тоши загнала в угол какую-то жирную муху и били её лапкой, припечатывая к земле каждый раз, как муха пыталась взлететь. — Можешь убить. — Скарамучча зевнул, обращаясь к кошке. — Только не смей жрать. Тоши, если услышала эти слова, совершенно не обратила на них внимания, даже ухом не повела. Скарамучча понаблюдал за ней с минуту, а потом, вздохнув, отвернулся. Ему нечего было делать до самого вечера: занятия в университете начинались лишь через две недели, смена в баре — только в девять вечера. Никакой дополнительной работы, вроде переводов и написания статей у Скарамуччи тоже не было, и это безделье вгоняло его в уныние. Каждый раз, когда он не был занят, он начинал слишком много думать, и это ему не нравилось. Иногда Скарамучча даже проводил целые часы, прибирая в доме или перекладывая краски в коробке, лишь бы не отвлекаться на размышления. Так он разрешал свои проблемы: как можно меньше труда умственного (только если за это ему не платили) и как можно больше труда физического. Скарамучча не замечал, что такая жизнь приводила лишь к тому, что он избегал проблем; что он добился лишь автоматичности собственных действий и никак не мог остановиться, чтобы посмотреть на них со стороны. Скарамучча поднялся с кровати и подошёл к окну. Он заглянул за штору и тут же прищурился из-за яркого света. Несмотря на то, что было утро, знойный туман уже скрывал горизонт. Нигде не было видно ни одной человеческой фигуры. ни одно дуновение воздуха не шевелило листья деревьев и не освежало поникшие цветы на клумбах. Лишь насекомые жужжали в траве. Скарамучча с минуту смотрел на этот утомительный, однообразный вид, а потом отошёл от окна. Перед глазами мерцали тёмные пятна, и Скарамучча потёр их пальцами. Он вздохнул и по привычке обратился к Тоши: — Я слишком хорошо тебя кормлю. — сказал он. — А ты всё равно отдаёшь предпочтение мухам. Может, без завтрака сегодня? Разумеется, кошка не поняла его слов и, более того, даже не обратила на них никакого внимания. Закончив играть, она деловито вылизывала свои лапы. Скарамучча вздохнул и отправился на кухню, чтобы положить в кошачью миску немного еды. Пока Тоши завтракала, Скарамучча по обыкновению, умылся, почистил зубы и не без труда расчесал отросшие волосы. Год назад они были чуть ниже плеч, теперь же доставали до низа лопаток. Пожалуй, стоило ухаживать за ними лучше, но у Скарамуччи на это не было ни времени, ни средств. Всё, что он делал, - собирал волосы в высокий хвост и каждый раз, когда не получалось расчесать их с первого раза, ругался сам с собой и грозился обрезать. Останавливало лишь то, что в парикмахерской пришлось бы смотреть на себя в зеркало какое-то время, а Скарамучче это не нравилось. В последние дни он едва узнавал своё лицо и был уверен, что с отражения на него каждый раз смотрит совершенно другой человек. Такие мысли приводили Скарамуччу в волнение, а волнения в свою очередь порождали дереализацию и видения. Таким образом, до тех пор, пока с отросшими волосами удавалось мириться, Скарамучча решал лишний раз их не трогать. Из-за того, что до вечера заняться было особо нечем, Скарамучча всё делал медленно: и готовил завтрак, состоящий из куска хлеба с маслом и чашки крепкого чая; и мыл посуду, даже просто двигался. Жара тоже способствовала неторопливости и лености, а ещё она же стала причиной тому, что ближе к обеду Скарамучча набрал целую ванну прохладной воды и сидел там, наблюдая, как беспокойно ходит вокруг него Тоши. — Боишься, что я утону, и некому будет тебя кормить? — он едва-едва улыбался. — Можешь отгрызть мне лицо, если хочешь. Мне к тому времени будет уже всё равно. К вечеру, наконец, появились дела. Солнце стало клониться к закату и жара спала. Скарамучча наскоро оделся, снова собрал волосы в тугой хвост, пересчитал деньги, беспорядочно разбросанные по дну сумки, — там оказалось почти две тысячи йен — и отправился на работу. Бар, который пришёл на смену чайному дому, Скарамучча нашел случайно. Это было ещё в начале зимы, когда он, ещё не умевший полностью абстрагироваться от преследующих его мыслей, бежал от них торопливыми шагами по незнакомым обледенелым улицам. Накануне шёл мокрый снег, и в тот вечер дороги были скользкие, неустойчивые, и совершенно обманчивые. Когда казалось, что вот-вот ступишь на сухой асфальт, земля под ногами вдруг превращалась в гладкое стекло. Скарамучча и не обратил бы внимания на этот бар со странным, но очень ироничным для ситуации названием «Фатум», если бы не поскользнулся в паре метров от входа. В тот день он, отряхивая коленки джинсов от грязи и снега, краем глаза заметил на блестящем стекле объявление о поиске бармена. Тогда Скарамучча прошёл мимо, но всего парой месяцев спустя оказавшись в том же районе, был крайне рад увидеть, что объявление по-прежнему висело на стекле. В баре всегда было прохладно и полутемно. Пахло джином и коньяком — терпкий запах, напоминающий аромат можжевельника и хлеба. Потолок был низковатый. В самом центре с него свисала деревянная модель какого-то парусника. Стена за барной стойкой была полностью заставлена стеклянными полками с разноцветной подсветкой, мягкий свет отбрасывал красные блики на бутылки, которые там стояли, превращая дешёвое горькое пойло хотя бы на вид во что-то более дорогое и статусное. Столиков здесь было немного, и все они были ровно выстроенны вдоль стен. У каждого горел пыльный желтоватый бра, но света от них было так мало, что, даже сидев за одним столом, собеседники едва ли друг друга видели. Сначала Скарамучча принял это место за бордель — темно, почти интимно, и сотрудники ходят в закрывающих глаза масках. К концу уже первой рабочей недели он, правда, догадался, что атмосфера инкогнито создавалась здесь не ради придурков, лапающих официантов за задницы, а для гостей, посещающих бар после полуночи. Скарамучча никогда не пытался выяснить, что именно происходило в это время — он лишь видел людей, каждый раз разных, которые занимали приватную комнату и первые минут сорок довольствовались лишь одной бутылкой коньяка баснословной суммы. Потом они либо уходили, либо просили принести ещё. И от этого их поведения, наверное, зависело то, преуспели ли они в своём деле или нет. Скарамучча только стоил предположения, но никогда ни о чём не спрашивал. Во-первых, не так уж и долго он здесь работал, чтобы делиться с ним секретами. Во-вторых, ему не то чтобы было интересно. Единственное, что он знал наверняка, — за ночные смены всегда хорошо платили. Сегодня как раз была одна из таких смен. Скарамучча шёл пешком и старался занимать свою голову мыслями земными, насущными. Так, например, он думал, что половину завтрашнего дня будет отсыпаться после работы, но потом ему следует сходить в магазин и купить хоть немного продуктов и кошачьей еды. Быть может, он даже займёт себя готовкой на пару часов и поужинает чем-то горячим и сытным. Днём позже он снова будет занят работой в баре, правда теперь не в ночную смену. Об этом можно было не думать слишком много. Ещё через день у него выходной, и можно, пожалуй, посетить одно место, куда он не заглядывал с самого начала лета. (При мысли об этом месте у Скарамуччи неприятно кольнуло в