Герои не умирают

      «Я героиня! Я… Я не должна проиграть! Чушь! Я должна держаться! Я должна победить! Я… превозмогу! Ещё немного… я должна встать… я ещё могу сражаться… я должна сразить этого бесчестного мерзавца… должна… я должна…» — поток мыслей растекался по телу новой порцией адреналина. Этого хватало лишь на то, чтобы трепыхаться, подобно вытащенной на берег рыбе. Воительница не могла этого знать, но холодная струя газа, наполнявшая её лёгкие, была совершенно непригодным для газообмена азотом.       «Я героиня! Я не должна сдаваться! Не сдаваться! Держаться! Держаться, не терять сознание… Должна… я должна бороться!..» — враг использовал подлый приём — орудуя изуверским устройством, он лишил её возможности дышать. Его хватка с чудовищной силой сжимала и сдавливала её тело, на манер садистких растений из щупальцевого леса, её пробивала конвульсивная дрожь. Вспышка энергии только ухудшила её положение.       «… героиня!.. бороться… за что… за счастье… за любовь… за Леди…» — сознание угасало, восприятие сужалось. Мрак расползался, его туманные придатки словно бы скрывали тёмно-красные паучьи глаза убийцы. В угасающем сознании последним огоньком вспыхнуло слово-суть её последней рыцарской клятвы.       «Муж! Да…да, муж… любимый! Слово… я дала слово! Я не могу умереть… не могу нарушить клятву! Я не умру… вот так, слышишь, мерзавец?! Бороться, надо бороться… Борись! Борись!!!»       В изумрудных глазах девушки, наливавшихся свинцом, внезапно зажглось пламя. На миг они стали ясными, как жаркий летний день под пылающим Солнцем. Вся тяжесть ушла в тонкие на вид кисти, что на деле были крайне сильны даже в обычном состоянии. С остервенением и цепкостью хищной птицы, пальцы вцепились в доступные сегменты стальных отростков, удерживавшие руки, и принялись делать невозможное — гнуть их! Со стороны это казалось смешным — ну что плоть, такая слабая и вечно подводящая, могла сделать благословлённым материалам церкви машинного бога? Но смех был чужд техножрецу, и не менее чуждым казалось то, что произошло далее. Спутанные бурые волосы липли на мокрый лоб — пот катил водопадом, каждая мышца мамоно горела от перенапряжения, но отчаянные усилия, наконец стали себя оправдывать, когда послышался нехарактерный скрип металла. Через несколько секунд скрежет достиг апогея, лязгнув пронзительным, громким звоном — пара манипуляторов с инструментами были разорваны нечеловеческой силой.       Героиня с беличьими ушами, не дав злодею опомнится, ухватилась за насос, поивший её чистым азотом — и резким движение дёрнула шланг в сторону. Один короткий вдох, пара грамм влажного осеннего воздуха — всё что ей удалось успеть добыть в награду за свой тяжёлый труд. Тот, в ком давно уже было больше от машины, чем от человека, не просто так обладал аугментикой мозга, так что скорость его реакции была соответствующей. Он просто въехал на своих шасси в ближайшее дерево, с силой прижав голову воительницы к стволу, дабы та не могла уклониться. И хотя её руки продолжали бить и оттаскивать насос, в попытке хоть как-то отсрочить неминуемую кончину, было ясно: ещё одного чуда не случится.       Маска, давно заменившая лицо техножрецу, не была способна отражать эмоциональные ощущения, иначе бы в данный момент на ней отразилось… непонимание. «Я это видел…» — необычная мысль сама собой сформировалась во всё ещё органическом участке головного мозга Орфеуса-334. Логическая же часть, восприняв это как запрос, отыскала в дата-банках подходящие ответы, один из которых был выбран для просмотра.       Короткий старый видео-файл, фиксировавший события уже столь далёкий дней. Тогда отряд кадианских гвардейцев и он — сопровождающая их «шестеренка» (как их называли глупцы, не принявшие механическое благословление Омниссии), угодили в засаду вражеской группы из трёх космодесантников-слаанешитов. Бой был недолгим, и в живых остались лишь глава отступников, схваченный им за горло рядовой, да сам техножрец, отброшенный в сторону и с переломанными конечностями. Визоры изломанного и ожидавшего своей участи слуги Омниссии беспристрастно фиксировали, как тело кадианца обвили шипастые тентакли. «Дар Принца Наслаждений», всё туже сжимаясь, выдавливал жизнь вместе с кровью из ран, словно фруктовый сок, пока акулья улыбка Астартес становилась шире и шире. Спешить падшему садисту было некуда — он явно намеревался наслаждаться происходящим подольше. Показания электронных глаз свидетельствовали, что прерывание жизнедеятельности объекта в связи с получаемыми травмами наступит в течение двадцати секунд, поскольку человек просто не обладает необходимой физической силой для освобождения… Двадцать… восемнадцать… пятнадцать… Но внезапно безжалостный отсчёт был прерван — окуляры зафиксировали аномалию. На секунду крики агонии кадианца стихли и наступило мгновение тишины, внезапно сменившееся сосредоточенной литанией Богу-Императору, сбившей еретика с толку. И вопреки всем законам физики, всем нормам естественных наук, изувеченные руки гвардейца вырвались из цепких пут хаосопоклонника, чтобы в следующий секунду дотянуться до трофейной плазменной гранаты. Взрыв поглотил обоих в мгновения ока.       Закрыв окошко видеофайла и вернувшись из глубин цифровой памяти, жрец машинного культа увидел в алом фильтре, окружённую пробегающими строками технолингвы монстродеву, чьи полузакрытые глаза тупо уставились вперёд.             «Ошибка, противоречие…» — смежная часть мозга вступила в конфликт со своими расчетливыми и беспристрастными принципами.       «Высокий уровень соответствия паттернов поведение особи вида «рататоск» и человеческих индивидов, классифицируемые как «благородные», «достойные уважения»…       Эмоциональное примечание: ироничное стечение обстоятельств; может я и в правду «злодей»?       Рациональное примечание: выполнение поставленных задач выше субъективной оценки действий собственных и чужих; не должен испытывать спектр чувств, классифицируемых как «стыд» и «сомнение»; постановка задач не в моей компетенции, следовательно вся ответственность и последствия не должны распространяться на меня».       Ладони женщины-белки повисли на трубе, а затем безвольно соскользнули.       «Эмоциональное примечание: верно, однако меня интересует вопрос — возможен ли был иной исход этой встречи? Данный абхуман мог быть потенциально ценным приобретением для Империума.       Рациональное примечание: глупость — недостаточно подходящая оценка для выше приведённого предложения. Это враг — в поставленных задачах не входит приоритет на захват в плен и/либо набор коллаборационных сил. Врагов нужно уничтожить». Последнее короткое предложение перекрыло весь взор, манипуляторы сами отпустили тело героини, рухнувшую, как тряпичная кукла.       Орфеус-334 пристально смотрел на монстрицы, словно желая найти в ней точный ответ на некий неизвестный ему глубоко философский вопрос. Не отторгнутой до конца эмоциональной части так хотелось видеть в этом существе обычное животное, полуразумного органика, наподобие оркоидов. Но оно видело другое… Если верить показателям встроенных в окуляры сканеров молодая, находящейся на пике физических сил для своего вида девушка не дышала, но клетки мозга ещё могли функционировать несколько минут. В этот момент внутри мужчины что-то щёлкнуло.       — Тебе не о чем переживать — ты выполнила свой долг с честью, нелюдь. Ты можешь спокойно отпустить свои страхи и идти на встрече своей судьбе, ибо суд Омниссии над твоей душой и разумом будет справедлив.       Он не знал, зачем вообще нужно было это произносить, ведь девушка-белка вряд ли могла услышать его, будучи уже клинически мертвой, да и других разумных в зоне слышимости не было. Рациональная часть же просто решила проигнорировать это. Фиксируя необходимость забрать труп героини и фрагменты своего ружья с механодендритами, она сопроводила это пометкой:       «Дополнительная задача: после выполнения всех поставленных задач военного командования, найти Октавия с целью передать негативную оценку опыта взаимодействия с неподавленной эмоциональной частью сознания».

***

      Кто-то когда-то проронил нелепую по смыслу фразу: «Все мы пришли из ниоткуда — в никуда и вернёмся». Что ж, эта фраза в данном случае имела право быть. Существует — и одновременно не существует место, подходящее под определение «нигде», потому что тут нет ничего — даже «тут» и «ничего». Не было ни неба, а с ним и воздуха — это могло бы стать проблемой, если бы тут были бы нужды, в том числе и потребность в дыхании, однако даже лёгкие отсутствовали… Как и всё остальное. Не было ни света, вытекающих из него цветов — и при том, чёрный тут тоже отрицательно существовал, ведь для черноты нужно отсутствие света, а это не-место не обладало даже отсутствием чего-либо. Не было ни поверхностей в принципе — тут нельзя было стоять, лежать, прыгать, закапываться, плавать, летать и иным образом быть, поскольку сами понятия этих действий никогда не работали. Не было и не было. Точнее не было «было» и «не было»… Единственное, что можно было сказать точно, что это «не-место» не предназначено для описания существами низшего плана, для тех, кто мог существовать и мыслить в простой системе координат, для кого невозможен был выход за рамки концепций пространства — длины, высоты, ширины… и наконец, самого линейного времени.       И всё же… Всё же в «не-измерении» уважалась только одна материя, имеющая здесь потенциал неограниченной власти — первичный разум. «Не-материя» подчинялась его потокам, ручьям порождаемых им образов, позволяя существовать ему, вопреки всему и, что важнее, даже «не-всему». Конечно, такой сущности, как сознание, в этих условиях небытия было… Некомфортно, ведь кажется такое слово используют для широкого спектра неудовлетворения. Но как же им повезло — «дискомфорт» не равнозначен понятию «смерть», что прервёт их существование, хотя употреблять это слово для их состояния было бы, с точки зрения некоторых, сомнительно. В конце концов, они появились там, где материя первична и порождает сознание, а не наоборот. Странное явление. Тем не менее, в необозримом «не-пространстве» была или, может быть, есть вне времени одна сущность.       Разумы зачастую себе давали имена, названия, чтобы не запутаться в своём разнообразии всего, определить себя, как исходную точку отсчёта сознания и восприятия. Так каким же оно было у этого искры-пузырька?       — Экорн Пансрет.       Имена обладали уникальным свойством оставаться если не клеймом, то шрамом на весь промежуток жизни сознания, так что ответ можно было получить невероятно быстро и безо всякого сопротивления. И стоило только ему (не) прозвучать, как тут же случилось необычное: оно прозвучало. Но как такое могло быть, если у разума не было рта? А всё было прозаично — он был. Да, просто был у него, потому что мышление полагало, что рот должно у него быть, не так ли? Но на этом оно не остановилось: почему полоска губ с рядом зубов и покрытым слизью придатком органом (они называют это «языком» — очень смешное слово. «Язык» — как будто подавился чем-то одновременно и мягким и твёрдым) просто… «левитировали» в пустоте? Такого не должно быть, рот должен быть расположен на лице… Так, а лицо это часть головы? О, голова не самодостаточна, это часть чего-то ещё? Погоди-ка, неужели и внутри этого «тела» есть что-то ещё? Какие же сложности, прямо-таки куклы, которые вкладывали в другие куклы.       Конечно, не-материя полностью подчинялась сознанию, вылепив тело в точности его ожиданиям. В точности его ожиданиям и никак иначе. Ну и что, что его сердца были чем-то совершенно иным? Когда разум прощупывал пульс, он подумал о «треугольной подушечке с двумя полусферами». Да, оно не могло выполнять те-же функции в месте откуда пришёл разум чисто физически, но в не-здесь законы физики могли быть спокойно забыты, ведь её… Не было, как об этом мы уже множество раз говорили читателю. Таким образом, слой за слоем, деталь за деталью, в не-здесь была сформирована оболочка сознания. Ею являлось то, что иные разумы цивилизованных измерений именовали «женским телом», впрочем почти каждое имело уникальные, индивидуальные особенности.       Низкий рост и относительно короткие конечности придавали ей немного кукольный вид. Однако внешняя миниатюрность и хрупкость была обманчивой. Стоило девушке лишь напрячься, как тут же становились видны внушительные, крепкие мышцы и становилось ясно, что уроженка лесов явно не пренебрегала тренировками. Боевитость девушки-белки выдавал небольшой, проходящий через нос горизонтальный шрам, который, впрочем, никак не портил довольно симпатичное, хоть и хмурое личико. Как не портила, а скорее наоборот, украшала бледно-бежевую, слегка розоватую кожу, россыпь заметных веснушек. Однако самой примечательным был мех: пышная и мягкая на ощупь шерсть каштанового цвета, переходящего в кремово-белый, покрывала задние лапы, округлые ушки, голову и роскошный огромный хвост, размером почти с неё саму. Вдоль хвоста и спинки, вплоть до затылка и причёски почти до плеч проходила ровная серая линия.       Рано или поздно должен был настать момент, когда воссозданное в не-материи тело зверодевушки раскроет свои веки и узреет… Ничего. Однако её разум ещё не оперировал такими понятиями и заменил его на простую тьму. Именно это понятие разум воспринимал как наиболее подходящее в своей когнитивной системе для описания окружающего ничего.       — Как… — мысль мгновенно отразилось на уже существующем лице, заставив язык и челюсть дергаться, непривычным ещё усилием разгоняя вакуум звуком. — Как я здесь оказалась?       Для этого надо было узнать, где она была до того, как появилась «в не-здесь».       — Кто…? — ещё один вопрос, ещё одна порция воздуха.       Однако на сей раз воздух вёл себя не так, как ожидала обладательница роскошного пушистого хвоста. Точнее, он повёл так, как повелело ему подсознание: белесый пар, которого было слишком много, чтобы тот уместиться внутри тела, оседал на незримой поверхности, словно прилипая к ней тонким слоем тумана. Сама поверхность появилась оттуда же, из подсознания, формируя хранившиеся в воспоминаниях фигуры; туман клубился и завихрялся вокруг них, начинал окрашиваться в серо-радужные цвета. Девушка с круглыми ушками завертелась подобно юле в попытках понять что за волшебство творилось прямо на её глазах, но лишь потерялась в водовороте форм и света. В конце концов, он рассеивался, словно впитываясь в окружение, придавая свои, видимые цвета, и таким образом пространство вокруг новосозданного тела было сотворено нитями давней памяти.

