Make love, not war

Май 2012

Странное ощущение чьего-то присутствия острое, на «показалось» не скинешь — подчиняясь чуйке, сержант неуверенно оглядывается, остановившись посреди широкой полосы жухлой травы по голень. Вокруг него ветрено и тихо, мёртво, что подтверждают как молчание радара, так и собственные глаза, но чувство впивающегося в спину взгляда никуда не уходит. Кулина даже приблизительно понял, откуда ему кажется, и посмотрел в ту сторону напряжённо, в полной готовности. В Зоне быстро отучиваешься делить опасность на серьёзную и не очень. Он бы ещё постоял так — устало переминаясь с ноги на ногу от поднадоевшей за день тяжести полной снаряги и ворча на себя за сделанный крюк — не взвизгни КПК характерным сигналом личного сообщения. Долговец достаёт его, вздыхает, мрачно оценивая очередную то ли угрозу, то ли попытку подкупа, и выбирает «удалить». Их с Андреевым промах имел не самые ожидаемые последствия. Товарища подполковника эта мелочь перестала заботить сразу, буквально на следующий день он отмахнулся от извинений почти на гражданский манер и переключился на проблемы посвежее. Почему-то решила ничего не раздувать и «Свобода» — слева все просто сделали вид, что ничего не было. Локи, его явные и неявные помощники, остальные анархисты — все сделали, кроме Блохи. Этот придурок, если уж свои его правда подозревали, после снятия вопроса с повестки был первым, в чьих интересах было закрыть рот, но хрен там он его закрыл. Он просто полностью переключился на него, а точнее, на частоту его КПК, и будь это очередной дебильной одноразовой шуткой, долговец бы посмеялся даже. Но нет, какие там шутки — дурачок решил, что ему оказали услугу. Первое «как считатся будем козел» без вопросительного знака Кулина от шока даже не додумался проигнорировать — просто ткнул на уведомление и отправил в ответ ровно два сообщения, первые и последние: «никак» и «отъебись». Всё последующее сержант чистил уже молча, однако торчок либо оказался ещё тупее, чем предполагалось, либо воспринял это как вызов: стал донимать с тем же твердолобым наездом, но уже по графику, до пяти раз на дню. Позавчера какого-то чёрта написал ночью, заставив его вздрогнуть на койке от сигнала над самым ухом и потратить ещё минут десять — десять минут бесценного отбоя — на попытки уснуть обратно в душной ночи. Вживую же Блоха, пришибленно-присмиревший с того разговора у двери, был не такой наглый и вёл себя скорее как отбитый от стаи тушкан — мастерски маячил на безопасном расстоянии и только подолгу, с бессильной злобой сверкал глазами какого-то непонятного блёклого цвета. Переобувания эти раздражали страшно, дополняя последнюю его догадку — свободовец делает это даже не потому, что хочет и может, а потому что крыша у него сдвинута. Закончив с устройством, он тяжело сходит с места и не спеша бредёт через дорогу к подъёму на нужный холм. Личные мысли лезут в голову наперегонки с запланированными делами, и так остаток пути кажется сержанту вдвойне утомительным, хотя до склада уже не больше сотни шагов. Может, было бы полегче и не казалось всякое за спиной, не умотайся он сегодня по службе просто зверски — с рассвета не присел и прилично потянул плечо, натаскивая самых зелёных по ножевым захватам. Чёрт с ним, с плечом, правда, был бы толк. Едва завидев, как он переступает колючую проволоку, Андреев рапортует прямо с поста, выставив что-то на вытянутых руках, как ценнейшее своё сокровище: — Товарищ сержант, готово! Вздохнув, Кулина ускоряется, отвечает кивком на приветствие от двух других часовых и подхватывает подчинённого за плечо, спокойно отводя подальше. — Давай, показывай. Он идёт послушно, заглядывает в лицо внимательно, а бумаги, аккуратно упакованные в старый картон, протягивает ответственно, с видом, полным надежды. Верный, исполнительный и дотошный парнишка ему в целом нравился. Он как влитой сел бы в любом штабе, где молча и с девизом «кто, если не я» разгребал бы