Детская ненависть

      Бдыщ!!!       Оконная рама сотряслась от могучего удара. Затем в форточку просунулась физиономия и поинтересовалась у хозяйки кабинета:       — Сработало?       — Что сработало? — невозмутимо уточнила Селестия.       — Ловушка на меня.       — С чего ты взял, что тут должна быть ловушка? Кстати, ты всё-таки определись, где будешь находиться. Внутри разговаривать удобнее, никакая ловушка тебе не грозит… Так с чего ты взял?       — Скуталу рассказывала. — Виндчейзер пролез внутрь. — Девчонка тогда прилетела просто передать тебе подарок, всё чин чином, а тут такое. Ну и понятно же, что этим ты в меня целилась.       — Ах, это… — Селестия поморщилась. — Должна признать, твоя ученица блестяще владеет собой. Когда она притворилась, что приняла случившееся за уборку, я даже почти поверила.       Виндчейзер расхохотался:       — Надо быть проще! Она ведь тогда действительно ничего не поняла, до неё уже только потом дошло, и она предупредила меня. А ты — «почти поверила»…       — Что ж, вы меня уели. Действительно, иногда надо быть проще.       — И зачем было так?       — Ну, ты же перед Играми задекларировал, помнишь? Поиграть на моих нервах без значимых последствий для политики и личных отношений. Вот… в порядке, так сказать, ответной меры. Или, опрокинься то ведро на тебя, случились бы значимые последствия?       — Разумеется, нет. И я не об этом. Зачем было вот так, по-дурацки?       — А как? Мне прекрасно известно, что твое… м-м-м… ночное наследие защищает тебя от магии, сотворённой со злостью. Ты сам же и говорил мне несколько раз. Но ведро с водой магическими свойствами не обладает, и никакого негатива в себе не несёт.       — Политикану твоего уровня не составит труда убедить себя в том, что подобная задумка является незлой шуткой. Собственно, это так и есть.       Селестия вздохнула:       — Мне не очень приятно говорить об этом, но… Тебя защищает та часть наследия, что питается любовью. Вот только есть и другая часть, питаемая ненавистью. Ты не пользуешься ей, но она вполне может защищать тебя от моей магии. Любой. И хорошо, если только защищать.       — Говорю прямо и без обиняков: мне ничего про такое дело не известно.       — Если ты о таком не знаешь, то это не значит, что ничего такого нет. Вопрос, сам понимаешь, не из тех, которые я готова исследовать экспериментальным путём.       — Понимаю и поддерживаю. Ну, насчёт экспериментов.       — Говоря об этом… давай заключим небольшой договор? Я гарантирую, что в моём кабинете не будет никаких ловушек специально для тебя и твоей ученицы, а вы не будете долбиться в раму на подлёте. Это ведь ещё пара подобных визитов, и окно придётся менять… а оно нам надо?       — Договорились. Ты, однако, интересно сформулировала: специально для меня и моей ученицы…       — Ну, вот так, как есть. Ты же должен понимать.       — Говоря об этом, я должен тебе кое-что сообщить. Несколько минут назад твоя стража полностью проигнорировала мой рывок к твоему окну. Хотя я зашёл открыто и совершенно нахально. Кстати, именно поэтому я так и долбанул… набранная скорость не была потрачена на маневрирование, полностью погасить не успел. За это извиняюсь, окно и впрямь не виновато.       — Спасибо за информацию, но всё правильно. Воздушной страже несколько дней назад было отдано распоряжение отныне игнорировать твои эскапады и пропускать тебя беспрепятственно.       — Тебе удалось лишить меня развлечения.       — А тебе таки удалось поиграть на моих нервах во время Игр. Даже дважды, на открытии и финальном награждении.       — Что ж, справедливо.       — Ещё раз: если тебе понадобится поговорить со мной, ты можешь прилетать открыто и не опасаться того, что в моём кабинете будет какая-то ловушка.       — Почему?       — Ты же не полезешь сюда без весомой причины. А если такая причина случится, то лучше будет обсудить её с тобой как можно быстрее.       — Это намёк?       — Отчасти да. Ты интересный собеседник, особенно когда не ставишь себе целью быть невыносимым, но осознание того, что должна быть некая причина… оно несколько напрягает.       — Нет причин напрягаться. На сей раз мои вести тебя скорее порадуют.       — Тем логичнее побыстрее перейти к ним.       — Как скажешь. Несколько дней назад ты познакомила меня с… хм… наследием дяди Найтшэйда. Одним из.       — Так.       — Уходя, я сказал, что твой рассказ заставил меня задуматься, и я помог бы, если бы знал способ. Тебе известно, что лгать не в моих привычках.       — Так.       — Этой проблемы больше нет.       — Надеюсь, не в сталлионградском смысле?       — На сей раз твоя шутка получилась злой и мерзкой.       — Извини, но я же не в курсе твоих отношений с дядей… вдруг ты решил… хотя ты же сказал, что надеешься порадовать… Я очень извиняюсь, если мой вопрос тебя обидел!       — За время нашего знакомства я уже дважды мог бы воспользоваться твоими оговорками в духе родителей.       — Дважды?! Позволь… тот раз, когда ты перед Играми сказал, что не сделаешь ничего такого, не объяснившись со мной… это и был первый?       — Да. Подробностей не будет, эта тема закрыта. Надеюсь, что раз и навсегда. Вернёмся к основной теме. Если помнишь, я тогда согласился, что дядино проклятие было перебором.       — Не то чтобы прямо согласился, ты… э-э-э… сказал об этом в форме допущения средней степени уверенности.       — О да. Потому что в твоём рассказе мне показалась странной одна деталь. Догадываешься, какая?       — Названные мной годы?       — Да. После нашего знакомства ты выжидала три года, и только потом обратилась ко мне, аккурат к двадцатилетию проклятия. Это очень похоже на то, как если бы ты назначила какой-то срок наказания от себя лично. Три года назад, значит, заводить такой разговор было ещё преждевременно — а теперь, значит, тот придурок наказан достаточно?       — Я не вдавалась в подробности того дела, — обтекаемо сформулировала принцесса. — Но ты и сам заметил, что детская ненависть так и продолжает держать проклятие. Я также сказала, что не осуждаю твоего дядю.       — Что-то подобное я и подозревал… но положился на твоё мнение.       — Значит ли это…       — Да. Ему придётся снова учиться говорить, но это нормально после вынужденной двадцатилетней немоты.       — Как тебе удалось?       — Мне? Никак. Я же сказал, что не в состоянии снять это проклятие, и я не солгал. Не факт даже, что сам дядя смог бы, коль скоро он замкнул его на других.       — Хорошо, изменю вопрос. Как удалось это сделать?       — Я сказал, что проклятие исчезнет с исчезновением детской ненависти, и назвал несколько вариантов. В том числе и сталлионградский, как ты выразилась.       — Помню.       — Был ещё один вариант побороть её. Он не сразу пришёл мне в голову, я догадался только на следующий день.       — Какой же?       — Эти выросшие дети увидели сон. Яркий, убедительный сон… ты же знаешь, что в объективные минуты сна могут поместиться субъективные годы и десятилетия. Очевидно, сон оказался достаточно убедительным.       — Вот как…       — И ты ошиблась, когда сказала, что я не пользуюсь злой стороной своего наследия. Сейчас эта сторона буквально вопиёт, подсказывая мне, что ты пытаешься притворяться.       — Да. Нет смысла отрицать. Эта мысль пришла мне в голову раньше, чем тебе.       — Тогда почему?       — Что почему?       — Почему именно мне, догадавшемуся позже, пришлось доводить эту идею по адресу?       Принцесса задумчиво постукала передними копытами одним о другое:       — Если я скажу, что дело в моей гордыне… это не будет ложью. Гордыня остановила меня от того, чтобы пойти с этим к сестре и просить её помощи в деле… которое так сильно похоже на наш инцидент, от которого она же и пострадала. В тот раз виновата была лично я, теперь же — поставленные мной чиновники…       — Достаточно. Это не ложь, но и не вся правда. Далеко не вся.       — До остального можешь догадаться сам.       — Урок мне? На тему моральной ответственности не только за себя?       — Почти угадал. И это тоже.       — Почти?       Селестия вздохнула:       — Я, в свою очередь, устроила тебе проверку. Ты её прошёл…