***

      Пусть красок не хватало, да и некоторые вещи выглядели как аморфные комки холодной каши, но девушка с именем Экорн Пансрет замерла, когда до неё дошло, где она оказалась. «Это же моя детская комната!» — мысль, что не покинула её раскрытый от изумления рот, чуть не сбила её с ног. Белка всё же сохранила равновесие, уперевшись в стену из дубового дерева. Зеленые глаза бегали от одной памятной вещи к другой: вот оранжевые шторы в жёлтый горошек, бывшие её любимым убежищем для игры в прятки; вот Мисс Паф Нат, плюшевая овцедлака с деревянным мечом и блюдцем в роли щита — превосходная защитница её сновидений; вот наклейка в виде семени дуба на стене в честь её победы в жёлудьболе; вот и… Она сама! Маленькая девочка, лет восьми и в синеватом платьице, сидит в центре комнаты, уплетает за обе щеки жаренные орешки и сортирует опавшую листву, беря по штуке из целого поля в комнате.       Экорн просто уставилась на саму себя — маленькую, совершенно не замечавшую её присутствия. Дыхание участилось, возрождающиеся воспоминания, одно за другим восстанавливали окружение, возвращали забытую яркость. Тишину разорвал раздавшийся позади стук в дверь.       — Эки, ты дома? Я вернулась! — приглушенный голос молодой девушки прозвучал с той стороны.       Этот голос, такой чарующий и родной, заворожил сразу двух рататосков; но если младшая с восторгом оторвалась от своих дел и приготовилась встречать гостью, то взрослая мамоно онемела и задыхалась из-за кома в горле, прикрыв рот руками. Неверие переполняло её, но всякое сомнение отпало, когда, пригибаясь, из черноты через порог комнаты пришла она. Из глаз Экорн потекли обжигающие слёзы.       — Вот ты где, каштанка мохнатая! — на встречу маленькой монстродевочке протягивала свои руки Дария Натталь, родная сестра Экорн. Натталь… когда-то это была и её фамилия.       — Ух, не называй меня так! — с порцией обиды маленькая Экорн прыгнула в распростёртые объятия родственницы, но лишь затем чтобы попытается забраться ей на шею. — Деревяшка длинючая!       Ребяческое обзывательство вызвало у старшей девушки только смех, ведь она не могла держать обиды на свой миленький пушистый комочек добра, который становился ещё милей, когда надувал заполненные орехами щёчки. Дария вся пошла в отца, пусть тот и утверждал, что их первая дочь — полная копия матери; рост — на две головы выше обычных девушек-белок, чуть выше даже среднего человеческого. Это долговязое телосложение, вкупе с беличьей проворностью и ловкостью позволили поступить ей в, как она называли то место девочке, «специальную школу для взрослых» монстродружественной страны Плокса, где жила их семья. Впрочем, какой бы взрослой и сильной ты не была бы, желание поиграть и немного подурачиться на радость маленькой сестрёнке, о которой ты заботились и нянчила до пяти, прежде чем уехать далеко и на долго, всегда было сильнее.       — О, нет, я падаю! Вуи-и-и! — все ещё удерживая сестру на плечах, Дария крутилась вокруг себя и рухнула прямо на упругую кровать, тем самым отправляя пару мелких подушек в полёт. — Ладно, дай встать.       — Извинись и обещай меня так больше не называть!       — Хорошо, прости меня. Я больше не буду называть тебя «каштанкой», обещаю-обещаю, — отвертелась Дария, скрестив пальцы за хвостом. Когда сестры встали, младшая тут же быстро прочирикала:       — Даша, а Даша — давай сходим в Рыжий Лес! Там, я слышала, завтра альрауны устраивают медовый фестиваль! Ну давай, будет музыка, лошадки, весело как в прошлый раз! Давай, Даша, пожалуйста!       — Прости, но нет, — со вздохом отрезала рататоск.       — Ну пожалуйста-а! Пожалуйста, я буду вести себя хорошо и слушаться! Я по тебе очень сильно соскучилась! — не оставляла попыток умилостивить сестру Экорн, обняв и пристально смотря в зелёные глаза, но этим лишь заставила её лицо стыдливо скривится.       — Прости, Эки, но я действительно не могу. Мне действительно жаль.       — Но почему? — жалобно простонала девочка, искренне не понимая причины почему старшая сестрёнка не может повеселиться вместе с ней.       — Я смогла отпроситься только на день и то только потому что нашему каравану нужно пополнить запасы в городе.       — Караван? А вы куда едете? Далеко? Можно я с вами? И маму с папой возьмите!       — Помедленнее, я не могу отвечать на миллион вопросов сразу, — выражение лица у Дарьи действительно было невеселым и она очевидно задумалась как все эти вещи объяснить маленькой и наивной девочке. — Мне правда жаль, но я не возьму тебя. Там, куда я еду слишком опасно…       — Ну и не едь туда, останься со мной! Тут тепло и безопасно!       — Тут тепло и безопасно, потому что я и мои друзья едем туда, где опасно, — обе монстрицы присели на кровать, а старшая приобняла другую за плечо.       — Я… Я не понимаю…       — Ох, это всё сложно объяснить, но… — взрослая девушка-белка действительно было трудно подобрать слова, чтобы у Экорн не закружилась голова, а то и чего похуже. —… Но иногда бывает так, что некоторые хотят сделать нам плохо.       — А почему «некоторые» хотят нам сделать плохо? Мы же им ничего плохого не делали!       — Эм… Когда я говорю «нам», я имею в виду не только я, ты, мама и папа, но и вообще всех, кто живёт с нами в одном королевстве. Ну а «некоторые» это… Соседнее королевство, Бурдюния, например. И порой так случается, что короли не находят общий язык, или один из них просто… орех пропащий, да.       — А если ссорятся короли, то почему ты и твои друзья должны ехать туда, где опасно? Почему они сами не могут решить все проблемы и помириться? Почему они хотят сделать плохо нам?       — Как бы сказать… Король соседней страны не любит мамоно, а наш — да. Вот и повздорили, — неторопливо отвечала старшая девушка-бельчиха, стараясь разъяснить такие сложные политические нюансы как можно проще и понятнее для ребёнка. — Первый говорит что от нас одни беды, и не хочет чтобы мы жили… И радовались, да! Он не хочет чтобы мы с тобой выходили замуж, не хочет чтобы мы выращивали и ели вкусную еду…       — И не хочет чтобы ты шла со мной на лесной фестиваль?       — Вот именно! — утвердительно кивнула высокая монстродевушка, радуясь что смогла направить мысль в нужное русло. — В общем, он решил что может навязать свое глупое мышление нашему королю силой, и напал без предупреждения.       — Но это же неправильно и подло, он ведёт себя как… Как злодей! — в голову малышке пришли мысли о завистливом графе Нувэльнуле и жадном драконе Алудине, частых отрицательных персонажах народных сказок. — Как за таким плохим королём могут идти подданные? Он же врёт, что от нас одни беды!       — Видишь ли, Эки, но… Некоторые просто напуганы и не знают правды, вот они и верят ему. А другие люди либо настолько же глупы, как и их король, и тоже хотят нам сделать плохо. Хотя есть и те, кто очень жадный и хочет забрать наш дом и вещи себе, и только использует такое нелепое оправдание.       — Угх, — маленькая Экорн негодующе надула щеки. — Но почему на свете есть такие плохие люди?       — Я… Не знаю, но думаю я об этом их обязательно спрошу, когда встречу их. Заодно и покажу этим… кхем… орехам пропащим, что мамоно не вредят.       — Так ты идёшь к ним, чтобы поговорить? А они тебя послушают и не сделают тебе плохо, раз даже их король не слушает нашего?       — Ну да, я и друзья мои собираемся с ними просто и мирно поговорить, только и всего. Вот если они затеют драку, то… — девушка остановилась, увидев грустные и непонимающие лицо сестры.       — Даша, но ведь мама говорит, что в драку лезть нельзя! Даже если они первые начинают, то ты все равно второй!       — Ох, Эки, это… Не так это работает во взрослой жизни. Бывает так, что у нас не остаётся другого выбора кроме как подраться. И хей, уж лучше пускай за тебя дерётся тот, кто это уже умеет. Например вот я, капитан Дария Натталь!       — Ого, ты и правда капитан? — гиперактивный ребёнок быстро переключил внимание на зацепившее её слово. — Я вот сама стала капитаном Кленовых Листьев, и играем в жёлудьбол! А в какую игру вы играете?       — Скажем так… это игра очень похожа на прятки и «оборотни и охотники», только она… намного сложнее, да. Моя команда должна делать охраняющей, эм… «замок» команде противника всякие… «пакости», а затем быстро уйти, пока нас не нашли!       — А затем вы победите?       — Почти. Тогда в игру вступает команда моих подруг, которая должна захватить «замок», ведь после нас им будет легче это сделать, а значит будет меньше потерь… эм, очков! Да! Наши команды потеряют меньше баллов, что очень важно, — продолжала мамоно, удерживая улыбку — очень фальшивую, как теперь прекрасно видела взрослая Экорн.       — Так значит… Вы будете играть с соседом-королём в эти игры? Вы не будете драться и делать друг другу больно?       — Конечно, всё так и будет: мы покажем им как хорошо мы играем в… «Захвати замок»! Всех, кто хотел драться, мы заставим играть — и они проиграют нам!       — Вау, а можно и мне с вами тогда? — маленькая Экорн слушала сестру с раскрытым от удивления ртом и уже загорелась энтузиазмом и сама поучаствовать в такой весёлой игре.       — Нет, нет, Эки. «Захвати замок» — это не для маленьких девочек, это слишком опасная игра, и может быстро перерасти в драку, если команды поссорятся! — на миг проскочившая на лице Дарии гримаса растерянности вновь сменилась утешающей улыбкой, хотя в глазах горела тревога. Каштанововолосая монстродевочка нахмурилась и четко спросила:       — Но ведь ты сказала, что всё будет хорошо… Захватывать «замок» — это та «взрослая драка», о которой ты мне говорила?       — Ну это… Ну, не всё так плохо, честно. Поверь, я многому научилась, пока меня не было и я не допущу чтобы моей команде причинили вред. Да и вражеской тоже: у нас особое оруж-… Металлические палки, да, которыми мы играем — вот как в жёлудьболле — и они не делают игрокам плохо, те просто засыпают. И тем более, я тебе только по секрету скажу… — старшая девушка-белка наклонилась и с заговорщицким видом прошептала в круглое ушко восьмилетней Экорн, —… во взрослой драке мамоно может найти своего мужа!       — Мужа во драке?! — громко удивилась младшая в семьёй. — Правда-правда?       — Правда-правда… Ты только не вздумай бить мальчиков в школе палками, хорошо? — вовремя осекалась Дарья, предугадывая детскую логику, бессмысленную и беспощадную. — Палки у нас волшебные, а тебя ещё могут выгнать, поняла?       — Да, я всё поняла… — удрученно кивнула рататоск, но… Ей ещё оставалось что сказать. — Даша… А ты точно не можешь остаться с нами? В Плоксе ведь ещё наверное много игроков в «захвати замок» и… Я не хочу, чтобы тебе сделали плохо, — девочка обняла своими короткими ручками старшую сестру за талию и уткнулась в одежду. — Я хочу чтобы ты снова была рядом, со мной…       — Эки, знала бы ты, как я хочу побыть с вами больше одной ночи… — зверолюдка утешительно гладила начинавшую хныкать сестрёнку, сама сдерживая приступ щемящей тоски. — Но не могу. Ты знаешь, что в школу ты пошла и можешь хвастаться перед другими тем, что умеешь считать больше ста, потому что я иду туда, где опасно? Ты знаешь, что мама и папа всё ещё с тобой в нашей уютной деревне и работают в садах, потому что я работаю вдалеке и с риском? Что ты, что тот соседский мальчишка, что вообще все, кого ты знаешь, могут спокойно здесь жить и спать без кошмаров, потому что я переживаю, что смогу ли я с тобой увидеться завтра? Если не я, то кто будет вашим щитом от злодеев?       Блестящие от влаги глаза девочки-бельчонка отчаянно смотрели на печальную Дарию, мягко гладившую её волосы, подкусив губу. Экорн пыталась что-то выдавить из себя, но не находила нужных слов. Ведь старшая сестрица сначала покинула дом для обучения в какой-то школе для взрослых, как она говорила, присылая письмо раз в год, а затем вернулась, как гром среди ясного неба… только чтобы сообщить, что вскоре они снова расстанутся.       — Хей, Эки, — со вздохом начала девушка, стараясь придерживаться воодушевляющего тона. — Ты чего такой грустной стала? Думаешь что я уеду навсегда? Да брось, я уверена это займёт не больше… Года? Да, я думаю, что к следующему медному фестивалю я успею приехать. Пообещай мне только одну вещь…

