Детективное агентство "Анна и её духи". История девятая. Кордебалет из-за ожерелья.

— Хорошо, что вся это история закончилась именно так, — проговорил Пётр Иванович, когда спустя три дня после того, как Штольманы вернули Елчаниновой последний изумруд, они пили чай на веранде. — Я рад, что Анастасия Георгиевна вновь обрела своё ожерелье. Она воспряла духом, хочу я вам сказать! Ты была права, Аннет, когда говорила, что положительные эмоции могут улучшить её самочувствие. Аня улыбнулась. Секрет бодрости Елчаниновой крылся не только в восстановлении тиары, так ей казалось, а в том, что человек, который заботится о ближнем, обретает крепость духа гораздо более сильную, чем тот, кто свободен от всяких обязательств. Когда Анастасия Георгиевна услышала, как именно Коровинский обошелся с отцом Геше и к каким последствиям это привело, она немедленно решила, что сама поедет в Версаль и поговорит со слепой старушкой. — Это бесчеловечно! — восклицала Елчанинова. Она не замечала этого, но несмотря на возмущение и волнение, ей не становилось хуже. — Я, разумеется, понимаю, что это не моя вина и не вина моего прадеда, но судьба этой несчастной женщины могла сложиться совершенно по-другому, если бы вся полагающаяся сумма была выплачена её отцу! Я не могу оставить это просто так! — Вы не будете предъявлять обвинение ей или вашему лакею? — поинтересовался Штольман. — Нет, — задумавшись на несколько мгновений, ответила Анастасия Георгиевна. — Не буду. Теперь тиара вновь получила свой первозданный облик, я могу с чистой совестью передать его моей дочери, это самое главное, я много лет этого ждала, но я чувствую, что нельзя идти против совести и наказывать несчастную женщину, которая сто лет — Боже, какая цифра, если задуматься! — несет в себе боль от утраты всего, что ей полагалось из-за этих камней. А Жан… Я пока не знаю, как отнестись к тому, что я узнала, но все эти годы он нес безупречную службу в моем доме. Мне нечем его упрекнуть. Я должна поговорить и с ним тоже. Но сначала нужно ехать к Геше Бадер. Анин дядя вызвался сопроводить её в Версаль, потому что район не располагал к одиночным визитам богато одетых дам, и Елчанинова согласилась. Геше, удивленная визитом к ней владелицы украшения, сначала испугалась, но после, ободрённая добрым отношением Анастасии Георгиевны, рассказала свою историю еще раз с самого начала, расплакавшись в конце, когда поняла, у кого именно было украдено ожерелье. Впервые её посетили сомнения в том, что ноа поступила по справедливости. Елчанинова, глубоко сопереживающая потерявшей всё женщине, не дала той впасть в отчаяние и утешила, как смогла, а дальше проявила милосердие и сердоболие, свойственное большинству русских женщин: невзирая на понесенный ущерб, она решила, что возьмет на себя заботу о Геше Бадер, сколько бы времени ей не осталось, чтобы хотя бы на старости лет той не пришлось думать о том, как прожить следующий день. Тем же вечером ошарашенную старушку перевезли в особняк, выделили ей комнату и приставили к ней девушку в помощь. Жан повинился перед хозяйкой, умоляя простить его, ведь тётушка, в которой он души не чаял, всю свою жизнь прожила в атмосфере несправедливости из-за этих проклятых камней, и он не мог придумать ничего лучше, чтобы вернуть ей душевные силы, как взять ожерелье из сейфа и отдать ей. Не сделай он этого, кто знает, была бы она жива! Он не взял другие части тиары, ведь на них не было изумрудов, добытых Фабианом Бадером, и это было бы неправильно! Жан и сам был уже старик, ему было семьдесят пять, и было видно, что совесть глодала его всё это время, поэтому Елчанинова не стала предъявлять ему обвинений, лишь назначила значительный вычет из жалованья и то лишь потому, что лакей сам просил о наказании. Теперь его жизнь стала значительно