Прощание с юностью

Мишель не спал вторые сутки. В крови пел портвейн, а в глазах танцевали искры. — Мы сделали это! — Рене, забравшись на стол, размахивал последним выпуском газеты «Паризьен». — Это-сде-ла-ли-мы! Комната ответила ему яростным криком, звоном разбивающихся бутылок и горячим, пьяным дыханием. Мишель раскачивался в этом море, словно медуза — не в силах найти ногами пол, но абсолютно уверенный в том, что он в своей стихии. Чьи-то руки то хлопали его по плечу, то ласково обвивали за талию, то игриво забирались в спутанные локоны. Он не знал, была ли это Розали или Рене или кто-то ещё… Они все стали единым организмом, пульсирующим на пике жизни. Передовица «Паризьен», брошенная на пол и затоптанная десятками ног, кричала помятым заголовком: «Кандидат в премьер-министры в реанимации!» Саму статью под фотографией мужчины с забинтованной головой никто из собравшихся толком не читал. Они всё знали куда лучше журналистов с их теориями и предположениями. Прошлой ночью Мишель, Рене и ещё парочка надёжных ребят аккуратно сняли одну из плиток в лестнице, ведущей к зданию мэрии, продолбили дыру и заложили туда брусок семтекса, обёрнутый ржавыми гвоздями и стеклом. Взрыв прогремел ровно в 11 дня, когда завершилось заседание касаемо нового законопроекта, и Жан-Жак Племон, тот самый кандидат в премьер-министры, вышел из здания мэрии, чтобы отправиться на ланч. До машины с личным водителем он так и не дошёл, и вместо ланча в тот день получил переливание крови и ударную дозу кислорода через пластиковую трубку. Мишель не видел сам взрыв (он в это время сидел на лекции по французскому), но в его воображении всё прорисовалось до мелочей. Начищенным до блеска ботинком Жан-Жак Племон ступал на расшатанную плитку — и через секунду оказывался в воздухе с улыбкой удивлённого, напыщенного идиота. Ещё через секунду эта улыбка стекала с его лица, словно размытая гуашь, и превращалась в кровавый оскал раненого, ревущего от боли зверя. Мишелю нравилось представлять именно этот момент, и он не до конца отдавал себе отчёт, что вместо лица Жан-Жака Племона видит своего старого знакомого Филиппа Моро. — Мишель! Мишель!.. — Рене обхватил его за талию и попытался приподнять, но фокус не удался. Сдвинуть с места атлетичного марсельца было под силу далеко не каждому. Парни рассмеялись и крепко обнялись, хлопая друг друга по плечам. Мишель давно не чувствовал такого острого, такого безразмерного доверия. — Брат мой, Мишель!.. — выдохнул Рене. — Сегодня знаменательный день! Сегодня родилось вот это вот всё, понимаешь? Сегодня родились мы! И мы должны… дать себе имя! — Имя?.. — пробормотал Мишель, отхлёбывая ещё портвейна прямо из бутылки. — Да! — Рене потянул его за руку и отвёл чуть в сторону, сверкая в полутьме острым взглядом. — Я доверяю эту честь тебе, Мишель. Дай нам имя! Мишель втянул губы и на секунду задумался. Перед глазами снова всплыл Жан-Жак Племон, а может быть Филипп Моро, с оскалом раненого ревущего зверя. Улыбка-гуашь, разлитый портвейн, алый цветок взрыва. — Кровавый час… — сказал Мишель, дико улыбаясь. — Наше имя — «Кровавый час». Рене сжал его руку — и принялся протискиваться сквозь толпу, чтобы сообщить всем радостную новость. До пяти утра они скандировали это имя, обкатывали его на языке, заливали дешёвым вином и снова выпускали из себя — резко и сладко — как пробку от шампанского, стреляющую в потолок. Кровавый Час! Кровавый Час! Кровавый Час!