***

      Видя, как воспоминания из прошлого воплощались в жизнь, осевшая на землю взрослая Экорн Пансрет медленно и шепотом повторила слова, которые во многом когда-то определили её будущее:       — Будь смелой девочкой, Эки, — с улыбкой похлопала Дария малышку по большому хвосту. — Я не хочу, чтобы ты боялась, а то и плакала, если меня не станет… Рядом с тобой, конечно. Идёт?       Думая над этим несколько долгих секунд, восьмилетняя монстрица с трудом перестала хныкать и утерла лицо, болезненно, но искренне улыбнувшись в ответ. Если быть смелой и не плакать нужно для того, чтобы её сестра вернулась из опасного места как можно быстрее, то Экорн будет смелой и не будет плакать. Она обязательно справится! Удовлетворённая этими детскими стараниями, девушка встала и подняла младшую с кровати.       — Ну ладно… — она посмотрела на потолок, беззаботно засвистев, прождав некоторое время, прежде чем внезапно воскликнуть, — кто последний до Старого Дуба, тот мохнатый каштан!       Обе бельчихи стремглав рванули с места, младшая возмущённо ругала Дарию, уже забыв этот неприятный разговор. Но в тоже время взрослая Экорн резко вскочила, наконец придя в себя, и, спотыкаясь, побежала следом.       — Даша, стой! — её сознание вместо замешательства теперь было наполнено ужасом. Он бежала за сёстрами-рататосками, сломя голову через коридоры дома и вопила им в спины — Ты должна послушать меня! Остановись, пожалуйста! Хей! Почему ты меня не слышишь?!       Но силуэты двух мамоно только отдалялись от Экорн со скоростью ветра, а окружающие стены и полы начали искривляться и меняться прямо на глазах. Предметы — мебель, еда, горы листьев и волны орехов, длинные ветки и даже куча острых лезвий и шипов вырастали из воздуха или выбрасывались из внезапно появляющихся и исчезающих дупл в досках, превращая родные комнаты в непроходимую полосу препятствий. Однако героиня делала все чтобы добраться до Дарии: не сбавляя сумасшедшего темпа, она проскальзывала под падающим шкафом, гимнастически прыгала по импровизированным балкам из прутьев и протискивалась через колючие тернии. Она готова подвергнуть свое тело каким угодно испытаниям, выходящие за пределы человеческих возможностей и даже способностей нелюдя, всё лишь бы добраться до незабытой сестры. Было больно, было страшно, но она даже не смела подумать о том, чтобы остановится, словно упёрто идя в гору, волоча неподъемный камень. И в конце концов, перед девушкой-белкой возник прямой коридор, финишная прямая, в конце которой был дверной проём, из которого бил слепящий свет.       Почти что влетев в этот яркий проем, Экорн на секунду ощутила невероятную лёгкость и всепоглощающий звон… И оказалась выброшена прямо лицом в грязь. Со влажными звуками, она выбралась из неудачного рва полного коричнево-желтой каши из опавших листьев, воды и земли и тут же суматошно завертела головой, чтобы найти хотя бы след Дарии.       Вокруг были сплошные высокие деревья с раскидистыми кронами и рыжей листвой, что так и норовила сорваться в изящный полёт, подхваченная всё ещё тёплым ветром. Кустарники тут не росли, так что деревья-великаны свободно держались друг от друга на почтительном расстоянии, укрывая тенью землю, не пуская на покрытую росой траву знойные лучи Солнца. Благо климат в этих землях стал несколько мягче с заселением или обращением в рататосков и других монстродев, так что на лазурном поле небес паслись лениво плывущие одинокие облачка, не мешавшие старым древам питаться теплом и светом перед зимой. По их вечно упругой коре бегали суетливые белки — самые обычные маленькие зверьки, торопливо запасавшиеся демоническими плодами, щедро разбросанными на земле, инстинктивно не надеясь лишь на милость своих соседей мамоно и людей. К слову, они не обращали внимание на оставленные вещицы у опорных корней: тёплые шарфы, сорванные цветы и прочее, даже чей-то забытый альбом с рисунками, вероятно оставленный кем-то из близживущих деревенских жителей. Единственное, что могло заинтересовать лесных обитателей, так это пиалочки и графинчики с гостинцами, которые также были расставлены всюду. Не обделены были и гордо поющие птицы контрастных синих и красных цветов, своими трелями окончательно создававшие мягкую ауру сонного марева и надёжности. Здесь хотелось просто прилечь у ближайшего ствола и лежать, хотя бы ненадолго освободившись от бремени рукотворной, шумной и суетной цивилизации. Юркие зверки и птахи, казалось, вообще не замечали быстрым шагом метавшуюся между деревьями миниатюрную монстродевушку, оглашавшую криками округу.       — Даша! Я! Где вы?! — рататоск-рыцарь не до конца понимала всю глупость ситуации. Птицы даже не шелохнулись на ветвях и не умолкли от её возгласов, от крика не было эха. Экорн не придавала сюрреалистичности происходящего никакого внимания, ведомая слабой, слепой, наивной надеждой на лучшее. Иначе она не могла.       И вот, наконец, мамоно кажется нашла то, что искала, а именно широкую поляну, на которой собралось целое столпотворение народа. Это был молодой лес, деревья здесь были младше, чем в центре осеннего леса. Десятки женатых пар и семей собрались в столь чудесный день вместе на очищающем дух воздухе. По правде говоря, кто-то мог бы поначалу подумать, что это начало грандиозного пикника или какого иного праздника, типичного для поселений гедонистичных и романтичных мамоно. Но героиня затаила дыхание, поняв, что в воздухе витала далеко не радостная атмосфера. Это была тяжёлая печаль и немая тоска, так несоответствующая лёгкой, тёплой и яркой погоде. Это было не явление активной жизни. Это пришествие непреклонной смерти. Массовые похороны.       У каждого народа были свои сложившиеся традиции, крепко вплетенные в жизнь, её отражавшую. Например, Экорн по рассказам, услышанным от одной торговки, знала, что на свадьбах гёбу-дануки «выкупали» мужа и в конце невестка кидала своим подругам счастливую монету — кто поймает, та по поверьям и найдёт супруга следующей. Но обычаи охватывают не только светлые моменты. У рататосков один их них был связан с тем, о чём не было принято лишний раз вспоминать ни в среде людей, ни в среде мамоно. Когда одна из них окончательно покидала этот мир, то младший член семьи должен был посадить особый желудь магического дуба, чтобы душа имела связь с земным миром и родными, дабы возвращаться из рощ Азгарда — замка, где живут щедрые и милостивые боги. Такой ритуал был популярен в провинции королевства, где жило семейство Натталь, так что кроме рататосков и другие семьи собрались здесь, чтобы проститься с кем-то из усопших родных. В этом году было вырыто слишком много новых ямок для саженцев…       Экорн неуверенно ходила между траурных групп, перешёптывавшихся о чем-то, либо же мертвенно хранивших молчание. Кто-то тихо пел одну песню, чей смысл девушка поняла только в тот день:

Листья лозы

На ветру кружат…

Осень пришла

В наш тихий сад…

Юный солдат

Идет домой…

Храбрый солдат

Идет домой…

            И спустя каких-то пару минут мамоно нашла то, чего так боялась и одновременно хотела увидеть: юную себя среди этого моря скорби. Вот рядом мама уткнулась лицом в плечо мужа, желая закрыться от резко потускневшего мира и её до сих пор колотит мелкая дрожь. Папа утешающе обнимает её, но его застывший взгляд смотрит куда-то в пустоту — он до сих пор не верит в полученное известие. Родители старались лишний раз не смотреть на Экорн, чтобы не давить на неё своим взглядом. Сама монстродевочка сидит у зарытой ямки на коленях, положив на них грязные ладошки — казалось сейчас из этой энергичной мамоно словно высосали всю жизнь. Она была ещё ребёнком, и всё это было трудно для её понимания — вот была её сестра, полная сил и желания, а затем, в одно мгновение, Дария навсегда заснула, чтобы больше уже не проснуться. Больше никогда не рассказать то, каким хорошим будет её будущий муж, больше никогда не отвести Экорн на медовый фестиваль, никогда…       «Эта "смерть"… Она странная, нелогичная, неестественная, её не должно быть! Ошибка, ты худшая ошибка! Почему ты существуешь, зачем ты есть?! Дария обещала вернуться через год, а ты помешала ей! Живые должны жить всегда, всегда быть счастливыми! Ты неправильная, неестественная, неправильная, неестественная!..»       Внутри маленькой мамоно разгорался и едко жёг какой-то колючий ком, подступавший к горлу. Сама природа девочки была противоположна ко всей этой грусти — как же так, ведь она не должна кого-то хоронить, не должна была вообще узнавать про это всё? Ведь она была рождена не для такого, несовершенного, испорченного мира. Нет, никто не был рождён для такого! Голова гудела от хора мыслей, хотелось просто вопить, кричать о том, что это неправильно, не так, как должно быть… Но… но какой смысл? Никакие нравоучения, никакие просьбы уже не заставят Дарию проснуться. Экорн сопела, из глаз просачивались злые, жгучие слезы, но она прилагала немало усилий, чтобы держаться. У неё выходило плохо и белочка периодически вздрагивала, но твёрдо помнила своё обещание.       — Будь смелой девочкой, Эки…       И Экорн будет смелой девочкой и не будет плакать. Восьмилетняя монстродева вытащила из-за пазухи плюшевую овцедлаку, сжимая и разжимая её ватные бока, протерев глазки-пуговицы, а затем поставила игрушку на землю, там, где прорастёт надгробие — охранять покой её сестры. Она, Экорн, не будет боятся никого и ничего, и она должна быть в состоянии постоять за себя. Белочка утерла лицо и встала на ноги, обращая взор к небесному Азгарду. Дария Натталь была героем для младшей сестры, так пускай Экорн Натталь тоже пойдёт по её стопам и сразит всякого злодея, заставив саму смерть, первого злодея, трепетать при упоминании её имени!       Однако… Экорн так и не сдержала свое общение…       …       ……       ………       — Нет.

