Make love, not war

Май 2012

— Говорят, на Свалке бордель нарисовывается. Выдав это, Блоха замолчал и с наслаждением вгрызся в бутерброд, наблюдая за произведённым эффектом. Вне зависимости от отношения на новость, которая слишком хороша, чтобы быть правдой, поворачивается всё больше и больше публики. — Докурился совсем, чё молотит… — Ага, как же. — Говорят, что кур доят. — С хламидиями в подарок? — Какие ты, Димка, слова умные знаешь… — И что… прям бабы будут? — недоверчиво хмурится свободовец Шнурок, вызывая в общем зале волну гогота. — Нет, Шура, только ослы привязанные. Кто ж туда пойдёт без баб? Сержант Кули́на, появления которого за обсуждением будущего злачного места никто сразу не заметил, с трудом пробился к стойке и добился внимания Гавайца, точно не собираясь пропускать из-за такой ерунды кормёжку. Те, кто его видел, уже понемногу переходили на полутон, из-за чего во второй раз радостный голос Блохи зазвучал особенно звонко и чётко: — А вы пойдёте, товарищ сержант? — на всякий пожарный он садится поглубже в толпу товарищей — те, зная о его манере донимать должан, быстро потеснились, чтобы хоть в этом месяце сохранить ему целый нос. — Отставить балаган, — сосредоточенно выбирая между кофе и заваркой, Кулина схватил только обращение по званию и принял Блоху за заигравшегося из подчинённых — не узнал надоедливый, в моменты дуракаваляния близкий к фальцету голос. — А что так? Расстроились, что ослов не будет? Сержант стискивает пальцы, чтобы не швырнуть ложку за стойку, и яростно оборачивается на голос и пару сдавленных смешков — среди своих солдат с потупленными взглядами и довольных торчков он быстро выцепляет то ли пепельную, то ли седую голову местного клоуна. Даже среди соклановцев он смотрелся особенно раздражающе и ко всему прочему обладал каким-то по-настоящему дебильным бесстрашием. Несмотря на свой статус души компании, Блоха ходил один, один задирал всех подряд по правой стороне — вплоть до него и лейтенанта Гавриленко, и закономерно получал за это тоже один, принимая всё заслуженное с неизменным торжествующим ржанием. Соблазн подстеречь придурка как-нибудь подальше от Янова со свинцовыми подарочками был и с каждой выходкой рос, но Кулина, конечно, никогда не опустился бы до того, чтобы подставить подполковника самоуправством. — Главное чтобы мамаша твоя была, — немного отводит он душу по пути к столу. В дурно сыгранном возмущении Блоха ахает, как заправская рыночная бабка: — Ах ты, швабра старая, и тут меня обскакала… — его руки из драматичного залома тянутся прямо к сержанту, — а ведь я красивее, Кулина! Под смех «свободных» и, чего уж там, некоторых своих, сержант отмахивается. На поле идиотизма идиоту нет и не может быть равных. Аппетит у него, конечно, пропадает безвозвратно, но есть-то надо — и он ест, вдобавок ещё и понимая, что заварку он взял, а кипятком не залил.