груди, и он поспешил подумать о чём-нибудь ещё). Так занимал он себя планами всю дорогу и только подходя к бару решился на одну неприятную думу. Иногда, несмотря на своё стремление этого не делать, Скарамучча всё же обращался мыслями к прошлому. Ему было любопытно узнать, занимает ли оно его так же, как занимало раньше. И, если он чувствовал хотя бы намёк на неприятные ощущения, тут же одёргивал себя. Но он всё же хотел узнать, что содержала в себе его душа: успокоившуюся и умиротворительную ненависть или дёрганную и больную любовь? На поверхности этой души отражалась вся жизнь Скарамуччи — такой, какой она была. Одинокой, размеренной и понятной. А в мутной глубине, где-то на самом илистом дне, таилось воспоминание о чём-то — о ком-то — другом. Погружаясь в тайны своей души, Скарамучча старался не обращаться к этому воспоминанию и нарочно отводил взгляд, делая вид, будто нет там ничего интересного. Но иногда, словно случайно, он прикасался, чтобы узнать — по-прежнему ли это было так больно? В этот раз, наверное, он нырнул слишком глубоко. Скарамучча открыл двери бара и сразу же вдохнул неприятный запах алкоголя, впитавшийся в деревянные доски на полу. Сам он не пил по ряду причин, но горечь царивших в баре ароматов отчего-то ему нравилась. Он осмотрелся: в тот вечер народу в баре было немного. По правую руку, почти у самой барной стойки сидела группа грузных мужчин и, склонив заговорчески головы, разговаривала на языке, который Скарамучча не понимал. У самой стойки, в компании его болтливого и не самого умного сменщика, сидела странного вида завсегдатая этого бара — несмотря на то, что ноги её были открыты почти до самых бёдер, на плечах она всегда таскала меховую накидку. Лицо у дамы было молодое, но выражение на нём такое напыщенное и строгое, что она, пожалуй, выглядела старше, чем была на самом деле. И, наконец, столик с левой стороны тоже был занят. Кто-то сидел там в одиночку, и Скарамучча сперва бросил короткий взгляд на незнакомца. А потом, оторопев и остановившись, посмотрел ещё раз… Моменты, когда дух внутри нас наиболее взволнован, почти неизменно являются моментами, когда внешне это труднее всего заметить. Наши чувства возвышаются над нами; чувства лежат глубже, чем мы можем до них дотянуться. …Скарамучча попытался сделать вдох, но его лёгкие уже полны были воздуха. Тогда он выдохнул, отвёл взгляд и, совершенно уверенный, что не увидел сейчас призрака, направился к барной стойке. — Видишь ли, я очень чётко осознаю себя как личность. — растянутым и надменным тоном, словно пьяная, проговаривала дама с меховой накидкой; возле неё стоял пустой стакан, в котором одиноко и грустно таяли кубики льда. — Я осознаю свои потребности, и точно осознаю их масштаб. Конечно, другие люди — это тоже очень важно, но, если честно, я всегда добиваюсь от них, чего хочу. — И это значит «нет»? — с какой-то тоской в голосе спросил в ответ бармен. — Это значит, «иди к дьяволу». — захохотала дама. — А ещё это значит, что «я слишком дорого стою, чтобы с тобой спать». — она смеялась до тех пор, пока Скарамучча не подошёл к стойке вплотную; посмотрев на него, она закатила глаза. — А вот и злобный гном. — А вот и дура, которая думает, что, набивая себе цену, не становится похожей на старую торгашку. — Скарамучча осклабился, смерил даму взглядом и тут же потерял к ней интерес. До начала его смены было почти сорок минут, но он готов был хоть сейчас отпустить своего сменщика, имя которого он так и не смог запомнить, лишь бы не слышать поблизости пустой болтовни. — Здесь стало слишком неприятно пахнуть. — поморщилась дама, бросила на стойку пару купюр и, цокая каблуками, неторопливо направилась к выходу. — Зря ты так. — помотал головой сменщик. — Поболталась бы тут ещё немного и оставила бы вдвое больше денег. — Пусть катится. Она меня бесит. — Легко так говорить, когда работаешь в ночь. — бармен продолжал канючить и, понимая, что уже можно быть свободным, стал неторопливо пробираться к дальней комнате для персонала. Вдруг он остановился. Скарамучча, в этот момент поправляющий на носу маску — единственную необходимую часть униформы — посмотрел на него с удивлением: — Что? — Там какой-то подозрительный чел. — разумеется, он кивнул в сторону, где сидел одинокий призрак. Скарамучча закатил глаза. Он не хотел об этом говорить, не хотел хоть как-то прикасаться, не хотел даже думать о человеке, сидящем за тем столиком. Он просто собирался стоять за стойкой и не отсвечивать до одиннадцати вечера, когда бар уже не принимал посетителей. Каких-то пару часов! Разве много ему было нужно! — Ты считаешь подозрительными всех, кого видишь впервые? — Если мы говорим об этом месте, то да. Он заявился примерно час назад, всё что-то высматривал, башкой крутил. Заказал только бутылку вина, но, знаешь ли, я даже не видел, чтобы он к ней прикасался! — И что тут странного? Попав в тупик, бармен пожал плечами, и сказал лишь: — Не нравится он мне. Как же в тот момент хотелось ответить: «мне тоже»! Но Скарамучча сдержался. Он прикусил язык, прошёл за барную стойку и начал с того, что принялся до блеска протирать стол. Его сменщик ушёл в комнату для персонала, и вечер обещал быть спокойным и тихим, как только растворится само собой одно недоразумение. Разумеется, Скарамучча узнал в одиноком посетителе Казуху. Даже несмотря на приглушённый свет и царящую в баре полутьму, давно знакомые светлые волосы светились как бельмо на глазу. Он едва ли изменился, разве что видеть его с бокалом вина было непривычно. Скарамучча с какой-то нервозной яростью бросился в работу и, пусть посетителей почти не было, занимал себя тем, что до блеска протирал чистые стаканы, переставлял местами бутылки на стеклянных полках и всё ходил из угла в угол, выдумывая себе занятия. От давящей грудь злости Скарамучче не хватало воздуха. Он то и дело ловил себя на том, что начинает задыхаться. Тогда он останавливался, делал пару глубоких вдохов и, принимаясь мысленно считать до десяти, возвращался к работе. Скарамучча сгорал от негодования и пытался выдумать какое-нибудь особенно гадкое слово, чтобы бросить его в Казуху, но от скопившейся в горле желчи, ничего не получалось. Тогда он стал думать о том, чтобы бросить стакан ему в голову - и пусть бы за это его самого тут же пинками погнали пинком из бара (не объяснишь же хозяйке в чём дело), оно, пожалуй, того стоило. Работу можно найти и другую, подумаешь! Что бы Скарамучча ни придумывал, он избегал смотреть на Казуху. А потом, когда его взгляд всё же встретился с белёсым затылком (исключительно ради того, чтобы проверить, не ушёл ли), уже не мог оторваться, не мог не смотреть. Он даже дерзнул подумать о том, чтобы подойти, — и эта мысль неожиданно удивила его. Не более получаса назад Скарамучча хотел узнать, вызывает ли воспоминание о прошлом ту же боль, какую вызывало, ещё не будучи прошлым. И вот теперь он с чёткой, почти ужасающей, ясностью понял, что нет. И это осознание заставило Скарамуччу наконец замереть на месте. Он не чувствовал на своём лице слёз, не ощущал улыбки, даже не хмурился — ни одна черта не изменилась в его лице, ни один вздох не сорвался с губ. Скарамучча поправил