***

      Восемнадцатилетняя Экорн молча сидела на собственном хвосте, расположившись на траве, покрытой утренней росой и уткнувшись лбом в свои колени. Солнце ещё не встало, а она уже была тут, безжизненная и тихая, словно призрак. Редкие проходящие мимо мамоно не обращали на рататоску никакого внимания, а если и бросали взгляды, то только мимолетные: своих дел полно. Впрочем, одна из них, статная синекожая демоница, задержала на девчонке свой взор, о чём-то задумавшись, но всё же промолчала и вошла внутрь шатра, подле которого находилась белка.       За алой тканью раздавались голоса, явно шло какое-то обсуждение и Экорн даже могла подслушать их, если бы её не свалила с ног дремота. Уже где-то минут через десять демоница вышла наружу и лёгким жестом пригласила юную бельчиху пройтись с ней, разбудив демонстративным покашливанием.       Рогатая мамоно была облачена в достаточно закрытый доспех, нетипичный для вкусов их декадентского рода. Однако же стиль этот отнюдь не означал отсутствия красоты и женственности, выраженных в каждом украшении и изгибе. Голова демоницы не была прикрыта шлемом или демонической диадемой, потому можно было оценить всю красоту волос, словно сотканных из бесчисленного множества золотых нитей и лица, которое могло принадлежать только особе голубых кровей — от чувственных губ и аристократичного носа, до выражения глаз. Невозможно было также не отметить мощную ауру демонической энергии, окутывавшую эту сильную, властную монстродеву; ману, подобную которой Экорн ещё не встречала. Пройдя мимо колонны марширующих в такт всеми шестью лапками жук-солдатов, демоница, не оборачиваясь, спросила идущую следом зверодевушку-простолюдинку.       — Почему? — её голос был не столько властным, сколько строгим, словно у отчитывающего учителя.       — Что значит «почему», миледи…? — Экорн не поняла такого сухого вопроса и выдержала паузу, не зная, как именно обращаться к собеседнице.       — Тебе моё имя знать сейчас не нужно. И «почему» много что значит. Например «почему ты здесь»? Или ещё точнее, «почему ты здесь снова»?       —… Я хочу стать радикалкой.       — В таком случае поздравляю: ты радикалка, — демоница остановилась на пару секунд и свысока посмотрела на низкорослую белочку. — А теперь уходи, — и резким шагом двинулась дальше, оставляя за спиной растерянную собеседницу.       —… Нет, погодите, вы меня не поняли! — Экорн помотала головой и чуть ли не поскакала за синекожей монстродевой, с трудом поспевая за ней, к собственному удивлению.       — Тогда изъясняйся чётче! Или ты сама не знаешь что хочешь?       — Я хочу стать радикалкой! Быть в армии радикалов!       — Хорошо. Почему ты хочешь быть в армии радикалов?       — Я хочу защищать родину.       — Пункт набора ополчения в двух километрах отсюда к югу, возле деревеньки Кедрово. Если родину защищать хочешь, так иди туда, — парадоксально, но так и не представившаяся демоница мерным шагом умудрялась отдаляться от уже пыхтевшей девушки-белки.       — Этого недостаточно! Я должна не просто быть солдатом, а…       — Героем, — закончила за неё демоница, развернувшись к Экорн передом. Та с разбегу, не успев затормозить, влетела лицом в полусферы её нагрудника, но ни рататоск, ни демоница не пострадали — последняя, кажется, вообще не ощутила никакого удара, даже не шелохнувшись.       Только сейчас девушка-белка поняла, что они давно покинули лагерь радикалов. Обе мамоно оказались у подножья зеленного холма без вытоптанной тропы и других намёков на то, что здесь когда-то была хоть одна живая душа. Прежде чем прозвучали новые вопросы, рогатая аристократка скептически смерила рататоску взглядом и протянула:       — Что-то в тебе есть, раз поспевала за мной… — в своих изящных сабатонах, она принялась наворачивать круги вокруг пушистохвостой девушки, жестом приказав той не шевелится. — Теперь скажи, почему ты хочешь защищать родину?       —…       — Отвечай. На мой. Вопрос. — Отчеканила демоница, холодным взглядом фиолетовых глаз приморозив девушку-бельчонка к месту.       — Моя сестра… Она…       — Достаточно, — отрезала рогатая блондинка и… отвесила ей размашистую пощечину тыльной стороной бронированной ладони. От такого удара Экорн чуть не упала, едва удержавшись на ногах и отшатнувшись, распахнув глаза в изумлении. — Она была храброй и смелой, не так ли? — голос демоницы-радикалки каким-то образом стал ещё холоднее и злее, казалось, замораживая сам воздух вокруг не хуже магии цурара-онны. Она решительно шла вперёд, вынуждая молодую монстрицы пятиться назад, — И ты хочешь пойти по её следу, просто потому что хочешь себе что-то там доказать, верно? О, конечно, и ещё ты, наверное, мечтаешь завоевать сердце какого-нибудь там принца в белой башне?       — Это…       — Давай ты просто не будешь отнекиваться, девочка, — попытавшуюся что-то возразить рататоску демоница схватила рукой за горло. Длинный гибкий хвост, словно кнут, обвился вокруг талии мамоно-белки. — Я видела сотню таких красавиц, как ты, думающих что Армия Радикалов — это просто клуб по интересам и саморазвитию. Но нет, это именно что армия, и ты в курсе, чем занимается армия, да? Просто послушай моего совета: такой быстрой, но хилой мелочи, как ты, здесь не место. Ты должна быть на поляне, грибы да ягоды собирать, или чем там вы, простолюдины, обычно занимаетесь? Ну а если так хочешь, то отсиживайся в тылу и помогай оттуда, может даже парня себе найдешь: сейчас ведь и вдовцов хватает, чтоб жрецам камни храмов Верховной на голову попадали…       Выругавшись про себя, мамоно закусила вишневую губу, пристально глядя в застывшие от страха глаза Экорн, словно та была мышью, а демоница — сжавшей её змеёй. Их лица были совсем рядом, они прямо-таки могли чувствовать дыхание друг друга, нарастающее напряжение в атмосфере так и располагало к тому, чтобы его сбросили самым простым и диким образом… Но воительница в латах сегодня была явно не в духе, подавив свой гневливый голод. Слишком уж жалко выглядела эта рататоск с мёртвым лицом, всё возбуждение как от ангела улетучилось. Разжав руку и хвост, отбросив Экорн словно игрушку, радикалка напоследок всё же добавила:       — И вернись к своим родителям. Не знаю чего им хочется, но точно не того, чтобы ещё одна дочь их покинула.       Демоница, повернувшись, уже собиралась уходить, как молодая девушка… даже не застонала и не зарыдала — почти что по волчьи завыла. Её лицо исказило едва сдерживаемое отчаянье и слёзы. По какой-то причине, слова радикалки причинили ей особо сильную боль, которую она не могла выразить. Прошло несколько тягучих, неловких секунд и рогатой монстрице, уже собиравшейся было уйти, что-то пришло в голову:       — Только не говори что…       — Ра… Ракфур… — единственное слово, название реки — вот и всё, что смогла из себя выжать Экорн. Она не хотела изливать кому-то душу, уж не сейчас не в таком жалком, никчёмном состоянии, неподобающем храброй героине. Но горе рвалось наружу, ей нужно было избавиться от этого груза, который она несла в одиночестве.       Мамоно-демоница тактично промолчала, вспоминая ту трагедию. Важный мост, одновременно и культурное наследие и важный элемент логистики, соединяющий западные земли, на которые и претендовала Бурдюния. Когда дела пошли настолько плохо, что местный король обратился к радикалам за помощью, через Ракфурский мост уже тёк стабильный поток беженцев. Много жизней благодаря его древним каменным опорам были спасены. Но месяц назад произошло страшное событие, которое стало последней каплей и бесспорным поводом для фракции Радикалов вмешаться в конфликт уже в открытую. Среди обескровленных жертв войны были и орденские диверсанты — об этом узнали уже после страшного взрыва, который разрушил архитектурное достояние и обрек множество людей и мамоно на смерть — если не сразу, то уже на отрезанных территориях точно. Удалось поймать только одного, едва живого террориста, который оказался настоящим фанатиком-смертником, как и его погибшие собратья по вере.       Но мало кто знал, что когда куноичи вышли на логово диверсантов, среди них был маг, собиравшийся применить одно из трёх запрещённых во всех странах (кроме Ордена Верховной Богини) заклинаний. «Реквием Нокса» — омерзительное деяние, навсегда калечащее сами души, вырывшая их из ещё живых тел и лишавшее их возможности обрести покой даже в загробном мире или переродиться. И хотя оставалось неясным — успел ли безумец его применить, но слухи, домыслы и разговоры про эту необоснованную жестокость быстро распространились, лишь усилив стремление бороться и прогнать жестоких и беспощадных захватчиков. И первым кто пустил «информационную бомбу», разумеется, был народ белколюдей…       Демоница поморщилась: ей было сложно представить что сейчас переживала и что сейчас творилось в голове этой упертой рататоски, которую она лишила последней возможности заглушить скорбь. Женщина со вздохом снисходительно махнула крыльями, убрав с лица всякое сочувствие; монстродева хотела дать надежду этой девочке, но если она хотела чтобы она ещё имела шанс выжить, надо было задать нужный настрой.       —… Ты ещё хочешь быть героем? — строго спросила демоница.       — Да… — тихо, но крайне твёрдо ответила Экорн сквозь слезы, стыдливо утираемые предплечьем.       — В таком случае считай, что вступительный тест начат, — синекожая мамоно достала кольцо с драгоценным камнем голубого цвета и с щелчком отделила его от золота, кинув к пушистым ногам рататоски. — Отнеси это на гору, а затем верни сюда.       Белка, почти успокоившись, кивнула и, подобрав сапфир размером с желудь, быстро побежала по крутому склону горы. Спустя полминуты бега она достигла вершины, а ещё через полминуты вернулась вниз, преодолев немалое расстояние.       — Повтори.       Получив такой приказ, Экорн ещё раз преодолела тот же маршрут, а когда снова вернулась, то… От неё снова потребовали то же самое. Рататоск собиралась было возразить, но изогнутая бровь светловолосой демоницы красноречиво её переубедила. Так продолжалось снова и снова, раз за разом и когда Экорн уже думала что эта высокомерная дворянка над ней издевается, то наконец обратила внимание на свои крепко сжатые ладони: камень внутри них увеличился до гусиного яйца. Доскакав вниз, девушка-белка спросила у своей «наставницы» что происходит. В ответ та, ухмыльнувшись, хлопнула руками — и в следующий момент сапфир начал резко набирать массу. Экорн выронила камень от неожиданности и отпрыгнула. Через пару мгновений перед рататоском был не маленький камушек, а целая глыба в три раза больше её самой. Демоница саркастично взглянула на шокированную девушку-белку и отчеканила:       — Отнеси это на гору и затем верни сюда. Несмотря ни на что.       — Д-да как я сдвину этот валун вообще?! — удивлённо вскрикнула мамоно, наблюдая за игрой света в ограненной форме магического камня.       — Пф, почему-то ты таких глупых вопросов не задавала в начале. Какой из тебя герой, раз ты бросаешь попытки, даже не начав?       Ещё немного посмотрев на прозрачный материал, переведя взгляд на свои руки, Экорн глубоко вздохнула… И со всей силой уперлась в его гладкую поверхность. От прилагаемых усилий ступни её коротких беличьих лап погружались в мягкую, сырую землю, оставляя борозды. Впрочем усилия молодой девушки не поколебали камень, оставшийся частично погруженным в мягкую землю, но по какой-то причине монстродева продолжала стараться. Слова этой демоницы чем-то отразилось в её душе, подстёгивая прилагать усилия снова и снова.       — Всё, хватит, — видя что огромное украшение не сдвинулось ни на сантиметр, демоница-рыцарь покачала головой, осаждая Экорн чуть более мягким голосом. — Сдавайся уже, малышка. Вижу же, что у тебя не получится.       Экорн остановилась, удивлённо оглянувшись через плечо…       — Тебе проще будет уйти: твоё место могут занять другие…       … Но затем рататоска нахмурилась и снова уперлась плечом в сапфир, продолжая неравную борьбу. «Несмотря ни на что…»       — Значит вот так, не слушаешь своего учителя? — тон демоницы вновь обрёл не просто стальные нотки, а скорее преобразовался во что-то более зловещее и тёмное. — Ну что ж, непослушных девочек следует наказывать. Очень строго наказывать…       — Нгх?! — через пару мгновений Экорн ощутила как нечто мягкое и гладкое обвилось вокруг ноги и поползло вверх по её бедру.       Это был хвост демоницы с игриво вертевшимся пикообразным кончиком, который был все ближе и ближе к её потайным местечкам, предназначенным только для будущего мужа. Девушка не успела хоть как-то среагировать, прежде чем её маленькую грудь властно сжала высокая мамоно, прижавшись всем телом. Рататоска даже не смогла понять — когда та успела избавиться от латных металлических перчаток, ощущая силу и грубость хватки с нежностью кожи. Простое платьишко деревенской простолюдинки не стало препятствием для развращённой аристократки, а параллельно с грубыми, властными ласками пушистое ухо обжигало горячее, словно пламя, дыхание демоницы, в сознание пробивались произносимые этим текучим шёпотом непристойности…       — Ты ведь не уступишь даже, если я утоплю тебя в удовольствии, ох?.. Ну-ну, поверь — я легко заставлю такую наглую простолюдинку захлебнуться в нечеловеческом экстазе… — неизвестно какая в этой угрозе была магия, но она заставила Экорн взмокнуть… и речь шла отнюдь не только про пот…       Ошарашенная таким «нападением» монстродева-белка была совершенно беспомощна и только могла охнуть, когда кончик хвоста пробил прикрывающее срам исподнее, и по-хозяйски приступил к ласкам. Ноги подкосились от «укола наслаждения», всё лицо сжавшей зубы мамоно налилось краской, исказившись в похотливой гримасе, пока изумрудные глаза напряжённо уставились в одну точку. Её руки, пытавшийся до последнего толкать неподъемный камень, согнулись, и как назло, ощутив слабость своей жертвы, прирождённая хищница тут же ухватила Экорн за плечо. Изящные, но сильные, умелые ладони рыцаря-демоницы принялись массировать бицепсы и другие мышцы, втирая в кожу не пойми откуда взявшееся масло. Рататоск даже не уловила момента, когда её руку аккуратно заломили за спину, плотно прижав обессиленную мамоно к стенке кристалла. Жертва ещё не знала, что через этот дьявольский ритуал, падшая героиня в прямом смысле высасывала ману Экорн, её жизненные силы, и алчный аппетит требовал ещё…       Спустя минуту ласк, аристократка-садистка только сильнее увлекалась своей новой «игрушкой». Лёгким движением ногтей радикалка порвала одеяние младшей мамоно и задрала пухлую ногу кверху, оставив Экорн совершенно уж беззащитной во власти хвоста демоницы. Это была пытка и была она и правда невыносимой, ведь длинный, шершавый язык демоницы тем временем вольно гулял то по щеке, то по шее, а то и вообще в раскрытом и тяжело дышавшем рту, в то время как вторая длань присоединилась внизу к хвосту, ритмично двигаясь и вверх, и вниз, и вверх, и вниз…       Экорн держалась сколько могла, тщетно пытаясь одолеть обуревавший её, неведомый доселе шторм наслаждения, в прямом смысле плавящий ей мозг.       «~Как же это приятно… ❤️»       «~плыви по течению реки удовольствий… ❤️»       «~Ты слаба… покорна… прими эту роль, наслаждайся тем, что твоя плоть должна принадлежать сильным…❤️»       В конце концов, девушка уже не могла ничего поделать, когда её крепко схватили за тонкое горло обеими руками, её ноги широко раздвинули шпагатом на весу мощные крылья демонессы, а молниеносно входящий и выходящий слизкий хвост постарался заполнить её утробу до предела, оказавшись внутри неё уже дальше наконечника. Через пару секунд пика внеземного экстаза, который ей навязала силой высшая мамоно, бельчиха шмякнулась на землю, упав с высоко поднятым широко тазом и вздрагивая бёдрами, невольно закрывая голову своим огромным хвостом. Было прекрасно виден этот, источавший женские феромоны, соблазнительный для любого мужчины вид, прозрачные доказательства поражения все ещё вытекали из влагалища Экорн водопадом, а нежная розоватая кожа блестела от пота. Сейчас был самый жалкий момент во всей жизни молодой мамоно; она почти не дышала, в беспамятстве закатив глаза и неконтролируемо содрогаясь каждой мышцей в новых судорогах наслаждения. Чужая, превосходящая демоническая мана смешалась с остатками её собственной и должно было пройти много времени, прежде чем она смогла бы связать хоть два слова, вернувшись из пучины грубого наслаждения.       — Вот и вся твоя геро-… — насмешливо протянула демоница, но остановилась на полуслове.       Перед ней происходило невозможное: иссушённое развратным поглощением энергии тело Экорн мало того что перестало дёргаться, сконцентрировавшись, так ещё и одна рука вяло потянулась вперёд. Двигаться, правда, пришлось недолго; белка, со скоростью улитки, ударила синий камень ладошкой, подождала пару секунд и ещё раз ударила. Что самое странное, юная монстродева, кажется всё ещё не пришла в сознание и действовала скорее по некой… «инерции». С магической и биологической точки зрения, это было равносильно тому, как если бы безжизненный скелет внезапно и без всякой видимой причины начал танцевать. Экорн Натталь только что преодолела слабость своего существа слабой мамоно, не силой тела или разума, но силой воли сломала свой «предел», как это когда-то сделала сама демоница по имени Анна Кордельон… Правда, в её случае имели место изнурительные тренировки более целомудренного характера, правда также вытягивавшие всю жизненную силу в виде маны… И у неё не было демонической энергии, что изначально ослабляла «предел». И тем не менее, Экорн отдала всю себя для этого испытания, а значит её потенциал действительно бесконечен…       — Ты… Сука с характером, уж извини мой лескатийский, — усмехнулась бывшая орденская, а ныне демоническая героиня. Хлопнув руками и вернув изначальный размер драгоценности, а затем точным ударом хвоста отправив сапфир на гору, она аккуратно подняла на руки стонущую и сопящую рататоску, проваливавшуюся в сон. — Десять минут — неплохо для первого раза, но недостойно настоящей героини, верно?       Анна ещё много раз испытывала свою ученицу в настоящих тренировках на пределе сил и возможностей, так, как подобало эротичной, любвеобильной суккубе… и так, как и подобало рыцарю, борющемуся со всяким злодеем, невзирая на любую разницу в силе…

***

      Свечи в канделябре освещали комнату, которая должна была встречать гостей дома знатного владельца. О безбедности, собственно владельца, красноречиво свидетельствовал интерьер — узорчатые ковры на каменных полах, украшенных плитами, дубовые опоры, изящная мебель из дорогих пород дерева. И то, что бросалось в глаза первым — огромный портрет хозяина особняка, виконта Дариуса Пансрета. В целом, для умиротворяющей атмосферы в гостевом зале этим вечером не хватало лишь кого-то, кто украсил бы атмосферу игрой на фортепиано. В зале не было никого. Казалось, все обитатели особняка просто вымерли.

БАМ!