***

Первый раз столбец расхода Кулина перепроверяет автоматически — ну пропустил строчку, наверное, при подсчёте. Но «минус» в семь подствольных зарядов никуда не уходит ни после второй проверки, ни после третьей, а после личного перебора запасов сержант окончательно смиряется с тем, что пропажа имеет место быть. Сделать с этим можно и нужно было только две вещи: доложить Шульге и осчастливить кого-нибудь почётным караулом у ящиков с остальным боекомплектом до выяснения обстоятельств. Со вторым дело идёт легко — он быстро цепляет первого же рядового из тех, что здесь подольше, а вот докладу начальству сопротивлялось всё нутро. Шульгу сержант не боялся, так как знал — его вина тут сбоку пришита и состоит только в недосмотре. Проблема была в том, что поднимать шум очень не хотелось, этому делу нельзя было дать просочиться в рядовой состав и тем более в сборище дебилов. Обычно вопрос не уходил дальше Гавриленко, но в случаях серьёзных — а тут серьёзным случаем и пахло — с главной крысой по соседству разговаривал уже подполковник, для экономии времени. Локи, как старый еврей, петлял и заминал ситуацию до последнего, но если не удавалось — всегда распоряжался украденное вернуть и даже раздать показательных пинков. Пинки были настолько неубедительны, что бедные наказываемые едва сдерживали смех, наперебой извиняясь за то, что посрамили честь «Свободы». Цирк выходил утомительный и несмешной, но его продолжали устраивать — всё чтобы видимостью правил и договорённостей предотвратить повтор того, что тут случилось в декабре. В декабре, когда Кулина сержантом стать только рассчитывал, Янов чуть не потерял свой не так давно добытый нейтральный статус из-за сущей ерунды. Один из анархистов, по злой иронии зовущийся Фитилём, на спор полез ночью на правую половину — подгадить одному из рядовых. Гадость заключалась в краже новёхонького натовского штурмового прицела, правдами и неправдами прикрученного к «Грому», и частично удалась. Свободовец прицел отвинтил, но далеко с ним не ушёл — рядовой, озверевший от недосыпа и такой наглости, дал ему по ногам косую очередь, чудом не задев больше никого из редких полуночников станции и залётных. Через минуту с двух крыльев Янова друг на друга смотрело не меньше трёх десятков стволов — он и сам там был, прилетел на автоматный стрекот с поста, не думая. Шульга тогда, рявкнув беспрецедентные три раза подряд, добился только того, чтобы рядового увели от греха подальше к нему в кабинет, а Локи и вовсе приказы оставил — только юрко выскочил вперёд своих, время от времени молча одёргивая самых отчаянных. Не стреляный ещё Фитиль орал дурниной, пока Костоправ спасал ему ноги прямо там, на полу, а над ними ничуть не тише звучали красочные обещания взаимного уничтожения. Ситуация складывалась без преувеличения патовая — со стороны «Свободы» никак не унимались трое закадычных приятелей горе-шутника, не давая соклановцам остыть, а в «Долге» большинство были вслух солидарны с тем, что за такое хамство стрелять надо по яйцам, а не ногам. Только к рассвету обстоятельство в виде уснувшего, не сильно пострадавшего раненого, снизило градус и всё утихло. В общем зале осталось только командование — Локи да Шульга с Гавриленко. Для равновесия и нейтральной позиции — Кремень тогда ещё не вернулся с разведотрядом — попросили остаться и Гавайца. Вместе они, сквозь зубы и через несколько забитых банок-пепельниц, пришли к тому, как Янов живёт сейчас, а к полудню об этом было объявлено по обе стороны. Правила никого не устраивали, но работали — воровство пресекалось. В «Долге», где солдаты таскали добро в основном в отместку, применялись стандартные дисциплинарные меры — Кулина за свой скромный сержантский срок уже успел выдать пару нарядов за это дело. Но и в «Свободе» рецидивы не случались. Видимо, там на языке нариков, идиотов и прочих жизнью обиженных им таки объясняли, что так делать не надо. Как свободовский командир своего добивался, он был совершенно без понятия, но эффект был — потому