Детективное агентство "Анна и её духи". История девятая. Кордебалет из-за ожерелья.

— Господи, что за слюнтяй! — проговорил Поль, недовольно разглядывая Симона Бошана, который десять минут кряду не мог вымолвить ничего членораздельного, а только и делал, что некрасиво плакал над чашкой уже остывшего кофе. Мадам Агнес фыркнула и поставила перед помощником префекта тарелку дымящегося омлета с зеленым горошком и тост с маслом. Мужчина благодарно улыбнулся, и кухарка просияла: Поля она любила, в особенности за трепетное отношение к её стряпне. Яичница, которую она заставила проглотить Симона, доставила ей куда меньше удовольствия. И кофе он не пьет, а ему он сейчас жизненно необходим. — Бошан, Бошан! — повысил голос Штольман, который Марлезонский балет уже успел узреть вчера и второй акт его не слишком воодушевлял. Сейчас нужно было говорить с ним твердо, но не грубо. — Возьмите себя в руки! Выпейте кофе и расскажите нам, где вы взяли ожерелье и где оно может быть теперь! — Нельзя ли сидра немного? — вдруг спросил Симон, поднимая мокрое лицо в синяках и ссадинах. Трясло его сильно. — Ха! — фыркнула мадам Агнес, подогревая сливки для господина Мартена. — Сидра ему! Может еще коньку с лимончиком? — Налейте ему стакан, мадам Агнес, — попросил Яков, который смотрел на Бошана с некоторым сочувствием. Последствия жестокого похмелья были ему знакомы, поэтому без стакана сидра их незваный гость был бы не в состоянии нормально продолжать, а тратить на него много времени не хотелось. После порции горячительного на лицо Бошана вернулись краски, и он стал говорить, уже не всхлипывая, потому как взгляды Поля и Якова ясно дали ему понять, что его душевные терзания следует оставить до того момента, как он останется один. Помощник префекта тем не менее повеселел после обильного завтрака и уже не выходил из себя при каждом шмыганье носом. — Я ведь хотел, чтобы Элли была счастлива! — пояснял. Симон, дозрев наконец для кофе. — Самое лучшее ей приносил. Я деньгами не обижен, но цацки ей носить, которые в витринах выставлены, не могу. На квартиру, побрякушки женские, еду там всякую из этих... деликатесных лавок — это всегда пожалуйста. Она сначала такая радостная была. Так меня встречала! Любовь у нас была, самая настоящая, понимаете?! — Понимаем, понимаем! — успокоил парня Штольман, рассуждая над тем, как по-разному понятие «любовь» истолковывают разные люди. — А потом она стала, как ледышка из образованных, — продолжал Симон с горечью. Мадам Агнес фыркнула, покачала головой на мужскую дурь и принялась мешать тесто с удвоенной силой. — Я даже не знаю, с чего бы это она. Но просто шампанское её уже не устраивало. Я ведь понимаю бабское это желание покрасоваться, всем нос утереть, пройтись по улице королевой. А я что? Ничего. Вот и пришлось ребят собрать и начать своё дело делать, не под дядюшкиной рукой. Мадам Агнес фыркнула еще громче, Поль попытался не рассмеяться из-за её активного неодобрения действий Симона, а Штольман поморщился от слова «дядюшка». В Аниных устах это звучало органично, а вот Марсель Кабошон на дядюшку тянул слабо. — Два месяца все было прекрасно, — продолжал Бошан. — А потом все по новой. Я уж терпел, терпел, но женщины умеют в душу влезть. Всё нутро мне вынула, вот я и залез в дядюшкино хранилище. — А с этого момента поподробнее, — велел Яков. — Откуда там появилось изумрудное ожерелье, которое было на мадемуазель Герен в театре? — Там добра этого, как у дурака стекляшек! — пояснил Симон. — Так что взъелся дядя зря! У него денег куры не клюют, а тут из-за трех украшений завелся! Я бы и сказать вам не мог, откуда там что, честное слово, ведь туда каждую неделю что-то кладут, но про это изумрудное помню. Это после версальского вояжа. Из этой партии! — Версаль, — прищурился Яков, думая о том, что, возможно, удастся всё-таки отследить путь колье от момента пропажи. — Понятно. А скажи-ка мне, как Марсель Кабошон узнал о том, что его драгоценности вообще пропали? Ты же сказал, что там много разных вещиц! И к тому же это украшение давно у мадемуазель Бибо, насколько я понимаю. Почему же он узнал обо всем только сейчас? Симон горько вздохнул. — Да черт его понес в театр! Он любитель большой всякого такого! — пояснил он. — А дура эта колье нацепила! Вот мне потом головомойку и устроили! И парней… того. Эээээ, вот всегда знал, что от культуры этой один вред. Оперы эти, балеты всякие! Нет бы по пивнушка ходить, красоток разглядывать! Тьфу! Штольман не стал слушать сетования Бошана дальше. Так Марсель Кабошон был в Опера, и он там завсегдатай? Можно ли как-то использовать эту информацию?