      Покой разорвал грохот разносимой в щепы двери, выбитой ударами закованной в демоническую броню рататоски. Теперь и сюда ворвался шум, отзвуки и голоса снаружи, зарево пожаров горящего города, окрасившие тёмное небо и дым, скрывший от глаз звезды. Там, снаружи, за стенами особняка, все ещё шла битва между мамоно и людьми, в царящем хаосе было трудно понять кто чужой, кто свой, особенно для монстриц из «добровольцев-радикалов». Впрочем, для девушки-белки всё это сейчас было неважно, у неё здесь была только одна цель. Быстрым шагом пушистых лап, покрытых небольшими и легкими пластинами из тёмного демонического металла, не сковывавшими её подвижность, вторженка продвигалась вглубь убежища своего заклятого врага…       В этой монстродеве было сложно узнать ту хрупкую девчонку по имени Экорн Натталь и дело было не только в полных латах из демонического металла. Округлая форма бюста служила для дополнительной защиты, но не передавала большей женственности, что сильно смущало её наставницу. Но обладательнице доспеха и так не было нужды в хвастовстве своим миниатюрным телом. В руках она сжимала сегментированный двуручный меч с «живым камнем» в виде глаза у основания — важная деталь для заколдованного оружия и брони, давно ставшая символом Армии Радикалов. Несмотря на казавшуюся тяжесть, молодая героиня могла совладать не только с ним, но и держать баланс даже с отягощённым бронеэлементами хвостом. Каштановый мех, как собственно и чёрная сталь, были испачканы грязью и даже кровью, но Экорн была ещё полна сил, приберегаемых для нужного момента.       Комната за комнатой, одна богаче другой, рататоск прочёсывала одно укрытие за другим. Она знала что точно не ошиблась, ища здесь того человека, ведь она так и чувствовала эманации его духовной энергии где-то рядом и, подобно гончей, взяла след своей жертвы. И, наконец, путь привёл мамоно в огражденный от хаоса… сад. Здесь до сих пор почти не было слышно лязга мечей; запах пота и смерти вытеснялся благоуханием экзотических цветов и деревьев, поддерживаемых дорогостоящими заклинаниями, наложенными профессиональными магами, а компанию гостям уголка спокойствия составляли внушительные статуи неизвестных девушке людей. Рататоск сильно напряглась и умерила шаг, пытаясь засечь каждый шорох среди этих антропоморфных фигур. Одна из скульптурных композиций представлял собой сцену того, как ангел милостиво протягивает руку упавшему человеку — долго толковать замысел творца не стоит. Экорн недолго думала, прежде чем размашистым ударом разнести всё что было выше торса крылатой девочки в щебень. И сделала она это отнюдь не из нелюбви к Ордену — за мгновение до удара от статуи отделилась тень. Ещё одно мгновение и что-то невероятно быстрое — невозможно было разобрать — влетело в направлении Экорн.       Однако рефлексы её не подвели и она успела увернуться от, как оказалось, болта, почти пробившего латы хвоста, едва его не оторвав. Но густой мех, в котором тот застрял, спас от увечья. Экорн было дано мало времени на передышку: человеческая фигура моментально бросила арбалет, понимая что не успеет перезарядится, и набросилась на девушку-белку с двумя одноручными мечами. Благодаря опять своей ловкости, ей удалось заблокировать первый удар, но высокая тень уже замахнулась вторым. В этот раз героине пришлось отскочить назад, невольно позволив клинку на двуручнике соскользнуть и полоснуть её по лицу. Ошибка, но не фатальная: лезвие прошлась по переносице, больно, и всё же лучше чем если бы враг ударил на сантиметр ближе. Тем не менее, рану жутко жгло и половина взора застелили брызги крови с чем-то ещё.       Человек, наверное, полагал, что благословлённая сталь вызовет шок от боли у мамоно, или хотя бы дезориентирует противницу, так что уверено рискнул, бросившись в резкий выпад… Но это была ошибка уже с его стороны. Экорн интуитивно чувствовала своей животной частью с какой руки к ней тянется коготь смерти. Фехтование — это словно игра в камень-коса-колос — иногда нужно, чтобы оппонент сам подставился под удар; и как в реальности все их бьёт двуручный меч. Орденец ожидал всякого от нечисти, но отмашистый взмах клинком одной ладонью, как металлической палкой, стал полной неожиданностью — так глупо, что невозможно. Однако когда оружие монстродевы пронзило его конечность, последователю Верховной стало не до смеху. Хоть оно было из демонического серебра, но ударило так, что разницы по ощущениям никакой не было, паралич охватил всё выше локтя, заставив человека выронить один из мечей и инстинктивно прикрыть несуществующий порез. А это была уже фатальная ошибка: не стоило давать и мгновения противнику перевести дыхание. Миг — и рыцарь-рататоск захватила двуручник уже правильно и нанесла широкий режущий удар по груди противника, словно бы битой желудьбола.       Но рататоск не была бы героиней, если бы она не умудрилась превзойти саму себя. Этот удар не просто опрокинул на спину человека, а отправил в короткий полёт до стеклянного витража стены, который он и пробил своим телом, ввалившись внутрь. Экорн поначалу сама немного удивилась, но не теряя времени, взяла себя в руки и кинулась за своим врагом. Перепрыгнув через обломки и чудом не поранившись об осколки, монстродева оказалась внутри небольшой и уютной столовой; в камине тлели дрова, тускло освещая тёмную дубовую мебель, пол и стены с картиной над самим очагом. Но они были здесь не одни — трудно было не заметить ещё одного человека в комнате. Паникующая горничная в черно-белом платье, вероятно, спрятавшаяся здесь, теперь пыталась помочь своему упавшему на стол господину. Когда служанка заметила мамоно, то второпях быстро схватила первое, что попалось в руку на столе — тонкую вилку и десертный нож. Это «оружие», острее которого, наверное был и тупой ножичек для грибов у отца Экорн, дрожало в хватке перепуганной девушки.       Рататоска, дёрнув ухом, кивнула в сторону выхода. Не став проверять терпение и ждать повторного приглашения, «самоотверженная» кандидатка в кикимору, без задней мысли убежала так быстро, как будто её тут и не было. Теперь ничего не мешало Экорн приблизиться к тому, ради чего она практически нарушила приказ и пробилась совершенно не там, где надо. Девушка могла спокойно осмотреть мужчину перед ней, уже скатившегося с развалившегося под его весом стола на пол. На его солдатское одеяние нацеплена латная кираса, в которой осталась внушительная трещина, а на голове шлем, жутковато имитировавший человеческое лицо. Сам он извивался и ему даже удалось крепко сжать один из клинков, но и только; демоническая энергия, преобразованная в кинетическую, не дала ему и шанса на дальнейшую схватку. Проще говоря, он был сражен.       — И это всё? —… и именно это смутило Экорн. — Ты и минуты не продержался, а уже упал! Что с тобой не так, трухлявый ты пень?!       Тот, кто причинил ей так много боли был далеко не простым смертным. Дариус Пансрет, герой по прозвищу «Сверкающие Мечи», дворянин, под чьей властью находился немалый удел Бурдюнского Королевства. Орденец был одним из немногих кто умудрялся совмещать в себе геройскую святость с преосвященством и аристократическое чистоплюйство и жестокость. Он любил свой народ, а народ его в ответ, причём отношение это выражалось отнюдь не только на словах. Впрочем всякий голодный мятеж после неудачного года или спровоцированный соперниками, против себя он рассматривал как мятеж против Богини и давил без всякой жалости. Даже инквизиторы считали его полоумным пуританином, а иллитиды-радикалы заочно поставили диагноз. Печально известен среди мамоно он был и ужесточением антидемонического строя Бурдюнии; так, казнь через насаживание ещё живых еретиков и монстров на кол, а не только их отрезанных голов, было именно его инициативой.       И именно на его руках была кровь Дарии…       Разъярённая Экорн нанесла тяжёлый, рубящий удар по целой руке, проломив вместе с тем стол напополам и нанеся ещё одну тяжёлую духовную травму уже лежавшему на полу человеку. Отбросив своё оружие в сторону, девушка с рыком принялась бить лежащего ногами в живот, прикрытый лишь дублёной кожей жилета. Несмотря на её искреннее желание нанести вред, враг так и не чувствовал боли. Он лишь ощущал, как из него вытягивают жизненные силы, что в любом случае было далеко не приятным процессом, а противный голос инстинктов вовсе верещал на краю сознания о скорой гибели от истощения. Рататоск меж тем, села человеку на грудь, сорвала с его головы шлем и… Её сжатый, бронированный кулак так и застыл над его лицом. Лицом молодого человека с тонкими скулами, хоть и очевидно сильно изнеможденного. Дариус был отнюдь не молод, Экорн это знала уж точно.       — Ты не он… — героиня медленно выходила из ступора.       Рататоск, не сводя пристального взгляд с хрипевшего юноши, похлопала себя по бедру пока на ощупь не нашла небольшой кошель, вместо монет хранивший кубики белого порошка — запасную «духовную энергию» на чрезвычайный случай. Она судорожно выхватила одну порцию и засунула орденцу в раскрытый рот, зажав затем вместе с носом. Через какое-то время человек начал выходить из энергетического коматоза, хоть его состояние все ещё было на грани. Его попытка сбросить с себя мамоно по силе была равна слепому котёнку, так что он мог «атаковать» её лишь своим языком.       — Отродье… — обратился он к девушке. — Что ты… Сделала?       Рыцарь-рататоск в ответ надавила на горло.       — Где он? Где этот шлюший сын по имени Дариус Пансрет?!       — Кгх… вам, демонам уже не достать… Дариус… пал несломленным, кха-а. Вам не заполучить его душу… Гххх~… — закатывая глаза, прохрипел юноша, вновь теряя сознание.       — Ч… Что? — на полминуты рататоск перестала душить, тупо уставившись на сонное лицо. Если она всё правильно поняла, то…       Сообразив, что человек в отлючке, даже при самой сильной тряске ответ не даст, Экорн вложила ещё двойную порцию горького песка маны в рот и продолжила. — Отвечай! Отвечай, как, как он умер?! Кто его убил?!       — Упал… Кровать… — слабо протянул «смертельно раненный», утомлённый постоянным переездами между царством снов и реальностью. Впрочем, сознание всё ещё держалось. — Ты не получишь от меня ответов, грязная тварь!       То, что только что случайно сболтнул в беспамятстве орденец, являлось немалой тайной. Мало кто знал о привычке Дариуса ворочаться во сне и том, что у него бывали приступы лунатизма. И каких-то пару дней назад эта странная мелочь, на которую закрывали глаза из-за множества достоинств, привела к печальному неожиданному исходу. Опытный воин проснулся с запрокинутой за кровать головой, как это с ним бывало уже не раз, запутавшись в двух слоях одеял, и стоило ему только дернутся в попытке освободиться, как… Момент был настолько быстротечным, что аристократ так и не осознал свою кончину, предвкушая какие испытания его ждут на этой войне и какие подвиги он совершит во имя Богини. А ведь враг не дремал и собирался нанести удар по его родной провинции…       Неожиданная смерть помешала не только Дариусу, но и бурдюнским генералам. Новость о гибели любимца народа и героя войны решили отложить хотя бы на оборону важного города Рокшо. Но сейчас девушку с беличьими ушами волновал не боевой дух защитников.       — Умер… Упал… Упал с кровати и умер… — рататоск постепенно уменьшала громкость своего голоса, повторяя как заведённая, одну и ту же фразу. Пустой взгляд Экорн смотрел сквозь человека, желавшего набраться сил и плюнуть ей в лицо. Но спустя несколько мгновений воительница вышла из ступора.       — Ты… ты-ы… блядёныш… Ты что, издеваешься надо мной?! Какого недососаного хуя ты несёшь?!       Экорн занесла сжатый в латной перчатке кулак, и юноша, зажмурившись, уже ожидал нового удара. Но мощный удар пришёлся лишь по одной половине стола, окончательно разнеся тот в щепки. Монстродева бессильно зарычала и, совершено забыв о пленике, вскочила и принялась громить помещения, не скупясь ни силой, ни отборной бранью, причудливо мешая ругательства как из людских языков, так и из культуры монстров. Многоэтажная, загибная, непереводимая смесь возможно впечатлила бы и самых прожжённых моряков с их жёнами-акулами.       — Ах ты ж сука недоёбаная! — почти непереводимая… — Да вы что, охренели там совсем! Дариус сдох, сдох нахуй, чтоб мне в вечных девственницах быть?! Не мо-ог… не мог, блядь, старый уёбок так просто сдохнуть! Это же, блядь, ненормально, сука!       Если бы человек мог хотя бы нормально повернуть голову, то он бы увидел какая бездна ада вокруг развернулась. Разъярённая монстрица не жалела даже самые драгоценные вещи, что могли бы стать трофеями и обеспечить изобилие безземельной темной рыцарю-героине на недели. Выпустить своего внутреннего демона на волю ей казалось намного легче, чем держать злостное пламя внутри. Юнец мог лишь благодарить Верховную, что он сейчас не стал очень удобной грушей для битья в ближайшие полчаса. Проломив уже в десятом месте оклеенную обоями стену, Экорн пришлось приложить усилия, чтобы вытащить застрявшую руку из колонны уже в соседней комнате. Тем не менее, вынужденно остановившаяся зверолюдка, наконец смогла унять приступ неконтролируемого гнева и обратить внимание на последствия своего буйства. Они и вправду были серьёзными: всё, что можно разбить — вазы, бокалы, окна — разбито вдребезги, всё, что можно поломать — стулья, двери, столики для разбитых ваз — поломано и годилось только на костёр. Истерика даже коснулась висевшей картины, сорванной со стены и проткнутой сломанной рамой. И только сейчас Экорн рассмотрела её внимательнее. Это был не классический натюрморт с фруктами или пейзаж мрачного осеннего леса. Это был групповой портрет. На холсте были запечатлены с мастерской точностью трое людей — сам Дариус Пансрет, неизвестная женщина и мальчик между ними. И в тощих чертах лица угадывался…       — Ты? — сказала про себя Экорн, даже не поняв этого. Второй вопрос, уже осознанный. — Эта леди… Она твоя мать?       Пушистая мамоно с трудом разобрала мелкие буквы на позолоченной табличке. «Дариус, Деметре и Влад Пансрет».       — Не трожь мою святую мать! С-сука кривозубая! — вспышка эмоций полубессознательного орденца даже придала ему сил и он попытался было встать (безуспешно, к слову). — Она святая, слышишь! Она не могла! Не могла стать одной из вас, кровососущей поганью! Не могла!       Девушка-белка промолчала. Экорн так и не смогла окончить школу из-за этой войны, чего сильно стыдилась, даже находясь порой среди вообще безграмотных мамоно, но все же научилась иногда думать прежде чем говорить, раскладывая услышанное на детали (очень важный навык для вида рататосков). Воительница, думала что она, возможно, делает поспешные выводы, но… история этой семьи, воссозданная в её голове, складывалась более менее чётко. Стоило задаться лишь вопросом — а когда Деметра стала полуночной аристократкой? Когда её муж уже стал непримиримым фанатиком? Или когда он ещё не погрузился в пучины, не совершив единственное убийство из «милосердия», о котором так жалел? И возможно ли, что к обращению причастны кто-то из… Радикально настроенных орденоборцев? Однако Экорн ещё не знала всех деталей, да и разбрасываться голословными обвинениями она считала избыточным. Уж точно не сейчас. В конце концов, сами люди охотно тянутся к демоническому, а золото богатого рода послужит ключом от любых адских врат тёмных царств…       Закованная в броню рататоск села на то, что осталось от разломанного стула, устало обхватив опущенную голову руками, словно дуллахан. Отблески искр, слабый запах дыма и гари заставили её поднять голову. Выброшенные в сад свечи с подсвечником удачно приземлилась у возле одного из немногих высохших зарослей диковинного растения и лохмотьев разорванной занавески. И ещё удачнее рядом расположилась старая скамья, словно специально приготовленная стать очагом небольшого пожара…       — Что я здесь вообще делаю? — тихо спросила она одновременно и себя и Влада, на что тот ничего не ответил. — Я дошла сюда… все эти два года наступления и боев. Всё это ведь должно было стать моим путём — путём к кульминации десяти лет моей жизни. Но… Почему? Почему история сложилась так? В чём сломан сюжет? Герой так и не одолел злодея, и даже не потому что оказался слабее… Он… он просто не успел, понимаешь, опоздал — какая нелепость! И его заклятый враг, цель мести, стал жертвой собственного невезения и неуклюжести! Именем какой недоёбанной девственницы мою личную трагедию превратили в такой фарс?!       Девушка взглянула наверх, и увидела, как ночное небо озарил огненный шар — знак от госпожи Анны, что ратуша и все другие важные опоры города уже взяты. Добить оставшихся защитников теперь будет просто — Рокшо пал. У демоницы, конечно, появятся вопросы о вкладе Экорн в победу, но это не имело никакого значения для каштановолосой девушки, которая сейчас с тихой печалью слушала треск разгорающегося пламени. Из больших и выразительных глаз девушки, незаметно потекли ручейки, вызванные моментом осознания своей полного бессилия перед реальностью.       — Я ведь… Чтоб меня старые демоны драли — если Дариус и вправду любил свою родину, как говорят, то он бы был здесь! Он, выходит, и вправду мёртв… Честно, я всё ещё жду, что это его хитрый план и он, ублюдок, где-то прямо сейчас караулит в засаде, с мечами на перевес и вот-вот выскочит, ха-ха, — смех вышел тихим и совсем невесёлым.       — Как ты… вообще смеешь о нём… говорить? — слова юноше давались тяжело, словно он не спал несколько дней.       — Ой, да помолчи ты, — безразлично отмахнулась Экорн. — Тоже мне, праведник нашёлся. Все вы, вся ваша вера — сплошь лицемерие. «Ближнего возлюби, врага истреби», да? Чем вы вообще от язычников-то отличаетесь, а? Верховная Богиня строит из себя само милосердие? Пф, манала я такое милосердие. Эх, когда я была маленькой, я не понимала почему так много мамоно не любят вашу «добрую и любящую» богиню, что создала этот чудесный мир…       — Ты… Ты… — злоба внтури Влада закипела с новой силой, но слов он не находил.       — Не сбивай меня с мысли, Владик, — Экорн встала, чтобы присесть возле порванной картины, положив длань на сосредоточенное лицо ещё молодого Дариуса, изображённое масляными красками на холсте. — Я ведь так… Хотела добраться до твоего отца и отомстить ему за всё. Винить я могла вашего короля, ваше божество, ваших солдат, винить всех. Но больше всех я винила виконта-героя — он был ликом этой проклятой войны. Однако… когда я пришла сюда и узнала о его кончине, я поняла… В моих страданиях виновата я сама.       —…       — Ты не подумай — твой папаша и другие — всё те же жестокие убийцы, по локоть в крови. И тем не менее, это не он наставил меня на путь героя, хотя признаю что Дариус упростил выбор. Мой выбор, я сама его сделала, я, а не кто-либо ещё. И ответственность за него тоже на мне. Тренировка, испытания, бой… Это мне всё заменило — всё, что я знала о мире раньше. Когда-то, была другая я — мелкая, наивная, лупоглазая и ушастая. Хотела стать чемпионом по жёлудьболу, а не мастером меча, и собрать самую большую в мире коллекцию опавших листов. Теперь же… Я не знаю. Ещё сегодня утром моей главной целью в жизни было найти Дариуса, а затем… — Экорн промолчала, желая найти подходящее слово, но, не сумев, просто горько рассмеялась. — Я же вообще не думала о том, что зайду так далеко, ах-ха-ха… Как собака, которая гонится за повозкой, я не знаю что сделала бы, если настигла твоего папашу. Я просто бежала — и всё. Конечно, я бы сделала с ним тоже самое, что и с тобой, однако… Что бы это значило? Я рубила и отправляла в глубокий нокаут уже сотню другую, совершено незнакомых людей. Что особого было бы в победе над моим заклятым врагом, отнявшим жизнь моей сестры? Разве его слезы и раскаяние, или хотя бы безумная похоть среди оборотней или в Пандемониуме, были бы отличны от того, что постигло остальных? Это бы уняло мою боль? Вернуло бы её?       Рататоск встала, взяв картину за угол и, волоча за собой, потащила её к костру во внутреннем дворике. Взглянула на портрет, словно передавая слово безмолвному образу. Так и не дождавшись хоть какого-то знака от блеклой тени воспоминаний, Экорн швырнула шедевр неизвестного мастера кисти в безжалостное пламя, испытывая маленькое удовлетворение от хотя бы такой символической победы над мёртвым врагом. Впрочем не меньше в ней было разочарования и стыда — она вынуждена потешатся над остатками величия, лишь бы чуточку заглушить вой ранее скрывавшейся пустоты в душе. Герою не пристало издеваться над упавшим, тем кто не способен дать отпор, но она уже поддалась этому зову… Теперь Экорн чувствовал себя, как тогда, когда была ребёнком. Как давала клятву быть смелой девочкой, не плакать и победить саму смерть. «Как же иронично, что мы по итогу, в каком-то смысле, оказались союзниками…»       — Нет, он же точно такой же человек, как все. Поражение Дариуса должно было стать триумфом, апофеозом моей жизни — финального поединка героя и злодея. Но мне не хватило бы лавров героя… О нет, я хотела, чтобы этот сукин сын страдал точно также, как и я. Чтобы он не просто ревел в подушку каждую ночь, а осознавал свою слабость и никчемность перед миром. Чтобы он видел, как всё то, чем он дорожит, рушится. Листик за листиком древо смысла его существования чахло и увядало, пока не останется лишь иссохшая коряга, которую — исключительно из акта великодушия — я бы окончательно переломила! Чтобы он чувствовал всю мою накопленную злобу, чистейшую ненависть!       Под конец она вскинула руки к небу руки в каком-то псевдо-торжественном жесте, но затем медленно опустила их вниз, как и свои мысли.       — Но знаешь, я вот теперь понимаю. Если бы я действительно столкнулась со своей мечтой и была бы на пороге… Я бы просто застыла. Я… Боги, я действительно дура! — крикнула мамоно, ударив себя по лбу. — Я ведь действительно не знала как сделать это, принести Дариусу аналогичную боль! Точнее, я знала… Но это было неприемлемо для меня. Я… Гхр! — девушка-белка ударом кулака разнесла голову одной из статуй. — Я так хочу его убить! Ты даже не представляешь! Но я не хочу становится убийцей, как он!       Тёмная воительница развернулась на месте, лицо её было искажено в мучительной гримасе.       — Вот понимаешь, в каком грёбаном колесе я застряла?! Вот такая трагикомедия, недурно, а?! Ха-ха-ха-ха! Знаешь, парень, вот сто лет мне не сношаться, если бы вот такой сюжет не был идеальным. Слушай сюда. Вот если бы тебе было лет пять, твоя условная слепая бабушка жила здесь, и всё ваше милое грёбаное семейство в полном составе сейчас здесь за одним столом, ужинает, душевно общается, всё такое… И тут я бы ворвалась в ваш дом с дикой жаждой разбавить картофельное пюре в тарелках выбитыми мозгами твоего папаши! Ну чего ты молчишь, а?! Ну кивни, круто же?! Сукааааа-вхррр…       Экорн вновь и вновь проходила через волны накатывавшей истерики, охваченная бурей очень мрачных чувств. Состояние её и близко нельзя было назвать стабильным. Приступы неуравновешенного, ядовитого смеха, оскорблений и кровожадных угроз сменялись горькими, ироничными монологами, а затем… едва слышным сопением и плачем, плачем брошенного ребёнка, свернувшегося калачиком. Перед ней опять проносилась её жизнь, детство… тринадцать лет развития, тренировок, потраченных сил и стремления к мести. Ей так хотелось убежать отсюда, туда, где нет всей этой сложности и безысходности…       Ещё почти час прошёл для неё в таком состоянии — и рататоск чувствовала себя совершенно обессилевшей. «Какое жалкое зрелище ты сейчас, героиня Экорн,» — горько ухмыльнулась зверолюдка. Наконец, кое-как поднявшись на четвереньках мёртвенно-бледная воительница, не стесняясь, уселась полубессознательному Владу на грудь.       — Знаешь, дружок, — её голос был нетороплив. На небе проступила луна, озарившая всё вокруг алеющим светом. Луну было на удивление хорошо видно после того как радикалы приступили к тушению пожаров в городе — хороший правитель не желает властвовать над пепелищем. — Моя учительница как-то говорила мне о том, что в мире есть нечто поистине страшное, что-то, что лежит за пределами наших возможностей. Но нам не нужно этого бояться, ибо оно на нашей стороне. Тогда я подумала, что она просто несёт чушь, но ответила, что однажды рано или поздно я столкнусь с тем, над чем никогда не буду властна и единственное, что я смогу сделать, так это принять факт своей незначительности в рамках великого и неисповедимого плана. Кто-то зовёт эту энергию, задающую курс неизбежности всему сущему, богами, но моя учительница предпочитала называть это «Предопределенностью». Иными словами, это судьба… Хех, когда-то я думала, что её можно обмануть, раз уж можно выйти за рамки своих возможностей, став героем. Хе-хе, — Экорн пару раз как-то истерично хихикнула, а затем заливисто рассмеялась своим сорвавшимся голосом, пока в лёгких не закончился воздух. Она посмотрела на растерянное лицо распростёртого человека. — А оказалось, что это она вела меня за нос… Хотя нет — всю эту «священность» и «величие» своей миссии я вообразила себе сама. Существование Судьбы, в конце концов, не отменяет самой свободы нашей воли, не так ли, орденец? Смертные и, возможно, даже боги, всегда делают выбор — идти по прямому пути или плыть против течения, просто растратив свои силы попусту. У всего возможен только один исход, который и случается. Моё рождение и твоё, смерть моей семьи и твоих отца с матерью — это должно было случиться, хотя нам больно от этого, мы должны вынести эту боль с достоинством, продолжая идти «по прямому пути», а не погружаться в саморазрушение из-за обид на мир и самих себя…       —…       — Хе… Ха… Аха-ха, ох, извини-извини, — ещё один нервный смешок Экорн, был на сей раз более радостным, а слезы на её округлым лице были не столь горючими, а освобождающими от нужды нести боль в одиночку. — Мне очень неловко нарушать эту атмосферу фатализма, но кажется я выдала самое длинное признание из разряда «А у нас много общего, давай встречаться?»       Прежде чем Влад смог вообще что-либо сообразить, не говоря уж про то, чтобы понять причину резкой смены настроения мамоно, та оседлала пробитую кирасу так, что её скрытая пластинами брони промежность оказалась у лица юноши.       — Видимо Судьба бывает милостива к покорным, иначе бы ты встретил совершенно другую монстродеву… ну а я не встретила бы ещё одной возможности помочиться на могилу твоего старика. Аха-ха…       — Нет! На меня твои чары не поде…стмфу-юмф-уф! — сын рода Пансрет хотел было возразить что-то, но все его притензии тут же были прерваны самым неожиданным образом. Рот ему заткнула изящная беличья ступня, обладательница которой, томно прикрыв глаза, любовалась зрелищем беспомощности лежащего на земле парня.       — Ммм~❤️ Я думаю мне следует тебя воспитать так, как не мог Дариус… Приручить дикого мужчину… Ты полюбишь мои унижения, красавчик~❤️, — ехидный, соблазнающий голосок рататоски приобрёл какую-то неизвестную доселе властную доминантность. Одной рукой она подпёрла подбородок, а ловкие, шаловливые пальчики другой уже вовсю играли на «флейте» дворянина. — Ого, а колышек-то твой наточен! Видимо, ты у нас любишь, когда тебя унижают, не так ли? Признай, у тебя ведь встал не от демонической энергии? А от того, что тебя, сына знатного рода, всеми уважаемого, называют «блядёнышем»? Охохо~❤️ И всё это с тобой вытворяет обычная, грязная, полуграммотная крестьянка-зверолюдка! О-о, теперь-то ты продержится всю эту долгую ночь, полную стонов, я это уже вижу, и-хи-хи~❤️       В тот день Экорн Натталь поняла, что именно определило её дальнейшую судьбу, и она многое для себя решила. Иронично, что она ощутила себя в сто раз свободнее, признав что не имеет никакой власти ни над чем, кроме своей гордыни, нежели когда боролось против всего на свете. Жизнь сделала крутой поворот. Фамилия Натталь осталась только в её дневнике, а с этого дня на свет появилась героиня Экорн Пансрет, «Развратную Судьбу Приносящая».