львиную долю писанины и проверок, но не здесь. Здесь он получил своё первое звание честно, за дело — за успешную зачистку норы и спасение двух сослуживцев — но оказался к нему катастрофически не годен. Слушались его или хотя бы слушали разве что самые матёрые бойцы, по доброте душевной и далеко не всегда, потому почти сразу после назначения беднягу с казарм пришлось снять и поставить вторым на внешний склад. На новом месте он справлялся не сильно лучше, но Шульга как-то не проникся его управленческими трудностями и в добровольно-принудительном порядке няньку не назначил — вот сержант и вызвался сам, время от времени приходя с проверкой. Накладно немного, зато стволы, патроны и тушёнка парня заувалированно не посылали, а Моргана от свалившегося на голову помощника перекосило до конца недели. Мелочь, а приятно. — Здесь два, — Кулина констатирует факт, почёсывая колючую щёку — даже побриться некогда в этом дурдоме — и быстро пролистывает с виду готовые запросы на снабжение, заполненные разными почерками. — Второй я писал. — Зачем? — Товарища прапорщика что-то не слышно с Затона, он, — по бумагам робко постукивает один палец, — задерживается. Я не успел спросить, может у него тут ошибка, ну, ошибки… а уточнять вопросы поставок через сеть он запретил. В целях безопасности. «Конечно, в целях безопасности» — сержант хмыкнул в мыслях, заодно представив, как их снабженец там, у своих кормушек, выслушивает замечания к своим спискам или отчитывается по задержкам в увольнительном. — Ну, и? — Разрешите доложить, — Андреев сосредоточенно пялится ему куда-то за плечо, и начинает говорить быстро-быстро, пока у старшего не закончились время и терпение. — Пересчитал по нашим потребностям — если по-старому оставить, то везти придётся два раза, а самое необходимое вперёд не отправить — всё тяжёлое и слишком дорогое, а новые маршруты кишат бандюками — сопливые, но много их, проводники охрану требуют десятерых к одному и дерут страшно — я пробивал, за такое вообще захотят четверть стоимости и не факт, что даже один раз доедет нормально… Под сбивчивый полутон — его уговаривали с хлопаньем глаз и прочими стараниями, достойными командирского кабинета, не меньше — Кулина ещё раз опустил взгляд в желтоватые листы. Морган в своей манере нагородил чуши, а местами и хуйни откровенной: в его варианте будто не учитывались первые поставки после отключения Выжигателя — отправленные вслепую, но очень щедрые; напротив пары позиций стояли небрежные прочерки карандашом, зато по стволам шёл конкретный избыток и патронов было заказано столько, будто им предстояло брать штурмом базы две-три. Он посмеивается про себя — Петренко с Ворониным аппетиты этого деятеля к казённому уже наверняка успели забыть, как страшный сон. Пацан тоже был хорош, просто в другую сторону, всё у него было заполнено без малейшего запаса и замены. Получился заказ не на гарнизон, а на кружок стрельбы с призами, где пульки многоразовые, а в кустах дрянь всякая не плодится. Прапорщик был Кулине, как всякому приличному человеку, что кость в горле — полностью взаимно — но вот тут он скорее прав, чем не прав. Росток его запрос, красиво балансирующий на грани наглости, потянет. Наверное, даже вопросов задавать не будет, раз они не просто экспедиция, а единственная и неповторимая, пока командование после той поганой ничьи и основательного размена трупами со «Свободой» заново в Лиманск не суётся. Снова взглянув в наивные голубые глаза, сержант собирает все свои участливость и такт, оставшиеся после тяжёлого утра, и спрашивает осторожно: — Андреев, у тебя мамка была? — Она и есть, — он вспыхивает праведным возмущением, но очень ненадолго. — Так точно, была. — Так вот, здесь ты за неё. И за папку, и хрен знает за кого ещё — для всех, кроме меня и дальше. Понял? Он утвердительно кивает — не мог не понять за свои немногочисленные, но насыщенные месяцы в звании — и смотрит ещё внимательнее. — И какая, скажи