Я, мой парень и его бывший

      — Buenos días.       Ники вылез из своей комнаты и почёсывал живот, заглядывая на кухню, где за баночкой йогурта сидела Эля.       Он внимательно осмотрел сестру: русые волосы уже по лопатки, отросли, нужно подравнять, скоро захочет — факт; на голове резинка с глазами лягушки, её же собственные глаза смотрят сонно. Вставать в семь утра летом, как начались летние каникулы, ей совсем не улыбалось, но привычка есть привычка.       — Почему ты так выглядишь? — спросил он.       — В смысле? — вывалила она, хмурясь лицом, будто солнце зарядило.       — Волосы. Они нормальные. Хочешь сказать, что тебе не шестнадцать и шило уже не играет в одном месте?       — Никифор! Ты за словами-то своими следи! — Эля предупредительно замахнулась ложкой, но вместо этого кинула ошмёток йогурта в стену за спиной.       Ники заржал, хватаясь за живот, а Эля вылезла из-за стола за губкой.       — Ну да, ну да, старший брат, называется. Помог бы.       — Это вообще-то ты, а не я, собиралась раскидываться столовыми приборами! Karma.       — Испанец недоделанный. — Проходя мимо, Эля пнула его ногой.       — Эля!       Пока Эля вытирала потёкший со стены йогурт, Ники смотрел на её отросшие волосы. Он прекрасно помнил тот момент, когда она решила отрастить чёлку, а потом сама её обрезала — заметно выше бровей и ужасно стыдилась этого. Ники тогда сидел с ней, утешал, бегал ей за сладостями в магазин, на свои карманные покупал, только бы не плакала. Волосы — не зубы, отрастут! «Но за день не отрастут!» А на следующий день уже надо было в школу, и тогда Ники пообещал, что каждому пропишет, кто посмеётся над Элей. Эля, конечно, не поверила, но и проверить не смогла, потому что никто не смеялся, а чёлка отросла. Следующая самостоятельная стрижка случилась резко и внезапно, под каре — когда Эля рассталась с мальчиком в тринадцать лет. Взяла ножницы и обкорнала волосы длиной по талию, хлюпая носом. Ники тогда не было дома, он уже увидел результат. Дальше с причёсками Эля уже не экспериментировала, только с цветом: рыжий, чёрный, синий, красный, жёлтый и зелёный — учителя говорили, чтобы Эля перекрасилась, а Эля покупала себе другого цвета краску и приходила с новым видом в школу. Всё ей на месте не сиделось, повезло, что волосы не сожгла вместе с подругами, которые подхватили эту идею. Стайкой крашеных ходили, всех радовали: одна розовая, вторая фиолетовая, другая серая, а Эля уверенно зелёная — это был её любимый цвет. Сказала, если будет краситься ещё, то только в этот, вот Ники и ожидал, что с утра увидит свою дорогую кикимору, а она была обычной славянкой. Никакого тебе старо древнего фольклора.       Ники заглянул в холодильник. Остались со вчера пюре и котлеты, их и взял себе на завтрак.       — Ну как там? — спросила Эля, облизывая ложку, собрав последнее со стенок стаканчика.       — Там — это где?       — В столице этой твоей. Далеко же… Другой конец страны, а мы тут… В жопе мира.       — Я особо никуда не выхожу. Нормально там, — Ники пожал плечами, — обычно. Город как город, большой только. Я мало где был, дома в основном сижу, работаю.       — Но хорошо работаешь, раз сюда вернулся в свой отпуск.       Ещё в школе учится, а чужие деньги считает неплохо. Понимает всё.       — Нормально, — кивнул Ники. — А родители как? Я понимаю, у нас типа чат есть, мемы, приколы… Но ты понимаешь…       Эля понимала. И выглядела так же, серьёзно, сосредоточенно. Миниатюрное личико застекленело.       — Не понимаю, — призналась она. — Вроде бы всё хорошо, как обычно, но будто что-то скрывают.       — Например?       — Не знаю… Не договаривают будто… Не знаю, чего хотят.       — Надо будет спросить. Может, я помочь смогу.       — Ну да, взрослый да удалый. Всего на семь лет старше, а сколько гонору, — ухмыльнулась младшая.       — Откуда в тебе столько яду? Копила с моего прошлого визита?       — Всё для люби-имого братца! — лилейно протянула она, сложив руки. — Не, Никифор, на мой взгляд, рано тебе ещё взрослым быть.       — И когда же надо будет быть взрослым?       — Когда вырастешь эмоционально и физически.       — Эля, знаешь ли…       — Никифор, твоя личная и сексуальная жизнь меня не волнует, — отрезала она, — если бы это было показателем взросления, взрослыми были бы уже все. Не канает. Ну вот не хватает тебе!.. — махала рукой она, призывая брата ответить. — Ну вот чего-то…       — Очень конкретно, спасибо за мнение, я к нему обязательно прислушаюсь.       — Ники-и-и… — протянула Эля, показывая язык. — Ну, пойму, что надо, скажу тебе. Это-то я не забуду.       — А как у тебя-то дела вообще? Как со школой?       — Нормально, — уже пожала плечами она. — Спокойно всё, ничего не меняется. Да и менялось бы что-то в этой глуши. Поскорее бы выпуститься да в универ. В Хабар бы поехала. Там нормально же? А то только с тобой проездом была, когда ты поступал. Вроде бы ничего, больше нашего села…       — Мы вполне себе город.       — Тридцать семь тысяч — не особо уже город, но за заслуги перед БАМом! — за это можно.       — «Даешь БАМ».       — Даешь!       Камню на площади никогда не доставало двух точек над буквой «е», и вместо уверенного «даёшь», получалось более интересное «даешь». Да, ешь, дорогой, вкусный камушек на площади у нас, и у моста такой же есть, кстати, ну и БАМ, в целом, интересный, оцените. Каждую ночь слышно, как с железной дороги оповещения через речку доносятся: «С третьего пути отправляется поезд…»       — Я тут такую певичку нашла, — охая, сказала Эля, — ща. — Сбегала за телефоном и показала синеволосую девушку с мощным голосом и экстравагантными костюмами. — Я от неё тащусь.       — Хочешь такие же волосы?       Эля посмотрела на брата, в его каре-зелёные глаза, а потом пихнула локтем.       — Вот почему ты спросил, как я выгляжу! Засранец! Нет, пока не хочу. Мне зелёный идёт, а ей — синий, это же очевидно. — На фоне играла бодрая мелодия, которой Ники невольно хотел аккомпанировать — только проблема, вся установка осталась на другом конце страны.       — Хочешь куда-нибудь днём сходить? Погода, похоже, хорошая будет.       — До стадиона и обратно? — Что переводится как «от одного конца города и до другого?» — Давай. Всё равно делать нечего. Пока у родителей будет отпуск… Да никогда, кажется. — Эля устало отклонила голову. — А пойдём сейчас, пока утро, солнце низко, не палит.       Так и собрались. Эля надела короткую футболку, шорты на высокой талии, кеды и кепку, Ники накинул на себя что-то заказанное когда-то с Озона. Он даже не запомнил при каких обстоятельствах. Покинули квартиру, закрыли дверь на ключ, вышли во двор. Тихо, пустынно, только вдалеке бабушка с болонкой, а рядом песочница, турники, качели. На этих качелях Ники раскачивал Элю, когда она была ещё маленькой и сама не могла, стоял сзади и подталкивал, спрашивал её, как ей, нравится ли, а она задорно верещала и хлопала в ладоши. По этой же улице, по этой же извилистой дороге, Ники ходил с родителями с коляской, когда Эля была совсем малышкой. Так же светило солнце, деревья шелестели своей богатой листвой, в воздухе стоял запах влажной земли. Иногда Ники сам вёл коляску, разглядывая щекастое лицо крепко спящего младенца, который дома не давал никому покоя. Ники отлично помнил, как первый год от Эли не было продыху, как вместе с родителями не спал, а они говорили, чтобы он дверь в комнату закрыл и затыкал её чем-нибудь, в школу же вставать, нужно чтобы хотя бы Ники поспал. Иногда спал, иногда сидел вместе с родителями, иногда сидел вместо них, когда они засыпали на десять минут, укачивал ляльку, которая на его руках успокаивалась быстрее всего.       Они вышли со двора, пересекли площадь и направились по Красной Пресне.       — У тебя никого нет? — спросила Эля.       — Тебя же моя личная жизнь не волнует.       — Не волнует, когда речь не о ней.       — А-а, так значит.       — Значит так.       — Никого нет. Пока и не ищу, пока с работой пытаюсь устроиться, чтобы точно. Чтобы стабильно и ничего у меня из-под ног не выбивалось.       — Ладно, это уже более по-взрослому. В копилку тебе десять баллов.       — Это много или мало?       — Это «пойдёт».       — А сама? Есть кто-то?       — А ревновать будешь?       — С чего бы? — изумился Ники. — У тебя своя жизнь. Тем более папа может за меня поревновать, ты же его дочь, а я, если что, просто приду да побью, если уж совсем дебил какой-нибудь будет.       Эля засмеялась.       — О, Никифор…       — Ники я, Ники, Эль.       — У тебя есть замечательное, красивое, русское! — имя, а ты выбрал какую-то иностранную попсу типа Ники. Чё это вообще такое?       — Эльвира, успокойся.       Сама Эльвира на дыбы встала, как кошка, и зашипела. Ники себе это отчётливо представил в её искривившейся физиономии.       — Так что не надо. — Он показательно выставил указательный палец.       — Ладно, — махнула она рукой. — Никого у меня сейчас нет. Хочу одного мальчика…       — Так уж хочешь?       — Да, хочу, но он из другой лиги…       — Голубой?       — Да нет… Но если будет, будет обидно… То есть, понимаешь, когда парень — гей, это типа значит, что у тебя вообще шансов нет, типа ни с какой стороны не подобраться, вообще. На тебе крест с самого начала стоит. Что за боль!       — Ну, слава богу город у нас не такой, где геи разводятся пачками.       — Ага, так что лига там другая — типа… На несколько ступеней выше. Не знаю, как к нему подступиться…       — Ты и не знаешь? Ты заболела? Я думал, ты всегда просто на таран идёшь!       — А вот сейчас нельзя! Надо аккуратненько, а я так не умею! Понимаешь, какая подстава? Ещё и лето это, найдёт же кого-то…       Раньше Элю волновало, чтобы платьишко на ней красиво сидело, чтобы носочки чистенькие были, чтобы хвостики ровные были, чтобы она была самой-самой красивой, и Ники ей это всегда говорил, и Эле этого всегда было достаточно. Она смотрела с улыбкой на брата, тянулась к нему, а он обнимал её и брал к себе на руки, кружился, сажал на плечи, чтобы посмотреть фейерверк, взобраться на гаражи, достать с верхней полки шкафа игрушку… И всегда на помощь приходил Ники, а сейчас уже Ники не нужен, Эля может сама, выросла достаточно, чтобы фейерверки смотреть и на гаражи залезать, и игрушки свои доставать, и ставить их на место. У Ники сейчас другая роль в её окружении. Другое отношение.       — Надеюсь, что не найдёт и за лето ты придумаешь, как тебе надо себя с ним вести, хотя, мне кажется, тебе надо быть собой и никого играть не надо, потому что потом…       — Потом прорвёт, знаю. Поэтому и не хочу никого играть, хочу быть собой, но подходить ему… Сделать всё последовательно, правильно, подготовить его к тому, какая я есть на самом деле…       На самом деле Эля — девочка активная, кто-то флегматичный ей не подойдёт. Он может умерить её пыл, скомпенсировать, но она чистый холерик, которому постоянно нужны эмоции, чувства, действия. Даже когда надо отдыхать, она предпочитает отдыхать активно, куда-то бегать, играть в баскетбол на школьной площадке или в футбол, там же на песочном поле. Поэтому родного города ей мало — тут нет места, тут не развернуться. Она уже на каждой сопке, в каждый сезон года побывала, и за пределами тоже, и на байдарках сплавлялась по речке, и в область ездила. Ей всё мало, ей нужно больше, ей нужно дальше.       — Пусть всё получится, — пожелал ей Ники, а она довольно улыбнулась ему, прищуривая голубые глаза.       Полчаса добирались до стадиона, перед этим спустились к речке, покидали лягушат, у кого больше — вышли на славную ничью и уступать друг другу не хотели, потом посидели на камнях и неожиданно для себя вспомнили про стадион.       — Да ну этот стадион, — махнула на него Эля. — Уже почти дошли, почти считается.       — Я думал, ты побегать захочешь.       — Через пару минут захочу, дай руке отойти.       Солнце неспеша пригревало, окутывало лёгким прикосновением, запах реки доносился ветром. Ники смотрел на деревья на том берегу.       — А что ты потом будешь делать? — спросила Эля.       — Когда — потом?       — Вообще. В жизни.       — Не знаю. Не думал. Много чего можно делать… Сначала денег заработать, чтобы себе на жизнь хватило в случае чёрной полосы, чтобы хватило для обеспечения семьи — в будущем…       — То есть семью завести хочешь?       — Ну да. А кто не хочет? Ты — тоже моя семья, как и мама, и папа, но это немного другое.       — Я знаю, своя-своя семья, которую создал ты сам, а не та, частью которой ты родился. А с парнем или девушкой?       — Без разницы, главное ведь, чтобы человеку со мной было комфортно и мне с ним.       — А дети?       О детях Ники не доводилось думать. Если будет с девушкой, этот вопрос будет проще решить, но если с парнем, то тут уже никак не выкрутишься. Даже усыновить или удочерить не получится, только если из России уезжать. А уезжать из родной страны Ники не сильно горел желанием, здесь ему было лучше всего, чем там, где он не знает, чего ждать вообще.       — Дети — это сложно, — сказал Ники. — Тебя вспомню и ужасаюсь.       — Что, такой страшной была?       