О видах крови и незаданных вопросах

Он увидел смерть раньше, чем впервые убил сам, и, конечно, это никогда не было оправданием. Зато дало неплохой толчок в сторону, куда стоило держать курс. Было странно – ощущать на кончиках лап такую власть, доселе не чаянную. Было ошеломительно хорошо – но позже, когда он целиком осознал, насколько она ценна. Власть над смертью постоянно оспаривает сама жизнь: возьми этот город, выверни, потряси – прольётся дождь из трупов, никогда не найденных либо не похороненных даже в чужих желудках. В их соревновании никто не вырывается вперёд, хотя Бич регулярно переманивает её жертв к себе: лишь глупцы не признают, что с его воцарением проблем с собаками и отравленной едой стало куда как меньше, и ни один пришлый бродяга отныне не смеет охотиться на их земле и пускать местным кровь. Забрать себе это право оказалось несложно. Сколько вообще живут коты, если их не убивают? Хорошо бы выяснить. На своём примере. Лёд в жилах так и не растаял, в неестественной среде не запустился естественный механизм, отвечающий за сочувствие-жалость-слабость; вереница трупов, мёртвые всех возрастов, всех состояний, убитые им, убитые по его приказу, убитые жизнью и той её стороной, за которую он не в ответе – они не вызывают эмоций, кроме, может быть, дымки злорадства, потому что это снова не о нём. Он снова оказался сильнее и удачливее, и это он смотрит со стороны на ничтожных тварей, сдавшихся року. А жить – в полуголоде, выкусывая блох, прячась от промозглых сквозняков и вонючего смога – нравится, хочется, любится. Всё лучше, чем тьма разума и протухшее мясо на раскиданных костях. Немногочисленные старики, испускающие предпоследние свои вздохи в подвалах и переулках, вызывают отвращение. Больные кости и зубы, желудки, истерзанные и отторгающие пищу, сальная шерсть в колтунах, потому что привести её в порядок нет сил... Когда он достигнет этих лет, всё будет иначе. Он питается лучше любого из них, порой даже досыта, он знает запах всех ядов, когда-либо смешанных Двуногими, его окружают смертники, которых можно толкнуть под удар судьбы вместо себя, и уж точно он никогда не покажет ни малейшего признака слабости или недомогания. Флёр слухов, растёкшихся по городу, достигает драных, но удивительно чутких ушей: немногие вообще догадываются, сколько ему лет, для них он существовал всегда, пришёл в их край уже взрослым и перестал стареть, и, может быть, стоит чуть-чуть подтолкнуть их мысли в этом направлении. Суеверный страх – всё ещё страх. Он обезопасил себя целиком, верно? "Но что ты поделаешь с холодом? Ты говоришь, что на этих улицах можешь справиться с собаками, ловцами и отравой, но как ты укротишь холод, а, мальчик?", шептала когда-то старуха, за луны до этих слов разделившая с потерянным котёнком пищу; вчерашний Крошка тогда задумался над вопросом всерьёз, хоть в разуме его, по счастью не захмелевшем от самоуверенности, ответ уже забрезжил: "Каждый должен справляться сам с отношением к холоду – и если вышло у меня, почему не могут они?" Гораздо позже уже к предводителю пришло понимание, что этот всепроникающий "холод" – большее, чем зимняя стужа. Что он поделает с ломотой в костях, ослабшими лёгкими, изношенным сердцем? Что он поделает с естественным течением жизни? Впереди ещё много лет, чтоб выяснить. Он продолжает жить и позволяет слухам течь, изменяться, принимать дикие очертания. Через три-четыре десятка лун бродяги начнут верить, что он гуляет в тенях и сквозняках, наблюдая за каждым их шагом, и тогда не опасно будет подолгу не выходить из логова. Только Костяк догадывается – или думает, что догадывается – о тех нескольких днях за годы, когда выходить бывало по-настоящему трудно, когда его могучая спина и острые клыки