мне, мамка будет так впритычку брать? — для создания доверительной атмосферы Кулина немного сдвигает шлем на затылок глушит голос многозначительно. — Сломается что, потеряется, спиздится — чем дыры крыть будешь? Андреев стопорится, ненадолго отводит взгляд. После заминки вид у него становится обиженный, а продолжает он даже немного зло: — Как прикажете… только у меня ни разу ничего не сошлось. Как ни пересчитаю, что ни перепроверю — совсем другое выходит! У нас заказано всего столько, что должно под койками лежать, приходит другое, раздаю я вообще третье — это как? Парень всплёскивает руками, вызывая у старшего невольный снисходительный вздох. Морган со склада тащил — это и ежу понятно хотя бы по стволам с подозрительными потёртостями на месте инвентарных номеров, всплывающим тут и там. Такая уж у прапора природа, можно сказать, естественная потребность. С ним по этому поводу давно стоило организовать содержательный разговор, только вот помимо этой своей слабости, к счастью и к сожалению, он обладал невероятным даже по меркам своего звания талантом вынуть да положить, когда правда надо. Ненавидя этого жадного пиздливого гандона всей душой, сержант не мог всё же не признавать — отряд с ним ни разу по-настоящему ни в чём не нуждался. Деньги, получаемые от командования, поначалу также удавалось превращать в снаряжение только благодаря ему, «свободные» мешали налаживать связи, как могли. За это-то товарищ подполковник — принципиальный и вообще очень злопамятный — его и терпел, сцепив зубы и присматривая за поставками вполглаза, чтобы не сильно расстраиваться. Эти тонкости Андреев со временем поймёт, а там и примет, за это переживать нечего. Вот только если Морган спустится с небес на землю и заметит, что в его «премиальных» копаются, да ещё и конспектируют — сгноит пацана к чертям, сожрёт и не подавится. — Посмотрим, — бросает он обтекаемо и собирает листы, бережно скреплённые старыми скрепками, обратно в папку. Такой ответ заставляет беднягу разочарованно сникнуть и Кулина, взаправду немного тронутый таким рвением к служебным обязанностям, добавляет то, что парню вообще-то знать без надобности. — К срокам что-нибудь среднее утвердим. Он говорит это уверенно и успокаивающе, хотя сам в этом плане нисколько не уверен и не спокоен, но парень расцветает на глазах — даже позволяет себе широкую улыбку, вытягиваясь в струнку для подобающего прощания со старшим по званию, прежде чем сказать, спохватившись: — А, и это, товарищ сержант, разрешите обратиться. Вы простите, что жалуюсь, но этот «свободный» ваш, который такой, — он морщится немного, колеблющимся жестом обозначает ладонью рост, — и белобрысый… По инерции старший поворачивается обратно всем корпусом с ещё нормальным выражением лица, потому бодрая речь продолжается, как ни в чём не бывало: — В общем, он по светлому припирается постоянно. Я его шугаю, но вы же понимаете — мы с ребятами на изготовку, а этот только ржёт и дальше лезет. Ну, конченый. — Мой кто? — наконец переспрашивает сержант резко просевшим голосом. Парень подходит с готовностью повторить поближе, всё ещё более чем довольный собой. Упомянутые «ребята» в отличие от него жареное уже унюхали и бросили греть уши — один часовой естественным, но поспешным шагом срочно отходит проверить самый дальний кусок забора, а второй, напротив, камнем замирает у остатков костра, непонятно на что рассчитывая. — Да свободовец тот. Блоха или как там его, — парень безмятежно провожает уходящего глазами и, остановившись на спине второго, окликает того с сомнением, — так же звали? Сквозь шуршание обеденного кострища, добиваемого подошвой, ему отвечают простым и немного насмешливым «ну да», без намёка даже на формальное уважение. — Вообще здорово вы его озадачили, пусть побегает, — вернув на него взгляд, Андреев раздражающе скребёт ногтем калашный ремень с просящим видом, — только можете ему объяснить, что мне по правде стрелять положено, если