Была маленькой, плачущей, оставленной…       — Детям очень много чего надо и единственный способ сказать о своих потребностях — это плач. Постоянно плачут и мы почти не спим. Это сложно. Болит — плачут, хотят есть — плачут, хотят спать — плачут. И родители хотят плакать вместе с ними от усталости.       — А, ну да, ты же тоже со мной был, когда я была мелкой. Знаешь, мне кажется, будто я иногда помню, как ты меня на руках держал. Не мама или папа, а ты. Помню, потому что руки маленькие, не большие, не родительские. А может, — усмехнулась она, оголяя зубы, — я себе это всё придумываю, но, когда я себе это представляю, мне так спокойно становится. Вот прям спокойно. Прям, знаешь, лучшее время в моей жизни было, когда я была маленькая и могла спать на твоих руках сколько угодно, а сейчас столько не получится!       — Теперь сама на кровати давай, — пихнул её Ники.       — Или на камнях…       Встали и пошли до стадиона. Там было несколько людей, наворачивали круги. Ники сел на скамейку, а Эля стала разминаться перед пробежкой. Одежда её не смущала и не сковывала. Ей было без разницы в чём, главное — как. А как — от души, полностью отдавая себя делу. Она оглядывалась на брата, а он поднимал ей руку, отрываясь от телефона, изредка делал фотки и отправлял в семейный чат, мол, посмотрите, какие мы молодцы, на пробежку выбрались. То есть Эля выбралась, а я так, сижу за компанию, поддерживаю, чтобы она подкаченного старика на соседней дорожке перегнала. А ведь перегнала. Только она первый круг, а он уже чёрт его знает какой.       Эля бегает, потому что ей нравится, потому что так можно высвободить себя, потому что так энергия не застаивается внутри. Она любит процесс, любит результат. На мероприятиях бегает, когда Пресню перекрывают и раздают всем участникам майки, всегда в лидерах, но до конца редко доходит в боевом настрое. Сбивается. Злится на кого-то или на что-то: погоду, машину, вспышку фотоаппарата. Не любит, когда что-то мешает, хочет, чтобы всё было как надо. Как надо… Ровно, по плану, как с мальчиком, чтобы не облажаться, чтобы сделать всё правильно.       — Ники-и! — кричала она снизу, и брат пошёл к ней. — Пить хочу, умираю. Надо было в магазин зайти.       — А где тут рядом магазины?       — Только на вокзале.       — Тогда на вокзал.       Вокзал в форме буквы «Н» встретил их скромностью, фонтаном и завышенной ценой за бутылку ноль пять, но Ники было всё равно, оплатил себе и сестре и быстро приложились, разгоняя жидкость по телу.       — Хорошо-о. — Эля присела к фонтану. — Куда дальше? Просто погуляем?       — Можно в парк.       — Да какой это парк, лес наш и то больше парк, чем этот парк. Фонтан там даже не работает.       — Можно просто на него залезть.       — Смысл, если он не работает? — запривередничала. — Пошли, мне без разницы куда. Главное — что с тобой.       — Так уж со мной? — ухмыльнулся Ники.       — Ну а я с кем тут? Не одна же. — Она мотнула головой. — Пошли.       Прямиком к длинному пешеходному мосту. Люди шли с сумками, чемоданами. Кто-то был в форме проводников. Ники смотрел им вслед. Железная дорога кормила город, на ней он разросся до семидесяти тысяч, а потом всё пошло на спад. Остаются здесь старики, а молодёжь уезжает в более развитые и большие города, где есть университеты, колледжи, торговые центры и не один кинотеатр. Они дошли до пешеходного перехода и Ники увидел светофор. Горел красным.       Не помнил, чтобы он тут был.       Пронеслась машина. И тоже красная. А за ней ещё одна. И ещё одна. Мелькали быстро. Эля ничего не говорила, словно так и должно быть, словно в их городе могло быть столько красных машин, а потом закричал ребёнок. Из коляски. Мама рядом шла, но Ники словно молотком по голове ударили, он обернулся. Не увидел ни вокзала, ни моста, только речку, деревья. Эли рядом не было. Тонкая полоса леса, до жути знакомая и тихая. Никакого плача. Никаких красных машин.       Горло обожгло свинцом, а руки и ноги прострелили насквозь.       Ники повернул голову вперёд, а перед ним гора мусора, на которой лежит вскрытое маленькое бледное тельце, с тонкими верёвочками кишок и пузырьками внутренних органов.       Он ошалело отскочил, запнулся за корень дерева и упал. Полетел вниз, вытянув и увидев свои красные пальцы, скованные льдом, в глубокую чёрную пропасть, над которой свет закрылся, а в голове и вокруг стояло только одно: «Прости, Эля. Прости».