Прощание с юностью

Мишель сидел на остывающих бетонных ступеньках и смотрел, как небо над крышами домов окрашивается в пурпур заката. Его губы были искусаны в кровь, и ноги отбивали неровный ритм по сухой исшарканной поверхности. Идея казалась ему просто смехотворной: как можно убедить кого-то в несуществующем влечении, особенно женщину в два раза старше его самого? Разве она не почует подмены, не поймёт, что ему что-то нужно от неё?.. Никогда раньше ему не приходилось добиваться женского внимания, всё происходило как будто само собой. У него не было никаких тузов в рукаве, остроумных фраз или выверенной тактики поведения. Достаточно было просто заговорить или улыбнуться… «Вот именно, Мишель, — ответил ему Рене, когда он поделился с другом своими сомнениям. — Ты создан для этого, и сам не понимаешь своего счастья. Просто доверься инстинктам и постарайся не усложнять». Мишель выдохнул и потёр лицо руками. Он молился про себя, чтобы она вышла из этого здания одна, а не под руку с коллегой. Внутри всё холодело от мысли, как далеко это могло зайти… Ему придётся целовать эти полные губы, в уголках которых скаталась помада морковного цвета? Может быть, даже придётся переспать с ней? Он передёрнул плечами и посмотрел на дверь. Хотелось, чтобы она уже вышла — и чтобы не выходила никогда. Но он должен был, должен был попытаться ради Марион. Прошло ещё около часа, прежде чем Жюли — во всяком случае, именно это имя было написано на её бейдже — появилась на пороге. Даже издалека она выглядела, словно сдувшийся парус: бежевая юбка, смявшаяся после стольких часов за столом, висела на ней бесформенным пузырём и приоткрывала рыхлые, как сладкая вата, колени. Подойдя ближе, Мишель заметил, что по внутренней поверхности левой ноги бежала капроновая стрела, и женщина, зная это, пыталась встать так, чтобы не было видно. — Здравствуйте, — прошептал парень, удивляясь, куда пропал его голос. Жюли вспыхнула румянцем и уставилась в землю, закусывая улыбку. Она запомнила его… Рене оказался прав. — Я бы хотел извиниться за своего друга, — Мишель приблизился к ней ещё на шаг, чувствуя кисловатый запах тела, окончательно победивший усилия гвоздичных духов. — Он и правда очень переживает, и иногда ему сложно контролировать себя… Соцслужащая передёрнула круглыми плечами и встряхнула головой. — У нас и не такое бывает, — усмехнулась она. — По крайней мере, будет, о чём вспомнить в старости. Мишель улыбнулся, и через секунду понял, что шутка, вероятно, была недалека от правды. Жюли не носила обручального кольца и, несмотря на возраст, вела себя так, будто не знала, что такое ухаживания мужчин. У парня вдруг засосало под ложечкой от мысли, что вся её жизнь состояла из этой вот работы и одиноких вечеров. Он спустился за ней по ступенькам, задумчиво склонив голову. — Позвольте проводить вас. — О, нет, не стоит, — женщина замотала головой и выставила перед собой сумку, словно защищаясь. — Тут недалеко. — Уже стемнело, по улицам всякие ходят, — Мишель приблизился к ней на шаг и посмотрел прямо в глаза. — Это меньшее, что я могу… Если только вы не согласитесь выпить со мной кофе. Её глаза округлились, и нижняя губа невольно дрогнула. На секунду Мишель засомневался, стоило ли так быстро идти в наступление, но Жюли уже попалась в ловушку. Она мысленно выбирала из двух зол меньшее, словно не знала, что можно играть и по своим правилам, ставить свои условия. — Хорошо, — пробормотала она, пряча глаза и крепко сжимая сумку. Мишель кивнул головой и пошёл рядом, засунув руки в карманы. — Давно вы живёте в Париже? — О, всю жизнь, — Жюли смущённо улыбнулась. — Я здесь родилась, здесь и умру. Парень снова почувствовал внутри неприятный холодок. Она ведь не успела сказать ему и двух слов, но уже несколько раз упомянула старость и смерть. Как быть с женщиной, которая, судя по всему, похоронила себя заживо? Как возродить в ней страсть к жизни?.. Мишель опустил глаза и провёл рукой по подбородку. Несколько минут они шли молча, подстраиваясь под эхо собственных шагов. — Вам нравится ваша работа? — наконец, спросил парень, не придумав ничего лучше. Жюли закусила губу и пожала плечами. — Деньги всегда платят вовремя, и от дома недалеко. Конечно, это сложно назвать работой мечты, в детстве никто не мечтает перекладывать бумажки с одного стола на другой… — А о чём вы мечтали в детстве? — Мишель ухватился за торчащую ниточку в надежде, что клубок начнёт распутываться сам собой. — Ох, не знаю… — тяжело вздохнула женщина. — Хотела стать врачом, космонавтом, великим учёным, потом художником или актрисой… В молодости все мечтают об исключительной судьбе. Мне хотелось всего и сразу, и ничего конкретного. Только потом я поняла, что во мне просто нет ничего особенного. И это нормально, ведь не всем быть великими. Кто-то должен и бумажки перекладывать, и выполнять другую скучную работу… Ты, должно быть, со мной не согласен? Мишель остановился и посмотрел на неё. Он вдруг почувствовал себя раздетым, словно она своей маленькой безобидной тирадой добралась до самой его сердцевины и разворошила там кочергой. Это правда, он мечтал об исключительной судьбе, но, может быть, всё это было пустым честолюбием? Может быть, в нём тоже не было ничего особенного? — Я не знаю… — прошептал он, отводя глаза. — Ты смелый, — Жюли улыбнулась, и в её взгляде промелькнула искра любопытства. — Мало кто в твоём возрасте может признаться в том, что чего-то не знает. Молодым всегда кажется, что у них есть все ответы, а всё, что было до них, — чепуха. Парень почувствовал горячую дрожь вдоль позвоночника и нервно сглотнул. То, что говорила Жюли, было абсолютной правдой, но только когда он находился рядом с Рене. Стоило же ему остаться в одиночестве, как на него обрушивался шквал сомнений и неразрешимых вопросов. — Вы очень наблюдательны, — сказал он, возобновляя шаг. — Расскажете мне о других ваших мыслях… за чашкой кофе? Жюли закусила улыбку и отвела глаза. Её щёки снова покрылись румянцем. — С одним условием, — пробормотала она. — Каким? — Ты перестанешь называть меня на «вы». Мне всего лишь тридцать три, знаешь ли… — Договорились, — рассмеялся Мишель. «Тридцать три» для него было таким же далёким и непонятным числом, как «сорок» или «шестьдесят». Возвращаясь домой, он пытался представить себе, какой будет его собственная жизнь в тридцать три. Вероятно, у него будут жена и ребёнок, и каждое утро он будет повязывать галстук, брать кожаный чемоданчик и идти в офис, чтобы перекладывать бумажки с одного стола на другой. Но как он окажется в этом «прекрасном далёком», как переберётся в эту спокойную, размеренную, мещанскую жизнь из рваного воспалённого настоящего, он не имел ни малейшего понятия.