он идёт прямо к нему, предварительно доложившись лейтенанту. — Человеком хочешь стать? Похвально, — только завидев его, идущего в направлении к своему начальству, Блоха радостно потягивается на скамейке, ёрзая на твёрдой деревяшке как ребёнок-переросток. Зрелище неприятное, как и всё, с Блохой связанное — сержант отворачивается и ускоряет шаг. Придурок сразу же переключается на товарища и вместе они в два голоса начинают пересказывать бородатую байку прямо с середины, нетрезво хихикая. Локи обнаруживается у себя за каким-то делом и даже голову на него поднимает не сразу. Оценив его сердито-потерянный вид, он как-то понятливо вздыхает, выразительно смотрит долговцу за спину и громила Кремень на входе плотно хлопает дверью. Такого общения с подчинёнными Кулина в упор не понимал — что это за переглядки ещё в нештатной ситуации? — Опять? — Снова, — сержант игнорирует жест, предлагающий сесть, и как можно нейтральнее излагает, — семь гранат для «Костра», предположительно вчера, предположительно ночью. — Не густо как-то… — задумчиво тянет свободовец и тут же улыбается — слишком спокойно в ответ на претензию, — шучу. Разберёмся. «Разберёшься, как бы соскочить?» — думает сержант, но уже не так напряжённо. С основной задачей он справился и эта часть его служебных обязанностей — редкая, но очень неприятная, пока закрыта. Остался только гадкий осадочек от вынужденной стойки на вражеском ковре. Когда он вступал в «Долг», инструкции по анархистам были совсем другие и более однозначные. Поддавшись минутному раздражению, долговец неразумно продлевает своё мучение, ровно бросая: — Я думаю, это могли быть… — Э нет, не-а, — за столом внезапно ухмыляются — как раз на слове «думаю» — и качают головой, — это я сам. Работу-то не отбирай у меня. Я в должности ещё, с утра вроде был. Чуть не вздёрнув голову рефлекторно, сержант кивает и двигает на выход, но Локи совершенно неожиданно, не меняя тона, спрашивает вдогонку: — А товарища подполковника мне ждать? Ну, по такому случаю. Кулина, не успев скрыть удивления — откуда ж ему знать об этом — оборачивается корпусом: — Зачем? Чужое начальство только пожимает худыми плечами. — Имущество защитить. Мне рассказать, какой я дрянь, а не человек, а командир — так вообще оторви и выбрось, наркоманов не привязываю своих, — Локи увлечённо перечисляет, но, заметив напротив полное непонимание, машет рукой. — Нет? Ну и ладно. Всё равно не прибрано как-то. Сержант от такого подлого укола в спину просто переминается с ноги на ногу — а ведь уже почти вышел. Свободовский лидер с его подачи решил, что Шульга ему этот вопрос передал с концами, тогда как ничего такого он от Гавриленко не слышал и прямых инструкций не получал. Говорить за старшего по званию вот так бездумно, не выяснив обстоятельств, чёрт знает что из головы выдавая, сержант никак не смеет, потому выдаёт строго и громко: — Не могу знать.

***

Следующие несколько дней после того, как Кулина доложился и отчитался по всем параметрам, были немного странными. На стороне «Свободы» стало потише — плохо, слабо, но процесс разбирательства был виден. Сержант, выйдя на завтрак в первый день после, с удивлением отметил, что даже самые горластые идиоты из оппонентов, оказывается, умеют понижать голос и прямо так, в пределах столов, обсуждать свою ерунду. Конечно, то и дело в общем зале поднимался гул от их дурацкой шутки или спора, но общее настроение сильно просело. Он совместно с лейтенантом Гавриленко честно и заслуженно наслаждался тишью да гладью, пока от младшего сержанта Андреева, временно занятого полевым складом, не пришло сообщение — мол, разрешите доложить, получил по итогам проверки профицит. В семь зарядов для «Костра». — Виноват, товарищ подполковник, — второй раз за неделю сухо извиняется Кулина, закончив доклад. Шульга так же сухо советует ему «отдохнуть» — то есть, на глаза пока не показываться, и вопрос закрывает. Сам, без посредников и не отходя от кассы, через личный КПК. Поводов для расстройства тут мало, чего