кто за колючку лезет? Ночью ещё ладно… — Так какого ж хера ты не стрелял? В тишине вопрос кажется оглушающим даже ему самому. От него в полном непонимании пятятся, по ещё одной своей бесячей привычке сцепляя руки в замок, прижимая их к животу поверх винтовки — похоже на своеобразную молитву. Кулина на пике быстрой, яркой и пульсирующей в висках ярости думает — да, бестолочь, это ты правильно, самое время — и отмирает с рычанием, мигом срезая образовавшееся между ними расстояние резким рывком вперёд: — Какого, Коля, раз положено?! — Нельзя же… — Что нельзя?! День прожить и не проебаться? Парень отшатывается от него ещё на полшага, медленно качая головой в отчаянном отрицании, показывает пальцем сначала на него, а потом в сторону станции — будто там старший должен увидеть что-то, что его всецело оправдает — и частит снова: — С Янова хорошо видно, а приказ был — никакого огня, а он же ж, он ничё не делал, вас просил и пустой был совсем, я думал… В попытке удержать себя в руках сержант поднимает глаза в пасмурное небо — на этого кадра смотреть у него сил больше нет — почти не дрогнув всем остальным лицом. КПК тем временем выдаёт какую-то морзянку убитым динамиком: два сообщения разом, системное уведомление чуть погодя и ещё что-то спустя секунды три. Перегруз клинит устройство и оно вибрирует сплошным беззвучным сигналом. Так и будет, пока не вырубится совсем. А ведь на большой земле уже чего только ни придумали — какие хочешь входящие, такие и блокируй, хоть все. В голове разумным холодком между сплошными «да ебись оно всё» мелькает мысль — надо показать Азоту, не забыть. Или, может, новый у него купить? Да, купить новый. — Пустой? Снаружи — и пустой? — выдохнув, он искренне старается звучать и держаться в пределах своих служебных полномочий — жалко всё же идиота этого до приступа дожимать. Судя по тому, как Андреев рефлекторно выставляет перед собой ладонь, не выходит. — Пустой, ноль, я даже ножа не нашёл, — не замолкая ни на секунду в тихом ужасе от того, в чём его могут заподозрить, младший машинально показывает на себе обыск, похлопывая шустро по бокам и бёдрам.— Вы не подумайте, там нечего докладывать, каждый раз одинаково — спросит, я его пошлю, и он обратно чешет, вон там, видите, где слепыши. Говорю же, больной, вы бы ему… — Мне плевать, какой. Спрашивал что? — …чего попроще придумали, а то всю контору запалит, — он неловко бормочет, договаривая одновременно с ним. — Виноват. Заладил, как попугай — чего этот… ну, то есть, чего вы хотите в оплату. Больше ничего не спрашивал. Картинка наконец начала складываться. Кулина глубоко вдыхает, действительно нуждаясь в воздухе, и через просыпающуюся головную боль задаёт свой последний вопрос, особо ни на что уже не рассчитывая: — Меня позвать не додумался, раз так до усёру просят? Парень неожиданно оживляется, будто ногами дно нащупал, и смотрит странно. Сержант этот взгляд очень хорошо знает — так смотрят на начальство, которое сморозило чушь полнейшую, но догадаться об этом не должно. — Ему ж того и надо. Щас, буду я всяким там… а завтра ему кого, Воронина на проводе подать? Я подумал, не совсем же он дебил — вас найдёт, раз правда дело какое. Чё там искать-то. На площадке перед складом повисает красноречивое молчание. Старший долговец, понимая, что теперь-то он устал по-настоящему, машинально проверяет в руках запросы — не выронил от новостей, старый картон просто немного примялся под ладонями. Он это сейчас на Янов занесёт, а потом у него — в принципе у отряда — свободное время. Не факт, что он дрянь эту упёртую на сегодняшней же ночёвке удачно застанет, но это ничего, он подождёт. Подождёт и будет очень, очень убедительным. — Блин, — на остром и бледном Колином лице сквозь уверенность в собственной правоте потихоньку проступает лёгкая досада по упущенной возможности. — Надо было его трухануть, да? — Надо, — говорит он то ли себе, то ли подчинённому, прежде чем недвусмысленно, с