маску на своих глазах и быстро, не давая себе времени передумать, направился к столику Казухи. Тот сидел скучающе и, подперев голову одной рукой, другой вертел между пальцами бокал, на дне которого плескалось немного вина. Светлые волосы его были распущены, плечи расслаблены, а в глазах не ощущалось ничего, кроме скуки. Когда Скарамучча подсел за столик, Казуха не узнал его сразу. Но он тут же словно бы выпал из оцепенения, принял чуть более собранный вид и немного пьяно, с глупой улыбкой произнёс: — Добрый вечер. Хотите составить мне компанию? Скарамучча ответил не сразу. Сначала он только рассматривал чуть загорелое знакомое лицо, высохшие от солнца ломкие волосы и цветастую рубашку, которая очевидно чуть более насыщенного красного цвета, когда ещё висела на вешалке в магазине. Общий вид у Казухи был какой-то расхлябанный, небрежный немного и — Скарамучче особенно понравилось это возникшее в голове слово — потасканный. Проговорив его про себя дважды, он испытал мрачное удовлетворение, вздохнул, снял с глаз маску и положил её на стол. — Кто бы мог подумать, что пить ты совершенно не умеешь. Казухе понадобилось не больше пары мгновений, чтобы заново разглядеть человека перед собой. Сначала он чуть прищурился, как будто не доверяя собственным глазам, а потом тут же просиял: — Зуши… — выдохнул он из себя весь воздух, как будто только что избавился от тяжёлого груза; он вытянул руки, чтобы коснуться ладоней Скарамуччи, но тот, вздрогнув, отпрянул. — Не трогай меня. — процедил он со всем отвращением, на какое был способен. Его уже почти год никто не называл этим дурацким именем, и даже в университете обращались только по фамилии, так что слышать его сейчас, особенно в этом унизительном сокращении, было гадко. Казуха убрал руки, но, наверное, он был слишком пьян, чтобы различить в знакомом голосе враждебность. — Хорошо. — хихикнул он. — Я очень рад тебя наконец увидеть. Расфокусированным взглядом Казуха смотрел куда-то чуть в сторону от Скарамуччи. Он выглядел немного задумчивым, абсолютно безмятежным, но при этом как будто бы и грустным. Хотелось Скарамучче того или нет, но он был знаком с Казухой слишком хорошо. — Бар закрывается. — вздохнул он. — Вали отсюда. На удивление, получилось произнести эти слова спокойно — без крика, звенящей в голосе ненависти или, что было бы ещё хуже, без слезливой истерики. Скарамучча даже подивился своему самообладанию, а потом напомнил себе, что впереди у него ещё целая ночь в баре, и он точно не намерен выполнять свою работу плохо только потому, что разнервничался из-за какого-то придурка. Казуха повернул голову и посмотрел прямо в глаза Скарамучче: — А ты? — Я здесь работаю. — Но бар же закрывается. Казуха вопросительно приподнимал брови каждый раз, когда ему что-то было непонятно — так он сделал и в этот раз. Скарамучче он сразу же напомнил помойного пса, которого гладят по голове только из сердобольной жалости, но всё равно оставляют на улице. — Иди отсюда. — повторил он и встал из-за стола. — На ночь бар забронирован. И я очень сомневаюсь, что забронирован тобой. Казуха, пошатываясь, тоже поднялся. Для равновесия он опёрся одной ладонью о столешницу и стал смотреть себе под ноги, будто пытался сконцентрироваться на них. Наверное, хорошо, что он оказался пьян — его легко было выпроводить, а на утро он, быть может, и не вспомнит о встрече, которая произошла накануне. Скарамучче такое было только на руку: лучше уж прогнать Казуху вон и вернуться к своим рабочим обязанностям, никогда больше не вспоминая про этот вечер. Он только-только смог найти баланс и не собирался терять его лишь потому, что какие-то алые глаза посмотрели на него со скучающей жалостью. — Тогда и правда надо идти. — Казуха послушно сделал пару неуверенных шагов к выходу и вдруг остановился. — Где ты теперь живёшь? Я пару раз приходил к той квартире, где ты жил раньше, но там всегда было пусто. Знаешь, я ведь вернулся в город ещё в начале лета. Говорил он торопливо, пьяно, запинаясь. И всё покачивался из стороны в сторону как слабенький кленовый росточек на ветру. — Не твоё дело, где я живу, Каэдэхара. — Скарамучча скрестил руки и отошел чуть назад. — Катись уже. Только бы не прикасаться. Только бы не поддерживать. Только бы не попытаться помочь. Казуха постоял задумчиво несколько секунд, кивнул неуверенно и снова направился к выходу. Он сделал всего три шага, а потом вдруг споткнулся о собственные ноги, пошатнулся и едва удержался от падения, схватившись за край ближайшего к нему столика. Он глупо и пьяно хихикнул, а Скарамучча только раздражённо закатил глаза. — Вызови такси. — цыкнул он. Прежде чем ответить, Казуха, всё так же пошатываясь, развернулся и присел на край ближайшего стула. Он смотрел прямо перед собой и немного вниз, задумчиво сведя брови, словно даже для него было открытием, что он мог так сильно напиться. — Я не взял с собой мобильник. — вдруг проговорил Казуха. Скарамучча вздохнул и направился назад к барной стойке. — Хорошо, я вызову. Ему на самом деле не в первый раз приходилось выпроваживать пьяных гостей из бара. Некоторые, пошатываясь, уходили сами; других, особо буйных, нужно было вытаскивать силой; третьи же — их Скарамучча любил и ненавидел одновременно — просили вызывать для них такси и оставляли на хранение бармену кошелёк, чтобы «избежать соблазна ещё куда-нибудь заехать по пути». Это были самые противные, самые жалкие, самые пропитые гости, и Скарамучча, смотря на них, не испытывал ничего, кроме подступающей к горлу тошноты. А любил он их только за то, что на утро они всегда приползали обратно, долго благодарили за то, что сохранил кошелёк, и даже расщедривались на пару купюр чаевых. Казуха сейчас напоминал Скарамучче именно такого гостя — просто пьяного и беспомощного незнакомца, которого такси увезёт к дому. Вся прелесть была в том, что на утро Казуха не вернётся. Скарамучча подошёл к барной стойке, выудил из-под неё свою сумку, а уже оттуда — мобильник. Прежде чем набрать номер, он снова посмотрел на Казуху, а тот посмотрел в ответ и очень вовремя добавил: — Я живу сейчас в отеле. «Коморэ», кажется. На то, чтобы вспомнить название отеля, у Казухи, казалось, ушли все силы. Подняв голову всего на мгновение, он снова опустил её и уставился в пол. — Это же на другом конце города. Скарамучча удивился и едва удержал себя от того, чтобы спросить, что вдруг сделалось с «Рыжим клёном». Не его это было дело, в конце концов. И всё же странно: даже на такси до «Коморэ» путь был неблизкий, а уж идти сюда пешком… Заблудился опять, что ли?

«А что, если таксист примет Казуху за пьяного туриста?» — вдруг промелькнула в голове Скарамуччи тревожная и непрошенная мысль.

Хотя, казалось бы, какая разница? Взрослый мальчик — сам разберётся. Если не умеет пить, нечего тогда и начинать.

«Даже если и примет, что с того?»

Город у них был маленький, что-то интересное случалось крайне редко, не говоря уже о чём-то криминальном. И вообще, Скарамучча каждую неделю отправлял кого-нибудь восвояси. Он не должен был брать ответственность за других пьяных гостей, так почему этот случай особенный?

«А если кто-то узнает его засветившуюся медийную моську?»