только на службе не бывает. Склада два, он, не считая Андреева — а эту бестолочь можно с чистым сердцем не считать — совсем один. Оно, может, и к лучшему всё. «Свобода» вспомнила, что не одна живёт, заряды на месте, запрос на партию новых с Ростка уже отзывать смысла нет — ну и чем плохо? А начальство остынет, не оно же дураком выставлено. С такими мыслями сержант выходит на долгожданный перекур, тихо прислонившись к стене. Зона уже засыпает обманчиво тихо, только с дальними подвываниями со стороны Затона, и вызывает чувство умиротворения после тяжёлого дня — разве что выбивается слева что-то, приближаясь тяжёлой походкой. Повернув голову, Кулина видит Блоху — грязного, как из болота, и чертовски уставшего. Целую секунду на расстоянии можно было наблюдать его бесконечно кислую морду, но стоило свободовцу его заметить и узнать, как он тут же натянул свой фирменный наглый оскал. — Здорово, — он сваливает с плеч тяжеленный по виду рюкзак и становится буквально в метре — сырой запах комбеза, хорошо так побывавшего под длительным дождём, ощущается даже через дым. — А я и думаю, дай подойду с другой стороны. Много дерьма сегодня встретил — так почему бы и тебя не встретить? Сержант молчит, лениво затягиваясь — слишком велико его облегчение от того, что сегодня он уснёт с пустой головой. Даже какой-то агрессивный тон придурка его мало заботит. Хоть он в милиции прослужил всего ничего по меркам органов, причин агрессивного поведения легко мог перечислить с десяток — как по неофициальным названиям, так и по химическим соединениям. Сейчас он отдышится, поймёт, что вечер ему испортить не дадут, и поковыляет к правильному входу. Только «свободный» уходить не собирался — так и стоял, тяжеловато дыша и глядя на него со злостью. — Чего тебе? — Да вот спросить с тебя пришёл за беспредел, — Кулина страдальчески поморщился от понятийного жаргона. — Порядок — это только когда ваших интересов дело касается? А если не нравится кто, то его в чём угодно обвинять можно? В воровстве, например? Сержант растерянно смотрит на него — он, занятый по горло, этого клоуна даже мельком не видел на станции уже пару дней и слабо представляет, о чём тот вообще. Выдохнув дым, долговец повторно спрашивает, какого хрена придурку надо, но тот даже не слышит. — Думаешь, я почему Блоха? А, сержантик? — взгляд у него становится некомфортным. Вроде и то же самое, а вроде он будто в момент одичал — с лица слетело всё то добродушное, благодаря чему он за любые, даже самые поганые слова был бит умеренно, никогда до серьёзной крови. — Чего у вас только не водится, — Кулина ухмыляется немного и отлипает от стены, не собираясь больше слушать. Он и в дурном настроении не выдал бы на такую невнятную грызню ни секунды личного времени. — Потому что меня сколько ни дави — я вот он, на месте. Это тебе намёк, бронелобый. Думаешь, нажаловался нашему и пересидишь меня здесь, потому что по носкам с трусами на складе главный? Сержант, оторопело слушая этот совершенно нетипичный для Блохи, ни разу не шутливый наезд, фоном думает, что в таком случае ему бы стоило отзываться на «Клопа» — это куда логичнее. В другой ситуации он бы так и сказал, но что-то его остановило — то ли бледное от злости, жутко резонирующее с волосами лицо, то ли страх глубоко в трезвых зрачках. Прижали его свои, что ли? — Ошибся я, придурок. Ничего ты у меня не брал, никто не брал — мы перепроверили сегодня расход, наш об этом Локи уведомил. А на тебя я даже не думал, хоть ты и заебал меня уже вкрай. Отвали. Ему дают отойти на несколько шагов в полной тишине и только когда рука уже ложится на ручку, свободовец как-то неверяще уточняет: — Ты своему командиру сам сказал? — Успокойся, улажено всё уже. Отвали, кому говорю, — сержант выдыхает раздражённо, кидает окурок и захлопывает боковую дверь на долговскую половину прямо у Блохи перед носом. Ему, конечно, так и так нельзя было зайти, но Кулине показалось, что вслед посмотрели растерянно, как показалось и сдавленное «спасибо».