загораживали предводителя от досужего злоязычия – но не вечен и Костяк, в этом и беда, и облегчение, и пора уже внимательней приглядываться к его кривым отражениям, разбросанным по всему городу. Чем бы всё не закончилось... что угодно и как угодно, любые жертвы, лишь бы не позволить всей своей крови вытечь кому-то на лапы. "Я не буду убит," – шипит он, облизнув пасть, с чистым наслаждением смазывая кровь свою вперемешку с чужой, потому что чужой всё-таки больше. "Я не буду убит," – скалится он, щурясь поверх двух распростёртых тел на толпу и медленно, демонстративно проходясь лапой по тёмной луже – от подушечки до ненастоящих когтей. "Я не буду убит!" – сплёвывает он, вынырнув из сонной фантасмагории, где в очередной раз Когтелап всё-таки прокусил его тощую шею до кости. Кровь остаётся смыслом, и если можно к ней ревновать, то иногда с ним случается и такое; впрочем, раз в остальном они живут душа в душу, Бич не сомневается, что она ещё долго не подведёт его. Его жизнь не заберут голод и нужда, не говоря о каких-то там самоуверенных суетливых котах. Если потребуется – переживёт и похоронит всех, вывернется из любой беды, какую ещё может подстроить ему мироздание. Придумает ещё дюжину планов – ему давно не приходилось преодолевать кошачьи пределы разумного, с тех пор как он надел новые когти, но пока он мыслит, он находит пути. Всё... будет хорошо – нет, это слишком детское обещание, но всё останется на том же уровне, что устраивает его сейчас. Надо только держаться дольше – и не упустить свой новый счастливый шанс, а этот шанс появится рано или поздно, ибо столько их уже подворачивалось ему, и за каждый он цеплялся всеми – своими и ненастоящими – когтями. Бич думает так, когда приходит в лес впервые спустя столько лет, всматривается в "племена", недосягаемые прежде, и понимает, насколько огромны и крепки его шансы прибрать к лапам их земли. Бич думает так, когда вспарывает брюхо коту-из-кошмаров, и Звездоцап навсегда запечатляется семидесятилунным и мёртвым, а племя Теней сбегает, оставив им лагерь на разграбление. И Бич думает так, когда у ещё одного предводителя дикарей, рыжего нахала, стекленеют глаза: он, лежащий под своим победителем, перестаёт дышать, и грязный снег набивается ему в уши. Какая жалость, что забрать трофей не выйдет раньше полудня, потому что бой не окончен – в подтверждение сего очередной смертник белым вихрем бросается на него с отчаянным, захлёбывающимся воплем: в нём едва различимы имя убитого и проклятья его убийце. Воин Грозы, совсем юнец, годящийся ему в сыновья или племянники: крупный, длинношёрстный, он бьётся с яростью трёх раненных собак, но эта ярость путает ему мысли и лапы, он совершает ошибку за ошибкой, и Кровавому лидеру стоит лишь нескольких свежих ран в конце концов повалить его и вжать в траву. Мир меняется за один укус до новой победы. Меняется, чтоб прыснуть осколками во все стороны и никогда больше не собраться в прежнем порядке. – Со мной Звёздное племя, а ты – ты можешь сказать о себе такое? Вокруг Огнезвёзда плавится воздух, и это так безумно, что Бич столбенеет на проклятые несколько секунд – у дикаря что, было своё "я-не-буду-убит", рушащее законы логики? В лесу многие из привычных вещей оказались вывернуты, да так, что разворачивать на свой лад придётся не одну луну, но, но... девять жизней?! Дары звёзд?! Смерть Звездоцапа без конца и начала, закольцованная агонией. Жизнь Огнезвёзда, оборванная с железной очевидностью – но не закончившаяся. "Да хоть девять раз по девять, я вырву из тебя их все!", и бой продолжается, беспощадный, взвихрение крови, плоти и шерсти. Никто не вмешается, никто не поможет – ещё не хватало – нужно слить восемь агоний в одну! Нужно подобраться к самым уязвимым