Это точно не должно было иметь к Скарамучче никакого отношения! Он мог вообще не знать, что Казуха вдруг решил возомнить себя блогером, если бы не тот печально закончившийся случай. Да и опять же, разве Казуха не должен был сам заботиться о своей безопасности? Целый год у него это получалось, так непременно получилось бы и сегодня. Скарамучча всё думал и думал, и никак не мог сдвинуться с места. Экран его мобильника давно уже погас. Неизвестно, сколько бы ещё могло пройти времени, но тут открылась дверь комнаты персонала, и оттуда вышел собравшийся домой сменщик. Счёт пошёл на секунды. — Стоять. — тут же среагировал Скарамучча, преградив дорогу бармену. — Ты остаёшься здесь на ночь. — Это ещё почему? — оторопев, тот вытаращил глаза. — Потому что я ухожу. Не давая времени одуматься ни себе, ни ему, Скарамучча схватил свою сумку, резво пересёк весь бар, а потом, подумав всего мгновение, вернулся за бутылкой вина, которая осталась после Казухи. Скарамучча прекрасно знал, что остатки алкоголя, если, например, это была бутылка, за которую уже заплатили, но не распили полностью, делилась на официантов и другой персонал. Даже если в винной бутылке осталась лишь пара глотков, не хотелось оставлять их на совесть своего сменщика. Когда Скарамучча взял бутылку в руки, он с удивлением отметил, что та была почти полной. — Тебя так развезло от одного бокала, что ли? — цыкнул он, а Казуха в ответ только растерянно пожал плечами. Скарамучча буквально вытолкал неторопливого Казуху на улицу и повёл его за собой. С наступлением ночи жара совсем спала, и теперь было даже прохладно. Сырой ветер щекотливо лизал открытую кожу; дышать стало легче. На улице было тихо, лунно. Скарамучча посмотрел на небо, которое вдруг показалось ему приплюснутым, точно оно спустилось на землю. Вокруг луны было матовое пятно и большой радужный венец. В таких же пятнах были и звезды. Отчего-то Скарамучча подумал, что завтра тоже будет жарко. Он не планировал разговаривать с Казухой, но тот вдруг, отстающий на пару шагов, заговорил. — Куда мы идём? — спросил он. — Ко мне домой. — нервно отозвался Скарамучча. — Это ближе, чем в «Коморэ». Может, хоть протрезвеешь по пути. Казуха отрешённо разглядывал Скарамуччу с бессмысленно сосредоточенно сетью пьяного человека. — Прости. — проговорил он тихо. — Я доставляю тебе одни неприятности. — Как славно, что ты заметил, придурок! О чём думал Скарамучча в ту ночь? Уж точно не о том, что не хотел оставлять пьяного человека на растерзание таксистам и случаю. Не думал он и о том, что прогуливал денежную смену незадолго до того, как надо было платить за аренду квартиры. Он думал о мелочах. Думал о канцелярском ноже, который лежал в коробке с красками; думал о том, что из-за нервов ему сложно засыпать; думал о когда-то сказанных словах, которые теперь неприятно горчили на языке. Благодаря этим мелочам Скарамучча находил в себе силы отвечать Казухе на его болтовню. — Когда я увидел, что тот бар называется «Фатум», я решил, что мне непременно нужно туда зайти. — бормотал Казуха, неуверенной походкой не поспевая за Скарамуччей. — Так что, считай, это судьба привела меня к тебе. — Та ещё сука, не находишь? Несмотря на то, что Казуха шёл медленно и через каждый шаг спотыкался, холодный воздух всё равно отрезвел его немного. По крайней мере говорил он стать без запинок и куда более собранно. — Я так боялся, что ты уехал из города. — почти шептал он. — Нигде не мог тебя найти, представляешь? Ходил в твою квартиру — никого; ходил в чайный дом — там Сяо, который сказал, что вышвырнет меня на улицу в следующий раз, если ещё раз услышит твоё имя. — услышав это, Скарамучча хмыкнул, и этот короткий выдох не означало ничего, кроме ультимативного «ну ещё бы». Казуха же либо не заметил этого, либо не захотел заметить. Он продолжал говорить. — Я даже ходил в дом твоих родительниц, представляешь! Это ужасно, я знаю! Никто ведь не приглашал меня, в конце концов. Но там мне открыл совершенно незнакомый мужчина и сказал, что купил дом ещё прошлой осенью. Сначала я подумал, что просто ошибся — дома-то в том районе все одинаковые, — а потом подумал, что вы, наверное, уехали. Поэтому тебя нигде нет. Я рад, что мы встретились. — А я вот твоей радости почему-то не разделяю. — Ты не хотел меня видеть, я знаю. — Казуха принялся согласно кивать. — Поэтому ни разу не написал. Так что прости ещё раз, пожалуйста. — тут он поднял взгляд, осмотрелся и, видимо, узнал район, в котором когда-то уже был. Он как-то по-детски просил. — О, так значит ты всё ещё живёшь в этом доме! Значит, я всегда приходил не вовремя. За время их недолго пути, Казуха успел извиниться уже дважды, и почему это начало выводить Скарамуччу из себя. До сих пор он был рад, что ему удавалось сохранять самообладание, но теперь ему вдруг сделалось гадко. Сердце билось где-то в горле, и Скарамучча не мог вымолвить ни слова. В абсолютной тишине они поднялись наверх, и только оказавшись в квартире и щёлкнув выключателем, Скарамучча привычно для себя произнёс: — Я вернулся, варежка. Тоши тут же выглянула из кухни. Она облизывалась, давая понять, что её только что отвлекли от ужина. Увидев её, Казуха обрадовался и присел на корточки: — Тоши, привет. — он подозвал кошку к себе, а та предательски поспешила подойти погладиться. — Какая ты потрясающая кошечка. О, не нюхай меня, я наверняка ужасно пахну. Пока его кошка подставлялась под ладони человека, которого последний раз видела больше года назад, Скарамучча резво стащил с ног обувь, прошёл на кухню и с грохотом поставил на стол бутылку с вином. Потом он сразу же вернулся обратно в прихожую. Казуха сидел на полу, подогнув ноги, и играл с Тоши: та позволяла гладить свой живот, не упускала возможности покусывать Казуху за пальцы. Зрелище отчего-то казалось противным. — Не трись на пороге, боже. Жалко выглядишь. — прохрипел Скарамучча и несильно отпихнул ногой кошку. — А ты прекрати стелиться перед ним. Тоши отбежала в сторону, уселась у входа на кухню и демонстративно — как будто обиженно — принялась умываться. Казуха посмотрел на нее ещё немного, улыбаясь каким-то своим пьяным мыслям, а потом не без труда поднялся на ноги и побрёл в комнату. Расфокусированным рыбьим взглядом он осматривался по сторонам — с момента его прошлого визита почти ничего не изменилось. Разве что мольберт, теперь ненужный, лежал под кроватью. — Иди спи. — почти прорычал Скарамучча; недовольный тем, что Казуха осматривается. — Утром, как проснёшся, сразу же вылетишь отсюда. Мне придётся брать смену в баре завтра, чтобы отработать эту ночь. И я не собираюсь прогуливать дважды. Скарамучча выплюнул эти слова со всей злостью, на какую был способен и, спрятавшись в ванной, громко хлопнул дверью. Только оставшись в одиночестве, он смог немного выдохнуть. Он не включил свет, так что в ванной было темно, и знакомые силуэты проглядывались только потому, что Скарамучча прекрасно помнил, как комната выглядит при свете. Он уже замахнулся, чтобы со всей силы пнуть стоящую под раковиной корзину с грязным бельём, но вдруг остановился — Казуха услышит шум. Да и плевать на самом деле, но если вдруг он решит, будто Скарамучче действительно не плевать — это, наверное, не очень хорошо. Скарамучча сжал кулаки, стиснул зубы и, зажмурившись, в очередной раз принялся считать до десяти. На «три» ему захотелось истошно вопить, на «пять» он готов был разрыдаться, на «семь» стали болеть кулаки, а на «восемь» с другой стороны захлопнутой двери послышались тихие скребущиеся звуки. Скарамучча впустил в ванную Тоши и опустился к ней на пол. Кошка тут же забралась ему на колени, принялась мурчать и тереться головой о футболку. Скарамучча смиренно погладил её между ушей и вдруг задумался. До этого дня он плыл по жизни ведомый лишь тусклыми огнями привычек и установок, в полной уверенности, что, попадись на пути препятствие, он запросто сможет его преодолеть. Однако Скарамучча никогда - ни в самом ужасном своём кошмаре, ни даже в сладкой благоговейной мечте — не задумывался о том, что однажды увидит Казуху