***

      За окном, как и всегда был день, однако Солнца нигде не было видно: только волнистые облака и яркую луну на темно-пурпурном небе, освещавшую окрестности в этой фазе лишь чуть хуже чем старое светило. Во внутреннем дворе, за все теми же витражными окнами, царила полудикая природа локального демонического царства (точнее демонического города — все королевство даже при желании нельзя было терраформировать так быстро). Флора, состоявшая из преимущественно из кровавой травы и пёстрой лилий-пересмешницы, лозами покрывала всё, что было не защищено специальным колдовством (включая нежелательных гостей — обычная система защиты в тёмном царстве монстров). Тем не менее, у такого опасного растения была очень занимательная особенность: цветя каждое утро, лилии раскрывали свои длинные бутоны и начинали в прямом смысле петь, «выдыхая» свою пыльцу и «вдыхая» чужую. Их даже можно было научить некоторым образом «говорить», заставляя повторять последний услышанный звук. И что было характерно далеко не только для городской усадьбы в этих землях, воспроизводимыми звуками была сладострастная акапелла стонов, под которую и проснулись хозяева.       По традиции богатых и не обремененных трудом, пробудились они только к часу дня, предаваясь обществу друг друга. Первой в обеденную комнату, почёсывая щёку, вошла рататоск, наскоро накинувшая дорогой халат на голое тело. Глазам хозяйки предстала занятная картина. Белобрысая мамоно-мышка, явно проникшая в особняк с не самыми законными целями (о чём свидетельствовали чёрная маска на пол-лица и мешок для награбленного, зажатый лапкой), теперь отчаянно брыкалась, испуганно шипя и ругаясь, даже не заметив прибытия хозяйки. Цепкие, сильные лианы тащили её за хвост, обвили лапы и уже утягивали в здоровенный кокон. Ещё несколько мгновений и воровка полностью скрылась внутри, а затем крики, ругательства и зов о помощи сменились сначала неразборчивым мычанием, а потом тихими, приглушёнными, но явными похотливыми стонами наслаждения.       Честно говоря, удивленная нежданным визитом мамоно-белка наверное, должна была, как есть, без одежды, с одним мечом ворваться и дать бой хищным растениям, освобождая незадачливую пленницу… Белка даже решительно потянулась, разминая мышцы — а затем сладко зевнула во весь рот и ещё раз протерев глаза, направилась к обеденному столу. «Такова жизнь» — глубокомысленно заключила она, приступая к трапезе. Поздний завтрак для неё стоял прежде утренних водных процедур, после которых уже, наверное, можно было и подумать как спасти воровку-неудачницу, одурманенную пыльцой лилий (как ни странно для демонизированного растения, афродизиак и галлюциногены лилии-пересмешницы не выделяли, они и вправду просто вкусно пахли).       — Ваш кофе, леди Пансрет, — в помещение вошла кикимора, поднося госпоже набор из лёгких закусок в виде орехов и горячий напиток. Кофе — элексир с таинственного Туманного Континента, и вне пределов этих земель его могли себе позволить немногие. Кофе в кружке рататоски (она держала её привычным хватом, просунув пальцы и не оттопырив мизинец, чем выдавала в себе простолюдинку), был урожая не первого сорта, имел на редкость горький вкус, словно приправленный специями. Пить его было невозможно, не сморщив нос при этом. Не то чтобы род Пансрет не мог позволить себе лучший вариант — просто обжаренные семена, из которого делался чёрный, как лакированный красный дуб, отвар, сами по себе были редкостью. Впрочем, даже такой вариант удовлетворял нужду в приливе сил для пробуждения.       — Спасибо, Маргара — кивнула Экорн Пансрет, осушив за раз почти половину дымящейся кружки. — М-м, с молоком голштавры, как я погляжу?       — Там д-две капли всего лишь… — растерянно уточнила служанка, пряча взгляд. — Виконт Пансрет настоял на этом…       Монстродева хмыкнула, точно бросив в рот полумягкий фундук. Молоко такого рода, по поверьям монстродев, могло сделать выпившую его намного более мягкой и податливой, подобно самим копытным девам. Слишком очевидный план «отравления», по мнению Экорн.       — Вечно он хочет взять верх в отношениях, а прямо попросить об этом боится, что ли? — скорее саму себя спросила бельчиха. — В любом случае хвалю за честность, подруга. Держи.       Героиня дала пернатой монстродеве в руки одну серебряную монетку качественной чеканки. Кикимора недолго смотрела на него и с лёгкой неловкостью приняла милостыню госпожи, покинув её с реверансом. Маргара, пережившая захват Рокшо, и служившая в этом самом доме ещё до его падения, поначалу удивилась смене руководства, как и в принципе смене многих других вещей (ну, разве что кроме отношения к «силовой свадьбе мамоно» и трансформации тела — личный выбор кого-то из супругов и раньше-то особой роли не играл; а перьями на запястьях было удобно протирать пыль). Старый хозяин Дариус был справедлив и платил столько, сколько заработала его прислуга. Это, конечно, было хорошо, особенно учитывая его, на удивление, человечное отношение к низшему сословию. Он, пускай и с дворянский надменностью, в каком-то роде считал их «вечными и несмышлёными детьми, которым в силу рождения не дано достичь его уровня». Но вот неожиданно вышедшая замуж за наследника рода Пансрет госпожа Экорн сильно выбивалась из чопорной аристократичной среды, что человеческой, что демонической — видимо она не преуменьшала своё неблагородное происхождение (было как-то одновременно и страшно, и забавно наблюдать то, что статус героя у демонов уважаем, но вовсе не приравнивался к бытию «живой иконой». В среде Ордена, где могли высечь за «оскорбление титулов», назвав «господином» какого-то простолюдина, такое было немыслимо). Отсюда, наверное, и такое снисхождение к слугам. Маргара поначалу даже отказывалась, как писалось «ибо каждому воздастся по заслугам и терпению его», но быстро сломалась, когда сама нашла свою любовь, главного дворецкого усадьбы. В глубине души каждой кикиморе всё же хочется прислуживать только одному господину, а без собственного дома это проблематично.       Когда Экорн закончила уплетать орешки, в обеденный зал, наконец, зашёл ещё один человек.       — Доброе утро, бурундучок мой, — мило улыбнулась девушка своему супругу, решившего для начала умыться, прежде чем есть. — Хочешь как всегда начать со сладкого?       В ответ упитанный мужчина тяжело посмотрел на мамоно, но в конце концов, с понурым вздохом кивнул. «Мой отец должно быть переворачивается в гробу который раз в сутки,» — подумалось ему.       В нём было можно узнать Влада только по росту и старой причёске — время новой жизни в качестве инкуба его не пожалело. После своего неизбежного признания поражения и принятия того факта, что по понятиям врага он теперь уже давно женат (хорошо хоть позже венчались в единственном уцелевшем храме Верховной, не иначе чудо для хоть подобия нормальной жизни в этом озабоченном аду), аристократ постепенно опускался по моральной планке благочестивого орденца. В начале это касалось только соития со своей белкой-женой, что было преступлением похуже звероложества (а то и мужеложества!). Грех противоестественной связи волей-неволей повлёк терпимое отношение и к другому — греху чревоугодия. Воспитанный отцом-фанатиком Влад ел так, чтобы всегда оставаться чуть голодным, подобно примерным монахам. Однако же в семье со зверолюдкой, которая активно способствовала его грехопадению во всех смыслах, в его рационе появилось сочное, жирное, жареное мясо, копчёное и с хрустящей корочкой — каждый день, а не только по праздникам. Влад стал более придирчив к блюдам и даже ужинал позднее шести часов. Это не могло не сказаться на его форме, уже явно упитанной и приобретшей немного «мяса на костях»… хотя скорее много и наверное побольше положенного для здорового человека. Вроде бы демоническая энергия должна была волшебным образом превратить жир в чистую ману… Но вот поскольку ни Влад не видел в этом больших неудобств, не желая трудится над этой проблемой и смиренно приняв себя, ни Экорн — она, обажавшая кормить и баловать мужа для восстановления сил, затем обнаружила что ей весьма даже по нраву «мальчики поплотнее». Хотя любимого человека она, конечно, любила бы любым — ведь он был её единственным — тем, кому она отдала свою девственность (спасибо магии, даже самые жёсткие игры госпожи Анны не могли оставить и следа)…       Через минуту вернулась горничная, преподнесшая паре демоническую еду на подносе.       — Так значит, в этом году мы едем… в Лескатию? — спросил инкуб, вскрывая столовым ножом из демонического серебра запечённый бутон-пирог, наполненный яблочной мякотью. — Это вообще где?       — Еду я одна, Владик, — твёрдо отрезала Экорн, отрезая кусочек оленьего стейка. — Говорят, что там всё ещё хуже, чем здесь было. Представь себе целую страну, где каждый второй — это «Дариус», а каждый первый мучается под гнётом этих злодеев. Святая Теократия не просто проорденская, она и есть орденская.       — Не преувеличиваешь? — бывший человек поёжился при упоминании отца. Он знал нелюбовь своей жены к покойному свёкру, превосходившую принципы тёмного героя. Ему порой казалось, что она вполне могла исполнить свою угрозу поглумится над могилой буквально, если бы останки аристократа давно не эвакуировали в особую гробницу для героев Богини далеко отсюда. — Ну сама знаешь, дорогая, слухи ведь могут и сильно исказить правду. Помнишь, что говорили твои же сородичи про Драконию — и что мы увидели, когда приехали туда?       — Я знаю, когда преувеличивают и когда преуменьшают. Чувствую, — отмахнулась рататоск, подразумевая свой «природный дар», что, по правде говоря, срабатывал раз через четыре-пять. — И, в любом случае, Дракония действительно оказалась ужасным местом. Серьёзно, сам посуди — это же не демоническое царство, а влажный сон злодеев-деспотов. Ни культуры, ни общества — сплошная армия из ящериц с недотрахом! Удивлена, как этих надменных сучек боги вообще терпят! — белка-воительница негодующе стукнула по столу, вспоминая весьма неприятный опыт путешествия.       Тогда с церемонии венчания Экорн и Влада прошло два года, и они тогда решили отметить свою вторую годовщину, выбрав случайное место на мировой карте. К глубочайшему сожалению гедонистической парочки, жребий пал на землю драконов. Приехали они туда как простые туристы, а не дворяне для дипломатических визитов, так что отношение было на уровне (впрочем, даже высокий статус иностранных гостей не был гарантом отсутствия проблем). Ещё на границе зверолюдку-рыцаря досматривала краснокрылая виверна (грубее даже леди Анны, но при том совершенно без намёков на страсть, что уже было оскорбительно). Женатой паре это чуть не стоило всего отпуска: из багажа были изъяты проклятые украшения, серебрянная брошь и ожерелье («Ввоз оружия скрытого ношения без разрешение, выдаваемое по рекомендации двух местных жителей и коммисии по безопасности, запрещен!»); томик сочинений «Сказки Шабаша для всех возрастов и даже самых маленьких мамоно» («Ввоз экстремистской литературы, подрывающих железные устои и вековые традиции нашей славной родины, разлагающей скрепы морали, запрещен!») и экстракт пленяющего фрукта для личного использования в ванне перед жаркой ночью («Ввоз накротических веществ в любом виде, повторюсь, миссис Пансрет, В ЛЮБОМ ВИДЕ запрещен!») и ещё много чего.       «Ох, и мороки было с их письмом, будто выпускной тест за четвёртый класс».       — Да брось, Эки. «Ни культуры, ни общества» — у них, например, очень интересные приключения пишут. Вот мне понравился цикл про героя с перерожденной душой дракона — действие, локации, злодеи и герои — разве это не к тебе? — сытно причмокнул мужчина, дожевывая лепесток-корочку и приступая уже к котлетам из мяса ящериц.       — Нашёл что приводить в пример — эти дешёвые пасквили посредственных графоманов мало того что имеют плоских персонажей без дуги характера, без вложенной авторами души — да они смотрятся как статичный и безыдейный горшок, а не живое существо! Это просто пропагандистские агитки!       — Пропагандистские?       — Пытающиеся навязать свою точку зрения, — уточнила бельчиха термин, известный ей благодаря общению с сородичами из глашатайских служб. — Конечно, все мы неизбежно что-то навязываем… но, хей, ты, можно подумать, против того чтобы я тебя хорошенько связала ~❤️… Кхм-кхм, в общем, вот в Драконии пропагандируют совершено неправильные, противоречащие природе мамоно вещи!       — Да ну? Там вроде тоже хватает горячих пар. В нашем номере, по ночам мы словно возвращались домой и слушали пение лилий… — инкуб мечтательно улыбнулся, но услышал какой-то новый элемент в страстном хоре за окном. — Так стоп, а что это там?       — Не важно, дорогой, я потом разберусь. И да, слышали мы стоны только в отеле. Влад, ну ты забыл, как из полюбившейся тебе библиотеки нас с тобой выгнали! Всего лишь за то, что я хотела ублажить тебя под столом, а потом и на нём? За такой пустяк! А об отсутствии мест для романтического уединения у них в парках я вообще молчу — сплошь осуждающие взгляды, как у старух церковных!       — Печально, да, но меня даже удивило не это, а то, что нас это вообще шокировало. Ты вот выросла в среде людей, а я вообще бывший орденец. Как-то быстро мы привыкли к новой морали, после падения в эту демоническую пучину…       — И правильно сделали! — утвердительно заявила Экорн. — Живут драконы неправильно, они слишком не сладострастны, от того у них буквально все беды. Сами же говорят что на одну дракониху приходится по сотне, а то и тысяче мужчин-кандидатов — ну что это за ужас? Вот если бы они занимались сексом где захотят, а не там где приказывает общество, то рождались бы их в десятки раз больше! И уж тем более не было бы трений на границе с тем… Как его?.. Неважно, с местной Бурдюнией! Монстроненавистники за милю обходили бы тёмные земли и могли бы только завистливо смотреть на этот вечный праздник. Да и вообще, если бы не ограничивали торговцев и банкиров не только запретом ввоза многих демонических благ, но и тотальным контролем ради контроля, то уже купались бы в столь вожделенном ими золоте! Собственную лавку или ресторанчик там буквально тяжелее открыть, чем стать рыцарем…       — Даёт экономическую рекомендацию полуграммотная крестьянка-зверолюдка… — саркастично заметил человек, сделав глоток из бокала с вином. В конце концов, он рос именно как управленец, пускай и без важного «железного стержня» как у отца. Экорн проигнорировал подкол супруга, пообещав напомнить об уважении ближе к ночи.       — Ты не понимаешь, милый мой дурашка. Если мамоно или человек не живут неподобающе, то они идут против Судьбы, а это может принести только страдания. Потому в Рокшо всё стало хорошо, поскольку народ Бурдюнии стал монстродружественным, перестал противится своей естественной природе и жажде лучшей жизни. А в Плоксе царствует новая славная династия демонов!       После более десятилетия войны итог оказался достаточно интересным для будущих историков. Два королевства, западная Бурдюния и восточная Плокса, имели давнюю вражду из-за спорных территорий, ради которых почти каждый век начинались войны, когда каждой из армий недоставало сил окончательно покончить с противником. С приходом нового и неопытного короля Плоксы конфликт начал нарастать, поскольку тот начал регулировать демоническую деятельность и даже поощрял её: монстродевам из других стран разрешалось привозить свои более стойкие к морозу агрокультуры, за обращение одного ребёнка в сельской местности полагалось пять голов овец, или две коровы, или просто два мешка медных монет (тем временем, приезд обращённым и товаров, вызывающих мгновенную мамонизацию, в крупные города был воспрещён — всё-таки король был неопытным, а не недальновидным). Такие меры помогли избежать случавшегося раз в полстолетия голода и способствовали огромному доходу в казну: за год пошлин с торговли демоническими товарами было столько, сколько обычно приносил единственный незамерзающий порт за четыре. Неудивительно, если учесть что вести дела с нейтральным и орденскими государствами было просто невыгодно из-за расстояния и климата. С другой же стороны, новые законы, составленные неумелым верховным судьёй, то есть самим монархом, стали благодатной почвой для буквальной финансовой коррупции — чего только стоила схема с «мёртвыми душами»; а то и произвола: некоторые крепостные сбегали порой целыми семьями, если узнавали что их помещик подписал за них «договор с дьяволом» — что характерно, малоуспешно. Чувствуя растущую угрозу, и при том слабость соседа, Бурдюния, заручившись поддержкой Ордена, начала наступление на черноземные равнины. Слабо организованное ополчение дворян страны, ещё неуспевшей окрепнуть после реформ, не было достойной преградой для стали регулярной армии короля, абсолютного монарха. Все это привело к тому, что надеяться оставалось только на помощь свыше… Или восточнее. Как говорят, возле каждой отчаявшейся души свои козни плетет дьявол. Король Плокса и не знал как дорого ему обойдётся поддержка радикалов, но до того момента началось контрнаступление и, благодаря силе и магии нелюдей, Бурдюнскому Королевству пришлось отступить. Им стало не до захвата чужих земель — свои бы удержать. Однако после падения Рокшо всякая надежда на улучшение улетучилась с благословлением Верховной Богини: вражеский государь не стал дожидаться взятия столицы и согласился на унизительный мир, чтоб сохранить хоть крупицу гордости. Однако и королю Плокса было не завидно — подписанный им в спешке контракт исполнился на половину и теперь ему надо было заплатить кровью… Своей кровью рода точнее. Проще говоря, ему пришлось жениться, кровными узами связав династию своих предков с демонической, и именно так все города Плокса стали доступны ордам монстродев, жаждущих мужчин. Не надо было даже объявлять «дикую охоту» — количество добровольно-принудительных свадеб более чем хватало для трансформации бывшего королевства людей в демоническое царство.       Как же иронично сложилась история: монстроненавистники боялись усиления демонов и потому начали очередную войну, но в итоге сами стали монстродружественными вассалами тёмного демонического царства, боясь удара от бывших союзников и братьев из Ордена. Что ж, им хотя бы не придётся искать новых адских покровителей для защиты. Уж она, Экорн Пансрет, в случае опасности, сидеть в стороне не будет и готова сразить любого деспота и злодея!       — Слушай, — молодой виконт уже доел своё блюдо до последней крошки и осторожно продолжил. — А эта Судьба… Ты только не обижайся, но… Дария…       —… — Экорн на несколько секунд, казалось, была выбита из колеи и погружена в тихое раздумье. Придя в себя, меланхолично ответила. — Всё к лучшему — Судьба сделала это не ради самой гибели моей сестрёнки, а чтобы мы с тобой смогли сойтись. И в конце концов, смерть может начать новую жизнь, не так ли? Кстати…       Экорн выташила из кармашка серебряный колокольчик и позвонила в него. Где-то в особняке прозвучал протяженный вой… А через пару минут в тёмном проёме сверкнула пара глаз. Вскоре показалась и их хозяйка — Дария Натталь, собственной персоной, во плоти. Немертвой плоти… И в наряде горничной с подносом для супа в руках. Кисти было не видны в идеально белых мягких перчатках, скрывавших отсутствие кожи на костяных дланях (по той же причине на ней были тяжёлые ботинки, а не лёгкие туфли). Лицо имело нездоровый для человека или рататоска зеленоватый оттенок, но тем не менее было ровным и красивым, как при жизни. Взгляд был едва осмысленным, и устремлялся то на ровный нос, то куда-то вдаль на сотни миль, но редко посередине. Волосы под тканевой шапкой служанки и мех на выпирающем из элегантного платья хвосте потемнели и были уже не каштановыми, а какими-то чёрно-землянистыми. Мыча и сопя, словно в полудрёме мамоно, немного покачиваясь как берёза в грозу, дошла до стола и подрагивая, принялась расставлять тарелки с супом и морепродуктами. Казалось, она вот-вот уронит поднос и обольет своих хозяев горячей едой, однако тело Дарии проявило завидную ловкость и она закончила свою работу минуты за четыре, пускай у той же Маргары это и тридцати секунд бы не заняло.       Сама кикимора, вошедшая следом и успевшая забрать всю грязную посуду, убрать её на кухню и вернутся раньше, смотрела на зеленокожую немёртвую монстродеву с едва скрываемой жалостью, но ничего не сказала. Она знала с каким трепетом её госпожа относилась к… ходячей пародии на что-то живое, потому не желала её расстраивать или вызывать гнев своими комментариями. Да, перед ней была мамоно, что также хотела любви, однако Маргара была одной из немногих, кто считал некромантию способом создания жизни на основе старой, а не возвращением близких с той стороны. Однако Экорн было плевать на мнение идиотки, даже незнакомой с нежитью при её жизни. Ведь эта пошатывающаяся зомби-рататоск — именно та самая Дария, родная душа любимой сестрички в старом теле! Да, трудно было поверить в это, но белка-воительница чувствовала это всем своим нутром, видела в её пустых глазах ту самую заботу и любовь старшей сестрёнки, которая она по злодейскому произволу так и не могла оценить полностью. Тело сестры тогда было ею обнаружено в крайне плачевном состоянии — в виде полусгнившего местами до костей трупа, со следами пыток и отрублеными кистями и ступнями. Дариус вытянул из неё всё что мог, но из-за своих религиозных убеждений считал что даже монстры должны быть похоронены по всем правилам. Узнав про культ Хель спустя три года семейной жизни, Экорн потратила баснословную сумму рода Пансрет, половину запасов драгоценностей и отдала «работникам» крупную деревню с сотнями жителей, дабы получить доступ, ни много ни мало ко всем кладбищам провинции, заткнуть рты несогласных, не осознающих своего счастья, и, наконец, призвать ковен личей! И леди Пансрет плакала — и не только от невероятного счастья и бури эмоций, когда немёртвые нашли безжизненную оболочку Дарьи среди тысяч мертвецов, людей и мамоно. Кто-то назовёт это маниакальностью, граничащей с безумием, но Экорн слала всех непрошенных комментаторов и мешающих ей туда же, куда обычно Анна Кордельон слала орденских жрецов. Ведь сейчас она служила инструментом Судьбы, и она не позволит сворачивать с прямого и счастливого пути никому — ни людям, ни монстродевам, ни живым, ни мёртвым, ни смертным, ни богам.       Да, было трудно, с «вновь-рождёнными» никогда не бывает просто. Хотя маны родственницы-героя было более чем достаточно, и даже нашлась постоянная подпитка в лице чувствующего вину за грехи отца Влада, обретшего уже вторую жену, неблагоприятное хранение и отсутствие благородных предков не позволили Дарие вернутся в изначальном виде умертвием. Обращаться с девушкой-зомби приходилось как с маленьким ребёнком или вообще животным и обучать элементарным вещам очень долго. Так, нежить только на сорок седьмой день своей «второй жизни» осознала концепт двери, но даже после этого она могла подолгу стоять перед закрытой дверью и ждать, пока кто-то другой, наконец, откроет «волшебный портал», недоступный пониманию её заторможенных мозгов. Хелялиты объяснили, что такая неприятная особенность была связана с неспособностью свеже-оживлённых нормально распределять ману на восстановление нервной системы — им в десятки раз проще провести полную регенерацию и увеличить объем мышц («О, и молочных желез, как же без них, да?»), чем реставрировать ту же лобную долю мозга. В случаях героев и потомков их благородных родов, существ обладающих огромным потенциалом для хранения маны, это не так сложно: мана с воскрешения наполняет тот самый «сломанный предел», — но для прочих этого едва хватает для поддержания некро-магических конструктов, что служат нервной системой на время восстановления (некроинкубы были отдельным случаем, поскольку они сами стабильно выделяли ману в огромном количестве, достаточную для восстановлению практически сразу). А легендарная реакция, скорость создания рефлексов и социального обучения низшей нежити опять-таки была связана с малым количеством рабочих нейронов («И напридумывают же слов, чтоб казаться всезнайками…»). Например, зомби близоруки и доверяют духовному чувству в первую очередь. Если, почуяв источник маны рядом, они встретят стену между собой и ним, то пока сигнал дойдёт до зрительного нерва, пока он дойдёт до мозга, пока он этот сигнал обработает, пока команда отправляется до рабочих конечностей и пока они исполняют эту команду, несчастные мамоно будет уже минуту другую биться о стенку, искренне не понимая — почему они не стали ближе к желанной «пище»?       Экорн с болью приходилось следить за каждым неумелым шагом и утешать немертвую родственницу, будто набитые шишки были её собственные. Сама же Дарья с абсолютным безразличием сносила любые физические травмы или неудачи на службе хозяйке — только недостаток ласок Влада мог заставить равнодушную темноволосую нежить хныкать, эмоционально, словно живая. Впрочем это компенсировала гордость и неподдельный восторг за каждый обученный навык последней из живых Натталь. Когда-то маленькая Экорн хотела поменяться местами с доброй старшей сестричкой и нянчить и заботится уже о ней — она даже нашла ей не только мужа, как обещала Дария младшенькой, но и хорошую работу. Ведь личи говорят, что занятые даже повседневной рутиной мозги работают быстрее. Если бы только не события, приведшие к этому…       — Дорогая, ты есть будешь? — Влад, допив суп, обеспокоенно смотрел на супругу, что уставилась на вторую спутницу жизни, которая в свою очередь пожирала его взглядом, буквально пуская слюнки на плотно поевшего инкуба. Удерживали только вдолбленная в полуживой мозг дисциплина доминатной старшей жены и купленный особый амулет под платьем, чтобы в случае чего Дарию можно было просто «отключить», отправив в сон (впрочем, вернее было назвать это комой — нежить не могла спать).       — А? А, да-да… То есть, нет-нет, я наелась, спасибо. Можешь доесть… — глубоко опустила голову Экорн, уйдя в себя.       — Хорошо… Как знаешь, Эки.       Зверолюдка его не слушала. Она всё ещё не могла представить такой свою смелую и дерзкую Дашу, утиравшую некогда носы всем парням на деревне, предлагавшим ей свои «желуди»… Нет, Влад конечно хороший, но рататоск возжелала его сразу и без разговоров после возврата к не-жизни… Иногда, пусть и лишь иногда, Экорн казалось, что вернулись лишь самые базовые инстинкты, а душа самой Дарии всё ещё осталась далеко за гранью, в чертогах Хель…       — Ладно, я всё же пойду — надо освободить эту воровку из «мышеловки», а заодно напомнить одуванчикам-переросткам — кто дома хозяин, — мамоно встала из-за стола, не обращая внимание на озадаченного человека. Девушка подошла к застывшей в предвкушении зомби со спины, ведь именно ей она доверила носить свой двуручный меч, закрепив в ножнах на спине. — Давай, будь послушной и верни большой ножик сестрёнке, деревяшка длинючая.       Экорн привычная движением вынудила нежить встать на колени, но внезапно осеклась, когда нежить ответила.       — К… К-как… Каш… Ш… Шаа… Н… Мо… Мохна… Ы… — зомби-горничная неожиданно издала едва различимые членораздельные звуки — самую связную речь за два года жизни.       — Ты… Ты как… Что? — Экорн была настолько шокирована, что не могла подобрать нормальных слов. Она обучала оживленную сестру многим вещам, но ей и в голову не приходило обучать её детским обидным прозвищам. — Как ты меня назвала?!       —…       Рататоск подскочила прямо к старшей сестре, ухватила за плечи и принялась трясти:       — «Каштан мохнатый», Даша! Да. Да, ты так меня называла! Правильно! Да-да, я твой каштан мохнатый, маленькая мохнатая каштанка, назови меня так ещё сто раз, пожалуйста! Давай, повтори, «ка-шта-н мо-хна-тый», ну же, ради меня, сестрёнка! Ну же!       Нежить молчала, более не произнося в ответ ни слова, и всё равно это не сбило настрой обнимавшей её леди Пансрет, из глаз которой уже текли слёзы.       — Плевать, можешь не говорить… Отдыхай, сестричка, да-да. Твоя головушка заслужила. Ты и есть моя сестра и всегда ей будешь, Дашенька! Не бойся, я помогу тебе снова понять что я рядом с тобой и мы никогда не расстанемся — ни в жизни, ни в смерти! Ты вернёшься, обязательно, вот увидишь! Маргара, бегом готовь элексиры! Влад — марш в постель, мы должны наградить нашу долговязую героиню за такой подвиг!       Тяжело вздохнув, пухлый инкуб-аристократ направился вслед за ними наверх. Владу, конечно, хотелось вернутся к началу разговора, об идее его любимой отправиться в Лескатию, но, видимо, это подождёт…       А всеми забытой беловолосой большой мышке-воровке, прихватившей пару магических артефактов в тот день, много часов спустя пришлось выбираться из сладкого и изощрённого плена пут лилий самостоятельно…