точкам – но к этому рыжий дикарь уже готов и ни горло, ни брюхо не открывает ни на миг. Бич быстрее, юрче, смертоноснее, и у него выходит измотать соперника – снова, он видит, он успевает ранить здесь и там – но сколько ещё ему нужно времени? Не бывало ещё поединка, подобного нынешнему. И не будет. Он позаботится. Он должен... ("Я с ума схожу от страха, но буду – буду! – драться с этой псиной, пусть даже она убьёт меня," яркая длинная вспышка молнией разрезает разум – это были его мысли? – сколько лун назад?) (Это не то же самое!) Вспомнить об этом стоило чуть раньше. Всему виной оказывается не самонадеянность, но близкое: атаку Бича, атаку, что должна была стать последней, встречают на середине с некошачьей мощью. Огнезвёзду хватило сил на последний рывок под прикрытием мнимой слабости. Хитрый приём. Или подлый. Но до чего знакомый. "Как ты смеешь?!" Его сметают. Как котёнка без когтей. И вгрызаются в горло, сколько Бич не повторяет себе в исступлении, что не может опять умереть точно так, как во снах. Здесь – может. "Как ты смеешь..." В зелёных глазах близко-близко – тухнущая ярость и... облегчение. "выжить и убить меня" "как кто-то смеет" Высокое зимнее небо колется трещинами ветвей, мир темнеет быстрее, чем ему положено в это время суток; Бич рычит – если это ещё похоже на звук, если это не свист разорванного горла – мерзкая слабость, отказавшие лапы, растерзанный живот, он ведь так старался этого не допустить! – боль и злость лакают из него последние жизненные соки. Судорога с хрустом выворачивает тело, а проклятый Огнезвёзд не умирает рядом с ним, и по тёмной поволоке, оставшейся от мира, размазывается почти по-котёночьи обиженная мысль – за ту же грань ему не заглянуть, не залезть и усом. Там ничего не будет. Никаких исцелённых ран, заботливых взглядов, стекольно-звёздного блеска. Но сон без кошмара... не самое ужасное, что могло... * И лишь через многие дни, или луны, или столетия он осознаёт себя вновь. Чтобы ждать ещё дольше, чтобы дышать неживым воздухом, нарезать круги в бесконечной темноте, как чёртов цепной пёс, а ещё наконец додумать оборванную забытьём полубредовую мысль. Сон без кошмара – хорошая вещь, если знаешь, что после проснёшься бодрым, отдохнувшим и готовым к продолжению жизни. К чему быть готовым здесь, в иллюзорном мире, который не создавался с расчётом, что он в него проснётся? "Я не буду убит!" На него смотрят серебряными глазами: кот, чьё имя он не знает до сих пор и не слишком горит желанием выяснять – здесь, вечность темноты спустя, он мало чем уже горит по-настоящему, скорее едва тлеет – склоняет голову набок, тянет со странной эмоцией: – Как бы тебе сказать... Ты уже. Спасибо, догадался. Дёрнув ушами, предводитель сухо поправляется, на ходу переделывая свою мантру: – Я не прекращу существовать. Хоть здесь. Здесь. В густом мраке, в холодном болоте без каких-либо ориентиров и границ, с редким обществом звёздного святоши, непонятно что забывшего в этом закукленном в себе мирке. Ни почтения, ни страха, а зачем ещё нужно общество котов, а? – но приходит ведь, задаёт идиотские вопросы, и понять его мотивов – пустое любопытство или нечто большее — Бич, проницательный, думающий на сезон вперёд, гоняющий мысли котов, как детёныш гоняет обрывки вторых шкур, не может до сих пор. Помнить себя – роскошь, о которой при жизни Бич и не подозревал. Помнить каждый миг торжества, каждый трофей, каждую казнь, каждую рану. Не имея возможность вплести к воспоминаниям новые, не имея – пока? навсегда? – здесь ничего подобного. Незнакомый мертвец не отводит взора. На чёрной (в темноте, при жизни, после жизни?) морде острыми штрихами прорисовывается насмешливое сочувствие. – Бич... А ты уверен, что это не станет твоей проблемой?