снова. Теперь же тот безмятежно и пьяно сопел в его кровати, пока сам Скарамучча прятался в ванной. — Зачем я притащил его сюда, знаешь? — прошептал он, почёсывая Тоши. — Я вот не знаю. Корабль его стабильности сегодня налетел на риф: вода заливала палубы, а сам Скарамучча судорожно метался и, пытаясь остаться на плаву, только тонул сильнее. Это сравнение показалось даже забавным - он ведь только сидел в темноте на полу в ванной и совершенно не двигался, только дрожал мелко всем телом и смотрел на свою кошку. Но ощущение всё равно было такое, будто кругами ходил, будто срывался и бежал, будто останавливался и поворачивал в обратную сторону, будто пытался найти такой угол в стеклянной клетке, где его меньше было бы видно. Скарамучча хихикнул нервно. — Что он здесь делает? — тихий скребущий шёпот расползался по маленькой ванной. — Почему он здесь? Для чего? Скарамучча так и не двинулся с места, так и не перестал смотреть на кошку, которая теперь свернулась клубком на его коленях и довольно урчала. Глаза начали болеть от напряжения, и Скарамучча закрыл их. В тот же момент по его щекам покатились крупные горячие слёзы; губы сжались в тонкую линию, а в горле сделалось так горько, что хотелось закашлять. Колотилось лихорадочно сердце, и воздуха вдруг стало не хватать, и было больно: ныли сомкнутые челюсти, впивались ногти в ладони, и край в ванны врезался в спину. Скарамучча подтянул колени и обнял кошку руками. Он уткнулся носом в её шерсть и чувствовал, как та намокает от слёз. Удивительно, но Тоши только промолчала пару раз недовольно и успокоилась, позволяя себя тискать. —Зачем я привёл его сюда? — продолжал всхлипывать Скарамучча. — Почему не отправил его куда подальше? *** Утро началось с того, что Скарамучча перебирал лекарства на полке в ванной и, найдя нужное, потряс баночку. Оттуда донеслось приглушённое громыхание, обозначавшее только одно — таблеток должно быть достаточно. Скарамучча собрался выйти из ванной, но, уже взявшись за ручку, помедлил, прислушиваясь. Снаружи не доносилось ни шороха и ни единого звука — только слабый солнечный свет пробивался через щель под дверью. Несмотря на то, что было тихо, Казуха уже не спал. Свесив ноги с кровати, он сидел на самом краю, зевал и с какой-то особой похмельной болезненностью почёсывал пальцами голову чуть выше левого уха. — Доброе утро. — тут же улыбнулся он. — Последнее, что я видел вчера — это то, как ты заходил в ванну. Такое чувство, что ты просидел там всю ночь. На Казухе была только рубашка, в которой он вчера и появился, нижнее бельё и эластичный бинт на левом колене. Скарамучча сказал себе, что ему всё равно, но тем не менее поймал себя на том, что разглядывал ноги Казухи — чуть смуглые икры, тощие лодыжки и по-детски неухоженные и мозолистые ступни. Казуха тем временем рассматривал баночку в руках Скарамуччи. — Это успокоительное. — быстро и нервно пояснил тот, а потом, моргнув, поспешил скрыться на кухне. — Для чего? — раздался любопытный голос за стенкой-шкафом. Скарамучча налил в стакан воды, вывалил на ладонь горсть таблеток и задумчиво произнёс: — Мне жутко хочется тебя ударить. — после этого он критически проглотил лишь две таблетки, а остальное высыпал обратно в баночку. — Собирайся и вали уже быстрее. — Значит, не приснилось. — из-за шкафа раздалось шуршание,а потом Казуха, уже полностью одетый, показался на кухне. — Ты действительно на меня злишься. — Интересно почему, правда? — Нам точно нужно поговорить. — Не нужно. — Скарамучча нервно дёрнул плечом и зажмурился; он лишь хотел сохранить самообладание, а Казуха так и норовил вывести его из себя. — Не нужно разговаривать. Просто иди домой. Или в «Оморэ». Или где ты там живёшь. Уйди и оставь меня в покое. Мне нужно собираться на работу. Он махнул рукой, словно отгонял от себя назойливую муху. — Хорошо раз ты торопишься, я уйду. — согласился Казуха. — Но я вернусь вечером, ладно? — Делай, что хочешь. — не подумав ответил Скарамучча, а потом сразу же добавил. — Я не буду открывать тебе дверь. Скарамучча ушел из дома почти сразу же после того, как это сделал Казуха. Он только покормил Тоши, переоделся, наскоро умылся и собрал растрепавшиеся волосы в хвост. Он торопился, постоянно выпускал предметы из рук и запирался о собственные ноги — ему не терпелось вернуть себя в привычную жизнь, снова влиться в неторопливый одинокий поток и продолжить плыть по течению. Дыры в своей спасательной лодке он нервно пытался забить таблетками успокоительного. Выпроводив из бара валившегося с ног сменщика (тот лишь пробормотал, что у него теперь, хотя бы есть деньги и поспешил быстрее уйти), Скарамучча попытался забыться в работе. Он принимал утреннюю кассу, намывал пустые столы и данную стойку, поправлял хаотично стоящие стулья, протирал пыльные бра, но неизменно чувствовал, будто окружающие его предметы набухали и сжимались в такт его сердцу. То и дело Скарамучча останавливался — присаживался на свободный стул или стоял, облокотившись о стойку — и пытался привести себя в чувства. Минувшей ночью он спал от силы часа три: забрался вместе с Тоши в ванну и опустил голову на бортик. А потом проглотил в общей сложности три таблетки успокоительного. Ужасно клонило в сон, мысли никак не собирались во что-то хоть немного понятное, а тело, казалось, и вовсе горело. Хорошо, что днём в баре почти не бывало почитателей. Большую часть дня, закончив с уборкой, Скарамучча сидел в комнате для персонала. Он не шевелился и старался ни о чем не думать. Было такое ощущение, будто он ждал чего-то, что бы сняло напряжение и помогло ему прийти в себя, но ничего такого не случалось. Казалось, прошла вечность, когда Скарамуччу вдруг посетила ужасная мысль:

«Неужели так теперь будет всегда?»

Весь день Скарамуччу не покидало ощущение, что все это не важно, что у него есть какая-то более насущная проблема, вот только никак не удавалось вспомнить, в чем она заключается. Потом, когда настало время возвращаться домой, Скарамучча так и не понял, что должен был сделать. Зайти в магазин? Едва ли, ведь у него почти не было денег. Он брёл по улице с ощущением, будто только что очнувшись от какого-то кошмара, он тут же попал в ещё худший кошмар. Бездумно и громко топая по асфальту, Скарамучча смотрел прямо перед собой, но видел какие-то непонятные очертания: незнакомые тени угрожающе обступали его со всех сторон; никак не получалось понять, где Скарамучча вообще находился. И всё же каким-то образом он сумел дойти до дома и не попасть в приключения. Скарамучча думал только о том, что зайдет в свою квартиру, накормит Тоши, умоется холодной водой и забудется сном часов на двенадцать. А потом, когда проснётся, всё произошедшее с ним за последние сутки окажется не более чем дурацким и ни к чему не обязывающим сном. Вот только получилось всё совершенно иначе. Поднявшись по ступеням на свой этаж, Скарамучча снова увидел Казуху. Тот сидел прямо на земле, прислонившись спиной к входной двери. Он переоделся, старался казаться таким же бодрым и улыбчивым, как утром, но в его взгляде и манерах появилось теперь что-то странно приглушённое и неловкое. На мгновение сердце Скарамуччи сжалось, когда он увидел, как печально изменился Казуха. В следующую же секунду он отбросил это предательское наваждение. — Что ты опять тут делаешь? — спросил он чуть громче, чем следовало. Казуха тут же поднялся на ноги и небрежно отряхнул светлые шорты. Вокруг его колена всё ещё красовался намотанный бинт. — Хочу поговорить о том, что происходит. Скарамучча принялся мотать головой. он сделал вид, что не заметил Казуху, и принялся открывать дверь. — А ты не понял до сих пор? — хмыкнул он. — Или тебе пауки забрались в уши? Я не хочу тебя видеть. Я не хочу ни о чём с тобой разговаривать. Я тебя вообще знать не хочу. Скарамучче до жути хотелось закрыться поскорее дома, но Казуха проскользнул за ним в узкую щель закрывающейся двери. — Зуши… — позвал он. Скарамуччу это разозлило. — Не зови меня так! — взвизгнул он и отскочил в сторону. — Моё имя Скарамучча. Лицо Казухи было бедным, взгляд — озабоченным, глаза — утомлёнными, но ни одна черточка не выдавала мыслей. — С каких пор? — спросил он тихо. — Угадай, блять! Скарамучча вошёл дальше в квартиру и принялся рассеянно ходить по комнате кругами. Он никак не мог придумать слов, чтобы заставить Казуху уйти, а тот, как будто специально, так и норовил подобраться ближе. — Зуши, пожалуйста, ты только на меня кричишь, но ничего не объясняешь. — помявшись на пороге, Казуха прошел в квартиру в обуви и попытался прикоснуться; Скарамучча снова от него отскочил. — От тебя не было никаких вестей целый год, и — надо же — мне хватило ума догадаться, что ты не очень горишь желанием общаться. Но я не понимаю, почему. Скарамучча не смотрел на Казуху. Ему было сложно дышать — он подошёл к окну, открыл его. Лучше не стало. Тогда Скарамучча прикоснулся пальцами к вороту футболки — казалось, что именно он его душил. Дыхание вдруг сделалось громким, астматическим, а в горле пересохло. — Нет здесь никакого «Зуши»! — Скарамучча прокричал эти слова с отчаянием, надеясь, что они отгородят его от Казухи стеной. — Он сдох! От жалости к себе! Скулил, как собака побитая, а потом весь кончился. Знаешь, почему? Потому что его бросили. Как старую куклу, с которой играть расхотелось. Как будто так можно; как будто он просто должен сидеть тут в углу и дожидаться, когда про него снова вспомнят! Скарамучча выкрикивал слова, совершенно не думая об их значении, но так, словно репетировал их целый год. Он срывался на хрип, кашлял, и всё тянул от горла душащую его футболку. Он не смотрел на Казуху, только на его ноги, но по тону голоса всё равно понял, что тот растерян. — Я не бросал тебя, я ведь… — Что? — раздражённо оборвал Скарамучча; он трясся весь от ненависти, от негодования, от бессилия, от того, что Казуха, стоя так близко, всё равно как будто ничего не слышал. — Телефон свой оставил? На кой чёрт он мне сдался? Ты действительно такой тупой? Или не помнишь, как стоял здесь передо мной на коленях и в любви клялся? Чтобы что? Чтобы потом оставить мне одну вонючую бумажку и свалить на целый год? Как будто это в порядке вещей? Как будто это нормально? Как будто я сам нормальный? Как будто этого должно быть достаточно? — договорив, он тут же осёкся; ему сделалось не по себе, потому что он вдруг понял, что сказал больше, чем собирался. Скарамучча отступил на полшага, попытался сделать вдох. Горло жгло и горело от крика — он отпустил футболку, прикоснулся к шее, отвёл взгляд и пренебрежительно цыкнул. — Если ты не хотел так, мог бы сказать мне об этом сразу. Я бы остался. — в этот момент Скарамучча снова собирался прервать Казуху, но тот небрежно махнул рукой. — Помолчи, пожалуйста. В любой момент ты мог написать мне. В любой, правда. Я бы в тот же день вернулся. А если не хотел меня видеть, тоже мог бы об этом сказать. Я бы не искал тебя всё лето по городу, я бы не выдумывал себе ужасов, я бы просто не переживал, что с тобой что-то случилось. Я бы просто знал, что ты в порядке, даже если для этого тебе больше не хочется меня видеть. Я не хочу оправдываться или говорить, что мне было хуже, чем тебе. Я только хочу сказать, что ты не единственный в этой комнате, кто злится. Эти слова, пусть и не были по-настоящему гневными, прозвучали уверенно твёрдо, что произвело очень странное действие на Скарамуччу. Ему точно стакан холодной воды в лицо плеснули. Вдруг, как бы немного придя в себя, Скарамучча выпрямил спину и посмотрел прямо на Казуху. — Ну поплачь, не знаю. — хмыкнул он уже спокойнее. — Только проваливай отсюда. Вопреки тому, что Скарамучча уже несколько раз попытался прогнать Казуху, то всё равно подошёл ближе и попытался прикоснуться. Скарамучча схватил Казуху за руку, как-то неловко дёрнул и отпихнул его от себя. — Не трогай меня! То ли в это мгновение, то ли секундой раньше, то ли именно в тот момент, когда он отпихивал Казуху от себя, послышался какой-то тихий надрывный звук. Словно где-то очень далеко, быть может даже на улице, порвалась струна старой скрипки. У звука этого не было продолжительности, он только случился и тут же закончился. Но Скарамучче показалось, что он вдруг оглох — так громко для него это было. Казуха вдруг отошёл, покорно убрал руки за спину и стихи надрывом, кусая губы, проговорил: — Хорошо. Как хочешь. Наверное, он собирался уйти — как-то неловко попятился назад, но при этом не поворачивался спиной. — Стоять. — тут же рявкнул Скарамучча. — Покажи руки. — Зачем? — спросил Казуха, но тут же вытянул руки перед собой, обрати их ладонями вверх. На первый взгляд всё было нормально — одинаково, пропорционально, здорово. И всё же было что-то не так. Левую руку Казуха держал крепко, правая же как-то подрагивала. — Что с ними? — спросил Скарамучча, переводя взгляд с одной ладони на другую; говорил он уже тише, и ненависть в его голосе сменилась хриплой тревогой. — Ничего. — ответил Казуха. — Нет, что-то не так. Что-то не так с твоей рукой. — Разве? — Казуха снова убрал руки за спину. — Кажется, всё в порядке. Скарамучча начал трясти головой. Он отошёл снова к окну, потом вернулся к Казухе, и вновь отступил на пару шагов. Взгляд его беспокойно метался, все внутренности похолодели от страха. — Я что-то сделал, да? — Скарамучча, казалось, разговаривал сам с собой. — Я сделал что-то не так? Что я сделал? — Ничего, абсолютно. Зу… — Казуха начала говорить, но споткнулся на слове. — Успокойся, пожалуйста. В мире Скарамуччи было много вещей настолько ужасных, что осознать их сразу он просто не мог. Были и такие — обнаженные, мельтешащие, непреходящие в своем кошмаре, — осознать которые он не мог в принципе. Ему казалось в таких случаях, будто он зашёл в комнату и увидел, допустим, разбитую на полу вазу. Как она разбилась? В какой момент? Что послужило этому причиной? Скарамучча мог бы строить предположения, мог бы даже подобраться очень близко к разгадке, но всё равно не мог знать наверняка. И в этот момент происходило нечто подобное. Что-то произошло, но Скарамучча не мог сказать, что именно. Голова его раскалывалась, плечи тряслись, на периферии зрения мелькали пятна и никак не получалось сфокусироваться хотя бы на одной, пусть никчёмной мысли. Казуха крутился рядом, как заведённый повторял слова утешения, но не рисковал больше прикасаться. — Мы едем в больницу. — вдруг неожиданно даже для себя пробормотал Скарамучча. — Прямо сейчас. Я вызову такси. Он сделал шаг назад, достал из заднего кармана мобильник и, не давая Казухе времени возразить, набрал номер. — Не надо, ну правда. Со мной всё хорошо. Это же глупо! Скарамучча слышал только голос диспетчера на том конце. Он называл свой адрес и адрес больницы, потом сбросил звонок и замотал головой. — Я точно что-то сделал. — повторил он больше для самого себя, а не для Казухи. — Я не хотел. Правда, прости, я не хотел. Скарамучча направился к выходу, бездумно надел обувь и остановился у порога, ожидая, когда Казуха к нему присоеденился. Тот закатил глаза и улыбнулся. — Я иду с тобой только для того, чтобы ты убедился, что я в порядке. Такси приехало быстро. Скарамучча всучил водителю почти все деньги, что у него были, и затих на заднем сидении. Сознание его, несмотря на всё уже случившееся, не справлялось с оглушительным фактом внезапного появления Казухи в его жизни. Всю дорогу до больницы Скарамучча лишь ошарашенно смотрел на него — как он выглядывал в окно, как крутил головой по сторонам, как вращал больную руку из стороны в сторону, но тут же, заметив на себе взгляды, прекращал это делать. Может, Казуха вообще не был настоящим? И всё произошедшее не более, чем нервный срыв? Или Скарамучча и вовсе находился сейчас в своей ванной, а Тоши, поборов страх воды, стояла на краю бортика и голодно пожёвывала его ухо? Скарамучча устало выдохнул, откинулся спиной на сидение и — решив, что терять ему уже нечего — коснулся пальцами здоровой руки Казухи. Тот вздрогнул, посмотрел на Скарамуччу с опаской, но руки не одёрнул. Так они и провели остаток пути — молча и едва-едва держась за руки. Даже потом, оказавшись в больнице, Скарамучча не говорил ни слова, только