силой хлопнуть по чужому прикладу на прощание. Ноги несут его сами, потому что голова занята — притёрлось злой мутью всё, кроме его простого, как три копейки, плана. Когда склад скрылся за холмом, в ней мелькнуло, что Андреев слишком легко отделался, но быстро пропало. Пусть. Здесь не младшего надо гонять, а всего-то одного конкретного черта угомонить так, чтобы правда отвадить, а не пару спокойных дней себе выбить. Не стоило вообще терпеть так долго и надеяться, что доставать его будут по уму, безопасными и непубличными способами. Что ему Шульга сделает за первую, единственную в череде дней усердной службы драку? Довольствие урежет разве что… а может и того не будет. Кулина, пока думает перед очередной здоровой лужей, как бы сберечь ботинки, заставляет себя холодно взвесить всё ещё раз, но результат тот же. Довольствия ему не жаль, никаких эмоций не вызывает, даже и не ёкнуло ничего. А вот от хорошего тычка по хилой шее, который он уже представил себе в красках — это да. Ещё и как. Аж в самом нутре отозвалось сладким, справедливым. Когда сквозь напряжённые попытки подобрать достаточно простые для торчка комментарии к рукоприкладству сержант снова ловит то самое странное ощущение присутствия, то на нервах реагирует гораздо быстрее, чем в первый раз — безошибочно дёргает головой в нужном направлении. Прямо по курсу ничего, а вот чуть слева из бетонной трубы, немного врытой одним концом в рыхлую грязь, осторожно выглядывает половина псевдособаки. Мутант один, без стаи псов, мелкий — сучка или прошлогодний щенок — и какой-то облезлый совсем. Только и угрозы, что горящие злобным голодом умные глаза. — А иди ты, — с облегчением бросает сержант перед небрежной очередью навскидку. Псина пропадает в дыре одновременно с первым треском пуль по бетону, а спустя секунду уже видно, как она, по-заячьи задирая лапы, скачет прочь быстрым-быстрым галопом. В стороне карьера со вчера ещё стоит плотный туман, местами подползший аж к башне — в него и бежит, через несколько мгновений растворяясь в белом мареве, будто и не было её. Засмотревшись не без уважения к своеобразной грации, Кулина малодушно, но с искренним удовольствием представляет, что и другие его проблемы вот так же отступают: быстро, почти что сами по себе и даром — всего за половину дешёвого небронебойного рожка. По такой цене ещё получить бы месяцок-два прежней службы, которая с кретинами всякими соседствовать не обязывает и голову чистой держит — вот это было бы неплохо. Сержант слегка улыбается, пока под рёбрами не колет тревожно, а безобидные мечты не прерываются потоком назойливых сталкерских суеверий, так ничем из него не вытравленных: ни опытом, ни уставом, ни даже прямыми насмешками сослуживцев. Вот он здесь стал и думает всякое — а если Зона услышит? То есть, точно услышит — когда Ей надо, эта падла всегда слышит — только поймёт не так. И тогда… тогда, брат, держись. Долговец чуть покусывает губы в раздражении на клубящийся в груди трепет пополам с презрением, но на всякий случай чётко, как может чисто думает, прикрыв глаза — можно и без «быстро» и «даром», только бы, пожалуйста, само собой. Может это глупо и недостойно, только надоело очень из шкуры выпрыгивать без результата. Будто ему так много надо: чтобы обдолбанный этот перестал ему написывать, чтобы Морган нажрался уже наконец и лопнул, чтобы получилось пользу принести настоящую — бойцам и командованию помочь основательно, а не только присматривать, проверять да строить… а дальше он уже как-нибудь сам. Гордо представив, как он с концами наводит порядок на складах и в казармах — да так, чтобы товарищ подполковник туда даже не смотрел больше никогда за ненадобностью, а может и рекомендацию на повышение бы ему подписал — Кулина совсем разошёлся и даже на сдачу пожелал Андрееву мозгов, почти сразу же себя осаживая. Даже если и возможно ещё что поправить у него в башке, так не пойдёт. За чужую душу не решают и не просят.