***

      Где-то месяц спустя Экорн Пансрет покинула своё поместье, чтобы присоединится к походу на Лескатию. Расставание в этот раз было особо тяжёлым, но что поделать? У рататоски был моральный долг и она не могла спокойно спать рядом с любимым в столь трудный час — ведь если не она их защитит, то кто? Орденцы на границе с Бурдюнией притихли, но это не значило, что они не готовят новый подлый удар в другом месте, идя против всего святого для Экорн, тем самым потенциально угрожая её семье. А ведь Экорн, перед тем как провалиться в сон (да, это было настолько долго и энергично, что даже тёмная героиня не выдержала) в тот день, когда её надежды на возвращение частички старой семьи оправдались, дала клятву родить Владу, что так щедро одаривал Дарию маной, семь красивых дочерей. И покинув стены своего семейного гнёздышка, она вошла в портал. Впереди — подготовка к предстоящей битве, и даже тренировки с госпожой Анной не могли унять мамоно-белку.       В день, когда бунт в столице должен был её ослабить, Экорн получила приказ позаботится о тыле, поскольку были подозрения что эти «черепоголовые» — новая сторона военного театра, — могли вмешаться и сильно испортить планы радикалов. Женщина полагала, что это бесчестные наёмники (не даром же они приехали к принцессе Друэлле, наверняка хотели предложить ей свои жалкие и трусливые шкуры в услужение), выкравшие технологические артефакты из руин древних. Какая неслыханная подлость! Эти бесценные вещи должны служить не кучке диких людишек, которые используют их чтобы приносить страдания и смерть, а на всеобщее благо мамоно и инкубов, но ничего — так оно скоро и будет…       Единственное что реально беспокоило героиню, так это «бездушный» — в последние дни про него наплодилось столько слухов и предположений, что жутко становилось уж только от предвкушения встречи. Говорили, что он мог убивать самим своим присутствием бессмертные души, но это был редкостный бред, ибо раз сама Богиня Хель через своих последователей обещала вернуть к жизни жертв даже страшного «реквиема» после победы Повелительницы, то что мог сделать один человек? Экорн считала себя толковой в теоретической некромантии (чего не могли сказать настоящие личи), так что делала смелый вывод о том, что бездушный — всего лишь неправильно воскрешенный инкуб, используемый как раб, живое оружие устрашения в руках его жадных и жестоких владык. И долгом их было освободить ещё одну несчастную душу и позволить ей вновь слиться с телом собственным и его будущей супруги (или супруга), как предписывает сама жизнь, сама Судьба!       Скача меж деревьев, прикрывшись магией, молодая рататоск прилагала весь свой опыт и инстинкты в обнаружении затаившегося врага, который мог атаковать где и когда угодно. И она его нашла. Злодей в красном, восседавший на мобильном троне, в окружении своих рабов-миньонов в алых одеяниях, копался в земле. Неужто он вздумал установить какую-то ловушку, что может нанести вред даже спустя долгое время? Вдруг по этим чудесным лесам, когда небо будет озарять красное солнце, будет бегать парочка маленьких и невинных детишек-волкодлак — и наступят на оставленный со времён ещё этой войны снаряд? Этот подлец вообще думал о таком исходе?! Ну уж нет, героиня Экорн Пансрет остановит его!       Пришпорив Слейпнира, своего верного боевого коня, о котором она заботились ещё когда он был жеребёнком (а за четыре года вымахал в чудовищно огромного жеребца) монстродева в латах выскочила вперёд, удивляя внезапным сбросом маскировки своих врагов, что только и успели достать свои ружья. Подняв одной рукой двуручный меч и приготовив запасной кинжал, зверолюдка заявила:       — Злодей!!! Я остановлю тебя, во имя любви!!!       Она ещё не знала, что в возрасте двадцати шести лет, имевшая огромные амбиции и убежденная в том, что боги, правда, Судьба и всё хорошее на этом белом свете за ней… Закончит свой жизненный путь в этой схватке, не выполнив и десятую долю своих клятв.

***

      — Стоп… Стоп-стоп-стоп, — Экорн мотала головой, в которой был лишь звон, пытаясь проморгатся и перестать видеть своё бездыханное тело. Её одолевала тяжёлая мигрень от вновь пережитых… Воспоминаний? Она только сейчас заметила, что всё это время как будто наблюдала за всем со стороны, что было очередной причудой не-места. Боль мамоно словно выливалось в окружающее пронстранство и оно рушилось на аморфные куски с чёткими краями. — Я не мертва! Я ещё жива. Я думаю, а значит я живая!       Это значит, что ты есть, но не означает то, что жива ещё.       — Да кто это все говорит?! Кто постоянно описывает что происходит вокруг?! Выходи!       — Как пожелаешь.       Дерево, о которое не так давно били образ бельчихи, затряслось, в мгновение ока воспылало белым бездымным огнём. Кора трескалась, формируя круглые узоры, ветви жили своей жизнью, но часть сплетались в две раскидистые руки с десятками длинных корявых пальцев, а сотни, тысячи листьев раскрыли свои прожилки, чтобы показать монстродеве скрытые глаза без радужки в каждом листочке.       — Не бойся, — заговорил горящее дерево одновременно человеческим и не человеческим голосом. — Я — ангел народа, веду отсчёт родам твоим и берегу от вмешательств существ прочих. По незнанию одному зовут меня демоном, а по незнанию другому — переписчиком, но истина в том, что я простой слуга и вестник моего и твоего господина, за гранью того, что вы зовете «мир», а другие зовут «Материумом».       — Это… Неожиданно. — чётко сформировала Экорн. В тот момент, когда на неё сфокусировались множество глаз она почувствовала себя на дне самого глубокого океана без всякой защиты… Но дискомфорта в этом состоянии не было, напротив, настал странный миг спокойствия и удовлетворения. Вся ноющая боль испарилась в этом ласковом пламени… Как будто бы все так и должно быть. Но всё же… — У меня миллион вопросов.       «Какая ангел?! Какой господин?! Какое дерево?! Каких существ?! Какого ху-…»       — Сожалею, о сирый и скорбный разум, но ни на один из них ответа ты не получишь, потому что не готова и вряд ли будешь. Здесь я лишь чтоб занести миг твоего существа на пергамент нетленный, отразив всё окружающее символами. Жизнь прожитая тобой закончилась и с этим ты ничего не поделаешь. Настал твой час, Экорн Пансрет. Готовься встретить свою Судьбу… И принять её.       Короткий всполох и древо пропало, как и последний островок не-материи, не считая тела рататоски. Монстрица осталось совершенно одна, не понимая своего положения — в пустоте она не падала, не стояла, она просто была. Как и что-то нечестивое, от одного присутствия которого девушка, давно, казалось бы, позабывшая страх, мелко задрожала… Вопреки сознанию, неизвестная сила вложила в голову Экорн мысли и заставила воображением воплотить где-то в стороне от неё нечеткую фигуру, едва выделявшуюся на фоне того, что она воспринимала тьмой. Она чуть развернулась, блеснув парой зелёных огоньков, пронзивших своей аурой смертную душу.       — Спать.       Сознание героини начало угасать…