смотрел. Как Казуха улыбаясь, подошёл к стойке регистратуры, как разговаривал с сидящей там усталой женщиной, как получил талон и кивнув головой, повёл Скарамуччу на второй этаж. Когда Казуха вошёл в кабинет травматолога, Скарамучча остался один. Он сел на один из длинного ряда холодный железный стул и глубоко о чём-то задумался. Такие приступы истерии, стоившие ему стольких нервов, случались довольно редко. Если говорить совсем уж откровенно, нечто подобное за прошедший год случалось лишь дважды, и вторым был именно этот случай. Почти всегда агрессию удавалось контролировать, однако когда подавленные эмоции наконец находили выход, становилось понятно, в каком разладе с самим собой пребывал Скарамучча. Он нервно дёргал ногой и кусал изнутри свои щёки. Взгляд его беспокойно метался из стороны в сторону: то он смотрел на проходящих мимо врачей и медсестёр и ощущал от них запах лекарств; то он присматривался к другим пациентам травматолога, ожидавших приёма. Периодически Скарамучча посматривал и на часы, висевшие прямо над его головой — казалось, что стрелки на них вовсе не двигались. Наконец, Казуха вышел из кабинета. Он улыбался, выглядел расслабленным, но его правое запястье было замотано эластичным бинтом. — Небольшое растяжение, и только. — Казуха улыбнулся ещё шире и поднял руку вверх. — Доволен? Скарамучча помотал головой. — Говорил же, что я что-то сделал. — Едва ли. — возразил ему Казуха. — На днях мне приходилось таскать много тяжестей, а сейчас я, наверное, просто сделал какое-то неловкое движение. Казуха всё никак не переставал улыбаться. Пожалуй, улыбка эта была вымученной и тусклой, но всё же она была. Смотря на неё, Скарамучча подумал, что Казуха не смог бы так улыбаться, если бы у него оказалась вывихнута челюсть, а не рука. Мысль эта была больная, страшная, и Скарамучча мотнул головой, прогоняя её. — Тогда, если от меня ничего больше не нужно, я иду домой. — вздохнул он устало и уже развернулся, чтобы побыстрее уйти. Казуха тут же коснулся его руки и мгновенно отпрянул. — Подожди. — попросил он. — Вообще-то мне нужна твоя помощь. Извини, но ты единственный, кто сейчас есть рядом. У меня рука замотана, и я не уверен, что справлюсь с воротами «Рыжего клёна». Поможешь открыть? Скарамучча в ответ только кивнул и поплёлся к выходу. Казуха шёл рядом с ним. — Так и будешь молчать? Несмотря на попытки Скарамуччи оттолкнуть Казуху грубостью, тот продолжал говорить спокойно и мягко: — Мне казалось, ты хочешь, чтобы я молчал. Скарамучча вздохнул. Он признавал это с трудом, но вместе с всем тем паршивым, что ему пришлось пережить из-за Казухи за последний год, в голове по-прежнему оставались воспоминания, в которых не было совершенно ничего плохого. Казуха говорил тем же спокойным тоном, что и раньше. Он двигался так же размеренно и неторопливо, как раньше. Он улыбался теми же улыбками и так же отводил взгляды. Пусть загоревший, с растрёпанными волосами и больше не теряющийся в толпе, он совершенно не изменился. И, если бы Скарамучча не изменился тоже, наверное, он бы его простил. Хорошо, что это было не так. — Почему мы идём в «Рыжий клён», если ты живёшь в отеле? — Скарамучча положил ладонь на карман брюк, надеясь найти торчащую пачку сигарет, но ее там не оказалось. Всё, что он имел при себе — немного денег, оставшихся после поездки на такси, и ключи от квартиры. — Когда я вернулся в город, сразу же решил сделать дома ремонт. — начал объяснять Казуха; он смотрел куда-то в небо и быть может, рассматривал какое-то понравившееся ему облако. — Ты сам всё увидишь, когда мы придём. Пока там шли всякие работы, я жил в отеле. Но ремонт закончился уже две недели назад, а я всё никак не мог туда вернуться. — Тогда почему мы идём туда сейчас? — Потому что недалеко. Или потому что я хочу похвастаться ремонтом? Не знаю. — Казуха замедлил шаг и, посмотрев на Скарамуччу, улыбнулся особенной, знающей, улыбкой. — Когда я вернулся, весь дом был в запустении: и двор, и старая кузница, и всё внутри. Но я заметил, что возле могил чисто. Там даже тлели благовония. Спасибо, что заглядывал. Скарамучча хмыкнул и отвернулся, прервав зрительный контакт. — Твой дед не виноват, что ты его бросил. Остальную часть пути прошли молча. Минута тянулась за минутой. Та непонятная анестезия, которая помогла Скарамучче пережить последний час, потихоньку испарялась, и с каждой секундой мысль о том, что он опять плёлся куда-то в компании человека, которого меньше всего хотел бы видеть рядом с собой, становилась все более и более невыносимой. Скарамучча опять начинал раздражаться. Едва они подошли к воротам «Рыжего клёна», стало понятно, что ворота теперь другие. Старые были чёрными, скрипящими на ветру, громоздкими и шумными. Новые же были каменными и совсем немного своей верхушкой напоминали тории. Сами ворота были белого цвета, но прямо посередине украшены нарисованным кленовым листом. Казуха вручил ключ от ворот Скарамучче и отошёл на пару шагов. Затем на мгновение — одно затаившее дыхание мгновение, которое Скарамучча потом вспоминал не раз, — наступила полная тишина. Он стал отпирать ворота и услышал резкий треск, почувствовал, как вдруг изменился воздух. Он шагнул на территорию «Рыжего клёна». Когда Скарамучча был здесь в последний раз, он всюду видел только пыль — даже во дворе. В высокой неухоженный траве путались осенние листья и стрекотали цикады. Растянутая между стволами клёнов, блестела на солнце тонкая паутинка, а размытые дождями и снегом грядки представляли собой жалкое и покинутое зрелище. Теперь же всё выглядело совсем иначе: Скарамучча шёл по новенькой витиеватой тропинке, выложенной плоскими камнями; трава по обе стороны была подстриженной и свежей, одичавшие за год клёны теперь тянули к солнцу свои аккуратные ветви, а вокруг них лениво расползался песок, обещавший в скором времени превратиться в сад камней. Казуха шёл к дому торопливо, Скарамучча же плёлся за ним, осматриваясь. Он точно помнил, что по правую руку, очень близко к одному из клёнов, располагалось два небольших надгробия. Из какого-то сентиментального упрямства Скарамучча действительно пробирался сюда временами и ухаживал за могилами. Всё, что он делал, правда, ограничивалось уборкой листьев поблизости и зажжением благовоний. Как бы он не злился на Казуху, дед Ёсинори и правда ведь был не при чём. К тому же Скарамучча помнил его хоть и строгим, но довольно приятным человеком. Он заслужил, чтобы его посмертный сон происходил в тишине и спокойствии. Скарамучча обернул голову в ту сторону, где были могилы, и увидел, что их теперь защищал от солнца и листьев маленький алый алтарь с покатой крышей. К нему вела ещё одна узенькая тропинка, а вокруг неё пробивались из под земли маленькие, с ноготок, синеватые цветы. Скарамучча не знал им названия. Он снова посмотрел прямо перед собой и теперь, приблизившись, увидел, что дом перед ним, до этого точно бывший двухэтажным, вдруг стал ниже. В этот момент, словно подгадавший мгновение гид, Казуха поспешил пояснить: — Я подумал, что в «Рыжем клёне» никогда не бывает много людей, так что второй этаж ему не нужен. Зато теперь дом больше похож на то, что он должен был представлять с самого начала. Наверное, дом и правда теперь походил на куда более классический образчик японской архитектуры: выложенная черепицей красная крыша, прямые деревянные стены, опорные столбы под основанием, развернувшаяся по периметру веранда. На самом деле ничего как будто бы не изменилось, но при этом стало совершенно другим. И Скарамучча едва-едва удержался от того, чтобы сказать, как ему это не нравится. Он замер не более, чем на четверть минуты, но потом продолжил идти. Казуха по-прежнему шёл впереди. Они пересекли изогнутый старый мостик, под которым в дождливый день раньше собиралась лужа. Теперь же там был самый настоящий журчащий ручеёк, убегавший куда-то далеко за дом. — Хочу запустить туда рыбок, но пока ещё только думаю. — опять пояснил Казуха, заметив, что Скарамучча с любопытством теперь смотрел себе под ноги. — Когда-то ведь станет холодно, так?