легче, ведь Геше была под присмотром и ему не нужно было каждую неделю проведывать её, беспокоясь за здоровье и жизнь. Сама Анастасия Георгиевна неожиданно почувствовала легкость, которая не была её спутницей её много лет. То, что тяготило её, разрешилось, наступили приятные во всех смыслах предсвадебные хлопоты, и мир неожиданно перестал видеться в таких мрачных тонах, как раньше. Будто что-то держащее её на крючке отпустило её. Возможно, еще не всё потеряно? В конце концов ей очень хотелось увидеть внуков, нужно постараться дождаться этого прекрасного момента! — Я вынужден прощаться, — проговорил Пётр Иванович, поднимаясь из-за стола и щекоча Алекса за ушком. Младенец широко улыбнулся и что-то залопотал. Второй зуб гордо белел рядом с первым, и характер ребенка можно было считать почти что ангельским. — Анастасия Георгиевна ждёт меня сегодня с визитом. — Передавай ей привет, дядюшка, — попросила Аня. — Хорошо! — кивнул Миронов и ушёл. — А я рада, что Марсель Кабошон теперь ответит за свои преступления! — проговорила Анна. — И Поль, как мне кажется, доволен. Министр вынес ему благодарность. — А я не рад, — буркнул вдруг Гастон. — Марселя взяли, а того мальчишку, который ему старушку сдал, не трогают! Это ж надо, нищую бабку ограбить! Которой сто лет! Никакого понятия! Штольман спрятал улыбку. У выходца с парижских улиц Гастона Потье были свои понятия о воровской чести, и это не могло не радовать. — Я пойду с вашего разрешения! — проговорил мальчик хмуро. — Мне нужно сделать дополнительное задание по географии. Месье Альено разрешил не делать его, если я не хочу, но меня заинтересовал его рассказ о бурах. — Тебе нравятся занятия у месье Альено? — спросил Штольман. Вчера был первый урок у нового учителя, который показался и ему, и Ане достойным человеком. Гастон сначала отнесся к мужчине с подозрением, но с занятия вышел с горящими глазами, а это о чём-то да говорило. — Очень! — ответил мальчик. — Когда он говорит, то невозможно его не слушать. Гастон ушел, а Анна передала Алекса Маню, которая унесла его кормить, и сказала Якову: — Я всё же не могу понять мать Геше Бадер. — Почему? — Она потратила последние деньги не на то, чтобы обеспечить своего ребенка, а на то, чтобы наемный сыщик выяснил, что стало с камнями. Для меня это странный выбор, хотя я, конечно, не была на её месте, поэтому судить не могу. Штольман улыбнулся. Его Аня всегда была готова броситься на помощь тем, кто в этом нуждался, даже почти незнакомым людям, а уж когда она стала матерью, то приоритеты её раз и навсегда определились: Алекс стоял для неё на первом месте. — Пойдём-ка! — сказал Яков, вставая из-за стола. — У меня есть кое-что, что поднимет тебе настроение. Аня удивленно протянула ему руку и пошла за ним в сад, к тому крылу, где располагался её кабинет и их агентство. — Что там такое? — с любопытством спросила она, когда её муж открыл дверь и включил свет в её приемной. — Я не могу быть полностью счастлив, если есть что-то, чего тебе не хватает, — лукаво проговорил Штольман, — потому что я пообещал делать тебя счастливой. Поэтому — вот! Он отошёл в сторону, и Аня открыла рот от изумления. — Не может быть! — прошептала она. — Новый столик для химикатов! — Не только, — улыбаясь, проговорил Штольман, радуясь её реакции. — Шкафчики и набор колб и пробирок тоже новые. И микроскоп я также заказал самой новой модели! Всё вышесказанное было новеньким, хромовым и блестящим. И это все ей купил он! Он действительно знал, что ей нужно, чтобы быть полностью счастливой! — Спасибо! — воскликнула Аня и с размаху обняла мужа за шею. — Спасибо! Спасибо! Это просто мечта! Они еще долго стояли в кабинете, обнимаясь и целуясь, и думали о том, что у них есть всё, что быть счастливыми. Даже ультрасовременный столик для химикатов.