Прощание с юностью

Галстук сдавливал ему горло, словно петля. Одной рукой Мишель то и дело тянул за узел, а второй крепко сжимал ладонь Марион. — Когда придут папа и мама? — третий раз за полчаса спросила девочка, беспокойно вертя головой и всматриваясь в толпу. Парень промолчал и лишь крепче сжал её ладонь. Ему и самому не верилось, что два блестящих лакированных гроба, наглухо закрытых крышками, — это всё, что осталось от родителей. Происходящее походило на дурно отрепетированный спектакль, для которого он забыл выучить слова. К нему подходили какие-то люди и спрашивали, как он себя чувствует. Он не знал, что им ответить. Что у него ноет зуб? Болит голова? Сводит живот? Боль металась внутри него, как обезумевшая оса, жаля то здесь, то там и не находя спасительной щёлочки, чтобы вырваться наружу. Он терпел её, упрямо сжав зубы, зная, что должен быть сильным ради сестры. На всём белом свете у них никого больше не осталось, кроме друг друга. Всматриваясь в лица людей, которые подходили к вырытым ямам, чтобы бросить горсть земли, Мишель вдруг осознал, что никого из них не знает. Кого-то он мог видеть в офисе отца, кто-то заезжал пару раз на ужин, но дальше поверхностного знакомства дело никогда не заходило. Их семья существовала словно в пузыре, счастливая четырьмя столпами, на которых держалась. За девятнадцать лет Мишель даже ни разу не задумался о том, почему у него нет дедушек, бабушек и других родственников. Ему было вполне достаточно родителей и сестры, и, как и всех молодых, его куда больше волновали собственные переживания и судьба, чем хитросплетения генеалогических древ. Теперь же, когда из-под ног вынули землю, он почувствовал себя таким одиноким, каким не чувствовал никогда. Сжимая ладонь сестры, он бы не смог сказать, кто кому больше нужен: он ей, или она — ему. Подошла их очередь прощаться с усопшими, и на негнущихся ногах парень приблизился к кромке могил. Июльское солнце отражалось от лакированных гробов и слепило глаза. Галстук всё так же туго сдавливал горло, и ладошка Марион вспотела в его большой, шершавой руке, загрубевшей от морского ветра и мокрых канатов. Он отпустил девочку и набрал горсть земли, необычайно холодной для такого жаркого утра. Твёрдые комья глухо ударились о блестящую крышку — не точка, а многоточие, просыпавшееся в будущее неостановимым эхом. Он знал, что будет слышать его всю жизнь, тихо или громко — неважно. Марион послушно последовала примеру брата, со слепым доверием копируя поведение единственного взрослого, который остался в её жизни. Отчего-то захотелось реветь, захотелось, чтобы её взяли на ручки, совсем как раньше, когда она была совсем маленькая. Она закусила губу и подняла на Мишеля округлившиеся от горя, влажные глаза. Он уже потянулся к ней, когда за её спиной выросли трое мужчин в помятых серых пиджаках и со скучающими выражениями на лицах. — Попрощайтесь, — сказал один из них, кивая лысеющей головой в сторону девочки. — Что? Всё внутри Мишеля внезапно похолодело, и он инстинктивно сделал шаг вперёд, закрывая собой сестру. — Мы забираем её под опеку государства, — произнёс мужчина тем же скучающим тоном. — Решение суда. — Какого суда? — парень вцепился в плечо Марион с такой силой, что та невольно вскрикнула. — Все вопросы можешь задать своему адвокату, — отрезал мужчина. — Прощайтесь, машина уже ждёт. Мишель замотал головой и попятился назад, утягивая за собой сестру. Далеко ли он убежит с ней на руках? Сможет ли растолкать эту зевающую толпу, уставившуюся на них, словно на дешёвый уличный спектакль?.. Но он не отдаст её! Не отдаст! Пусть только попробуют её забрать! — Даже не думай, парень, — усмехнулся лысеющий мужчина. — Не делай глупостей, если не хочешь заночевать сегодня в тюрьме. Двое других направились к Марион. Что-то как будто зажглось в груди Мишеля без его ведома, и его кулак с силой проехался по лицу социального работника. Пока тот очухивался и сплёвывал кровь, второй успел зайти со спины и заломил парню запястье. — Я же сказал, не делай глупостей, — вздохнул главный и цокнул языком. Слева появились двое полицейских, в руках они сжимали тяжёлые резиновые дубинки. — Марио-он! — взревел Мишель, видя, как девочку уводят прочь. Он рванул вперёд и почувствовал тонкий хруст в запястье, но ему было всё равно. Они не могли забрать его сестру, не могли! Это всё, что у него осталось! Мир потерял очертания, и всё вокруг завертелось в бешеном вихре, словно кто-то внезапно включил карусель. Мишель не помнил, что вытворяли его руки и ноги, и лишь позже, в тюремном отчёте, прочитал, что разбил нос одному из полицейских и укусил за ухо второго. Он провёл ночь в одиночной камере, ни на секунду не сомкнув глаз, трясясь от боли, гнева и обиды.