«В твоей компании рыбы сдохнут от скуки раньше, чем выпадет снег».

Казуха подошёл к двери дома, наскоро распахнул ее и, войдя внутрь, продолжил экскурсию: — Внутри я почти ничего не менял, так что тебе должно быть знакомо. — говорил он. — Полы здесь те же самые, что и были, только теперь чистые. Фусума новые и мебель на кухне. В гостиной всё старое, только отреставрированное немного. И ножки у комодов не шатаются. Моя комната там же, где и была, только теперь это что-то вроде главной спальни. Оттуда можно попасть на задний двор. А ещё в ванную! Что делать с оружейной, я пока не придумал. Там ещё всякие вещи, которым пока места не нашлось. Кабинет дедушки я разделил на два: с этой стороны есть шумоизоляция, а с этой… — он вдруг остановился, задумался и посмотрел на Скарамуччу. Заминка длилась недолго, но все равно показалась странной. — …тоже можно что-нибудь придумать. Его спальню я оставил для гостей, но пока тут только голые стены. Скарамучча медленно ходил из комнаты в комнату, не совсем понимая, как ему следует себя вести. После ремонта в «Рыжем клёне» всё казалось каким-то чистым, вылизанным, напрочь лишённым истории. Хотя Казуха верно говорил, что изменилось по сути мало — все комнаты остались знакомыми, половина мебели была старой, а из окон проглядывали знакомый пейзаж. Разве что половицы под ногами не скрипели, и почему-то казалось это странным. Скарамучча помнил, как первый раз оказался в этом доме: тогда всё казалось ему таинственным, почти сказочным, немного преувеличенным, но уютным. теперь же он как будто ходил по больничной палате и, натыкаясь на знакомые обрывки воспоминаний, чувствовал себя отчего-то больным. Когда экскурсия наконец закончилась, он поспешил спросить: — Я могу идти домой? Казуха пожал плечами и ещё раз осмотрелся, повертев головой: — Тебе нравится здесь? — Мне нравится, что ты не испортил дом. Снаружи это похоже на какую-то дешёвую европейскую подделку, но внутри мне почти всё знакомо. Казуха улыбнулся одной из своих грустных и флегматичных улыбок. — Когда я занимался ремонтом, я представлял, что мы сможем жить тут вместе. — вдруг признался он. — Я знаю, что глупо предлагать это теперь, но, если хочешь, ты можешь жить здесь. Можешь иногда оставаться на ночь, можешь приходить и уходить в любое время. Я дам тебе запасной набор ключей от каждой закрытой двери. На этих словах Казуха прошел по коридору, взял со стоящей у прихожей тумбочки связку ключей и вручил их в компанию ключу от ворот, который Скарамучча всё это время держал в руке. Тот принял их как-то по инерции, а потом, рассматривая, спросил: — Зачем мне это? — Просто так. Долгое время ни у кого не получалось сделать «Рыжий клён» большим семейным гнездом, и я даже пытаться теперь не хочу. Но для меня это место всегда было тихой и безопасной гаванью, и я буду только рад, если для тебя оно окажется таким же. Ты можешь считать «Рыжий клён» своим домом, и можешь при этом меня ненавидеть, если тебе так хочется. Всё в порядке. Странная, но удовлетворительная мысль промелькнула в этот момент в голове Скарамуччи. Он слабо улыбнулся, скрестил на груди руки и посмотрел на Казуху почти что с вызовом. — Значит, я могу заявиться даже ночью? — начал спрашивать он. — Да. — Могу перетащить сюда всё своё барахло и кошку? Уже что-то себе придумав и обрадовавшись, Казуха кивнул. — Здесь очень большой двор. Думаю, Тоши это понравится.

«Да только вот чёрта с два я доставлю тебе такое удовольствие».

— Могу я прийти сюда не один? Казуха дёрнул плечом. Он поджал губы и отвёл взгляд. Вид его тут же сделался глупым и растерянным, что Скарамучче очень понравилось. На несколько секунд повисла тишина. — Не думаю. — когда ответ всё же прозвучал, он был тихим и хриплым. — Почему? Ты только что сказал, что я могу считать это место домом. В алых глазах заблестели слёзы, но Казуха стоически пытался держать себя в руках. — Это и мой дом тоже. Мне будет неприятно. — А мне ли не всё равно? — подпустив в голос яда, Скарамучча хмыкнул; к этому моменту он окончательно вернул себе самообладание и теперь был занят тем, что пытался горделиво себя возвысить. — Я, может, хочу, чтобы тебе было неприятно. Ты либо святой, либо очень глупый, Каэдэхара. К своему сожалению, я видел тебя голым, — святости в тебе ещё меньше, чем мозгов у моей кошки. — он махнул рукой и развернулся. — Я иду домой. Скарамучча почти не сомневался, что теперь, когда он не смотрел на Казуху, тот позволил себе расплакаться. Голос его звучал всё тише, чтобы не слышно было надрыва. — Мне очень жаль, что всё так вышло. — почти прошептал Казуха, пока Скарамучча торопливо шёл по коридору, а потом не оборачиваясь надевал в прихожей обувь. — Но я не могу извиняться, пока ты отказываешься меня слушать. — Будто мне нужны твои извинения. Пока ты не объявился, я жил очень спокойную жизнь. На этом их разговор закончился. Хлопнув дверью, Скарамучча вышел на улицу. Он шел по двору быстрыми шагами и чуть замедлился только возле маленького могильного алтаря. На улице уже была глубокая ночь. Ни людей, ни машин не было слышно. Притихли даже цикады в траве. Лишь только иногда, проходя мимо светящихся фонарей, Скарамучча слышал тихое электрическое гудение. В остальном же тишину заполняла лишь его мысленная ругань. За последние два дня произошло так много всего, так торопливо и надрывно происходили события, что теперь, в одиночестве, Скарамучча ощущал их как нечто фальшивое — будто два дня он читал какую-то дурацкую книгу и просто распереживался из-за происходивших в ней событий. Ему сложно было осознать (а может он мне хотел осознавать), что всё произошло с ним по-настоящему — настолько фантастически и сумбурно это было. Но теперь-то уж точно Казуха остался один на один с самим собой в «Рыжем клёне», а Скарамучча мог наконец отдохнуть. Он буквально ввалился домой, без разбору раскидал свои вещи и завалился на постель, раскинув руки. Он только сейчас понял, что, крепко продолжал сжимать в пальцах ключи,которые вручил ему Казуха. Перекинуть их потом через забор, что ли? Скарамучча почувствовал, что на кровать, мяукнув, запрыгнула Тоши. Она подобралась совсем близко, поставила передние лапы Скарамучче на грудь, а мордочкой, принюхиваясь, уткнулись в его губы. Скарамучча хихикнул и отвернулся. — Думаешь, я что-то съел без тебя? Да как же. — он принялся гладить Тоши по спине, и та теперь уже целиком улеглась у Скарамуччи на груди. Обычно он всегда кормил кошку, когда возвращался из бара, но сегодня он сначала ругался с Казухой, потом увёз его в больницу, потом ещё много всего произошло, и в итоге Тоши всё это время сидела голодной. Скарамучча вспомнил, что должен был сделать, но о чём забыл днём — купить кошачий корм и наполнитель для лотка. Смешно было вспоминать об этом теперь, когда почти все имевшиеся деньги Скарамучча потратил на поездку до больницы. Теперь ему оставалось или выпрашивать дополнительные смены в баре или — чего делать абсолютно не хотелось — обращаться за помощью к маме. Вообще-то деньги у Скарамуччи были, но он отложил их ещё пару недель назад, чтобы в конце месяца заплатить за аренду. только он подумал об этом, как ему в голову пришла идея: — Старуха говорила, что осенью поднимет аренду, слышала? — обратился он к Тоши, почесывая её между ушей. — Вот она охуеет, если мы с тобой переедем.