Детская ненависть

      Селестия упредила вопросы коротким заявлением:       — Я позвала тебя не для того, чтобы обсуждать какие-то претензии и делать какие-то предложения. Во всяком случае, с моей стороны ни претензий, ни предложений не будет.       — Любопытно. Зачем тогда? — поинтересовался Виндчейзер.       — Просто хотела с тобой проконсультироваться по одному… м-м-м…       — Деликатному вопросу? Подозреваю, ради какой-то ерунды ты бы меня не позвала.       — К сожалению, да. Присаживайся или приляг… вон, там справа от тебя большая подушка.       — Ты подготовилась. Но если вопрос деликатный, то… — Виндчейзер глазами показал вбок. Туда, где за секретарским столиком у подножия трона сидел какой-то пожилой единорог весьма унылого вида.       — Скоро поймёшь.       — Допустим… — подушка была использована по назначению. — Так я слушаю.       — Это произошло девятнадцать лет назад в одной крупной деревне севернее Лас-Пегасуса. Всё начиналось, как заурядная бытовая история… не самая приятная, но такое происходит сплошь и рядом. Разводилась семья, не могли поделить двух детей, судились. Дети хотели остаться с матерью, но они были ещё слишком маленькими, их мнение не имело решающего значения, и судья постановил передать детей отцу. Соображения материального благополучия, всё такое… если нужно, могу представить тебе протокол, но вряд ли ты захочешь разгребать эти дебри.       — Правильно понимаешь. Дальше.       — Потом выяснилось, что судья был подкуплен отцом детей. Но это только потом, через полгода… а на тот момент решение имело полную законную силу, и все бумаги по тому решению были оформлены безупречно.       — Безупречные законные бумаги — это хорошо. Ими, наверное, подтираться одно удовольствие, комар носа не подточит.       Селестия чуть скрипнула зубами, но продолжила:       — Судебный исполнитель с этими бумагами явился, чтобы забрать детей и передать отцу… тот к тому времени уже успел переехать в город. Деревенские сочувствовали матери… но про законную силу я уже сказала.       — Я тоже. Дальше.       — Дальше? Там… многие собрались, но могли только сочувствовать. Поорали, конечно, поругались на исполнителя, но что было делать…       — Многое, на са́мом-то деле. В таких случаях вопрос заключается не в том, что делать, а в том, кто это сделает.       — Правильно понимаешь. Кончилось тем, что из возмущённой толпы вышел пони, которого потом никто не признал за местного, и велел судебному исполнителю проваливать с его бумагами в Тартар к Тиреку в задницу, это я цитирую очевидцев. Причём, что характерно, велел не как-нибудь, а именем Найтмэр Мун. М-м-м?..       — О-о. Серьёзное требование. Очень серьёзное. Если тебя действительно интересует моя консультация, то при подобных требованиях самым разумным является сначала их выполнить, и только потом уже что-то выяснять.       — Позволь тебе напомнить, что тот чиновник выполнял свой долг, и сила закона была на его стороне. А исполняемое им решение принимал вообще не он.       — Позволь тебе указать ещё раз, что ответ на вопрос о том, чего следовало бояться больше — закона или прозвучавшего имени — представляется мне довольно очевидным.       — Это тебе. Судебный исполнитель для себя ответил на этот вопрос иначе.       — Придурок, что тут ещё скажешь. Позволь угадать: сейчас ты продолжишь рассказ, и окажется, что по данному вопросу прав был всё-таки я.       — Угадал. После того, как оказалось, что на этого нездешнего пони, упомянувшего всуе имя Найтмэр Мун…       — Так ли всуе? — приподнял бровь Виндчейзер.       — Не придирайся к словам. Оказалось, что магия на него почему-то не действует…       — Очевидно, потому, что была сотворена с негативом и ненавистью.       — Дай уже договорить! В общем, тот пони сказал странную вещь. Странную и страшную. Я лучше прочитаю, как это звучало дословно…       Принцесса повернула голову к секретарскому столику, подняла с него телекинезом лист бумаги и подвесила перед собой.       — Он сказал буквально следующее: «Видит Ночь, я не хотел опять кого-то карать, но придётся. Да отсохнет твой поганый язык до тех пор, пока ты не найдёшь слова, которыми воистину хотел бы вымолить прощение у этих детей, что сейчас пытался отобрать у их матери!» Сказал… и стало так.       — Стоп! Тебе прекрасно известно, что я не лгу, и это был не я!       — Разумеется, это был не ты! Я с самого начала сказала, что у меня нет к тебе ни малейших претензий! Я могу думать о тебе что угодно, но тебя крайне затруднительно спутать с земным пони фиолетовой масти, не говоря уже о том…       — Да?       — Если бы это был ты, то этот бедняга сейчас вёл бы себя совсем по-другому.       — О! — Виндчейзер прищурился и посмотрел на секретарский столик. — Значит… вот это оно и есть, да?       Он употребил средний род, как если бы говорил о неодушевлённой вещи.       — Да. Присмотрись.       — Вижу. Земной фиолетовой масти, говоришь? Дядя Найтшэйд имел склонность к простым и радикальным мерам… не под конец жизни, правда, но это его, видимо, там разозлили конкретно…       — Я знаю о магических проклятиях… очень многое, — вздохнула Селестия. — Но с этим ничего сделать не могу. Оно, если уж на то пошло́, вообще не магическое.       — И поэтому ты позвала меня.       — Без особого удовольствия, можешь мне поверить. Ты бы… смог сотворить нечто подобное?       — Да, смог бы. Предупреждая твой следующий вопрос — один раз нечто подобное и сотворил. Но это было не в Эквестрии. Какая консультация тебе нужна?       — Я сказала, что это случилось девятнадцать лет назад. Через несколько дней исполнится двадцать. Я… я допускаю, что твой дядя Найтшэйд по общему эмоциональному фону мог адекватно оценить, на чьей стороне здесь правда. Понимаю его личные мотивы. Не осуждаю его ни в коей мере. Но мне представляется, что этот бедняга наказан уже достаточно. Что скажешь?       — М-м-м… — Виндчейзер посмотрел на скорчившегося за столом старика. Перевёл взгляд на принцессу. — Э-э-э…       — Можешь говорить по-грифоньи, — предложила Селестия, сама переходя на этот язык. — Он не поймёт.       Виндчейзер произнёс недлинное, однако совершенно чудовищное по содержанию оскорбление. Селестия на своём троне вздрогнула и неуютно поёжилась, но отставной чиновник лишь помотал головой и пожал плечами.       — Действительно, не понимает… во всех смыслах. Так ты хочешь, чтобы я снял это проклятие?       — Нет. Я обещала не выдвигать никаких предложений, если ты забыл. Но попытаться подвести тебя к этой идее… обещанию не противоречит. Вот, подвела. Что скажешь?       — Меня там не было. Но, исходя из рассказанного тобой и веря твоему рассказу… Наверное, ты даже права, и он наказан достаточно.       — Значит ли это…       — Нет. Не могу.       Принцесса мгновенно уточнила:       — Не можешь — в смысле «не вправе» или «не в состоянии»?       — Не в состоянии. Скажи, тебя не удивляет, что дяди Найтшэйда нет в живых уже тринадцать лет, а его проклятие продолжает действовать?       — Не особенно удивляет. Если бы речь шла о проклятии магическом, я сразу сказала бы, что оно завязано на какой-то фактор, не связанный с проклявшим, только и всего. Это была бы довольно сильная магия, да, но ничего удивительного здесь нет.       — Всё правильно, здесь то же самое. Проклятие питается ненавистью. Детской ненавистью. Тех самых детей. Оно может исчезнуть только тогда, когда произойдёт что-то одно. Либо выросшие дети перестанут ненавидеть того, кто так напугал их когда-то… но они явно не перестали. Либо этот дурак искренне осозна́ет, что он тогда пытался совершить… абсолютно искренне, настолько, что своим раскаянием сможет их ненависть превозмочь! Этого тоже не видно. Насколько я могу судить, он думает примерно так, как ты говорила: ну, был наказан, но разве двадцати лет не достаточно?! Осознание налицо, но раскаянием и не пахнет.       — Это… всё? — спросила Селестия, чуть помолчав.       — Ну, технически проклятие должно исчезнуть, когда эти дети уйдут из жизни. Не станет их, не будет ненависти, не будет и проклятия. Надеюсь, у тебя хватит ума не озвучивать такой вариант этому придурку.       — Разумеется, я не буду! Но, рассуждая чисто теоретически… разве нельзя попытаться противопоставить одному внешнему фактору какой-то другой, тоже внешний?       Ответ был убийственным:       — Противопоставить детской ненависти? Ты же пыталась!       Принцесса тяжело вздохнула. Помолчала ещё немного и перешла обратно на эквестрийский. Произнесла светским тоном:       — Что ж, спасибо за объяснения и время, потраченное на моё приглашение. Я ценю твои знания и готовность ими делиться, пусть это и не помогло. Понимаю, что помочь было не в твоих силах.       — Не стоит благодарности, — в тон ей ответил Виндчейзер. — Твой рассказ… открыл мне кое-что новое и заставил задуматься. Не сомневайся, что я помог бы, если бы только знал способ.       Он встал со своей подушки и вежливо наклонил голову. Дождался ответного кивка и направился к выходу из тронного зала.       На пару секунд остановился в дверях, обернулся и произнёс ещё одну фразу, снова по-грифоньи:       — Всё-таки ты даже не представляешь, как тебе повезло, что с тобой тогда разговаривал не дядя Найтшэйд.