Сбитые прицелы

      Паук недоверчиво глядел на рекома-женщину, силясь понять, почему та неуверенно тянет к нему дрожащие руки и что-то жалобно сипит, отрывисто и совершенно бессвязно. Продолжалась эта странная сцена, правда, недолго, потому что женщина вдруг побледнела, зашаталась и не упала лишь потому, что полковник успел подхватить её на руки. Паук ровным счётом ничего не соображал в том, что видел и слышал, но всё же поспешил на помощь.       Полковник уложил свою подчинённую на мягкий голубоватый мох, кое-где покрывавший скалу, и легонько похлопал по щекам, приводя в чувство. Он явно злился, кривясь и скалясь, но молчал и по-прежнему виновато прижимал уши.       — Это… мама? — отважился спросить Паук, присаживаясь рядом. Ужас от мысли, что он мог по меньшей мере серьёзно ранить её, пока ещё не пришёл, как и осознание того, что у него теперь есть мать. Однако руки юноши сами собой потянулись к её длинным светло-синим пальцам.       — Мама, — неохотно выдавил реком с неясной интонацией в голосе, но когда женщина зашевелилась, облегчённо выдохнул, сунул в руку Пауку флягу с водой, чтоб напоил мать, когда та очнётся, и отодвинулся от них подальше. — Познакомься.

***

      Паз очнулась, но долго в её скомканном сознании не умещалось ничего, кроме одной-единственной мысли: «Майли жив!». Она могла думать лишь об этом, а он, её маленький Майли, сидел рядом и то осторожно косился на неё сквозь дыхательную маску, то участливо касался рукой её ладони и протягивал флягу с водой. И в этом было самое настоящее и самое большое на свете счастье.       Паз смотрела во все глаза и старалась им поверить. Глаза помнили кроху, а теперь от него остались разве что нагота (если не считать за одежду какую-то тряпку на бёдрах) да соломенного цвета волосы. В остальном же…       Паз не узнавала его, а он — её, и они так и сидели бы, не решаясь на что-то большее, если б Майли вдруг не подался вперёд и не позволил рекому матери обнять себя.

***

      — Как вы могли, сэр? — наверное, минут пятнадцать прошло, не меньше, прежде чем Сокорро смогла заговорить. До этого способна была лишь плакать, обнимать Паука, целовать его в макушку и шептать что-то нечленораздельное. — Как могли сказать мне, что он мёртв? Вы командир, но это… это… Вы не вправе были, полковник, вы должны были…       Майлз Куоритч и сам понимал, что заслужил все эти укоры, поэтому как мог сдерживал желание грубо и навсегда закрыть больную тему.       — Я боялся, что вы не сможете скрывать это и выдадите его. — Полковник сидел немного в стороне от Паз и их общего счастья. Он вновь пребывал в этом поганом, глубоко ненавистном ему состоянии начисто сбитых прицелов. — Вы не в курсе многого…       — Так объяснили бы! — взвилась Паз и вновь уткнулась большим синим лицом в сравнительно маленькую белокурую макушку сына.             Больше всего на свете Майлз не любил признавать свою неправоту. В такие неудобные моменты ему всегда хотелось от души жахнуть кулаком по столу (или что там попадётся под руку) и размазать по стенке всякого, кто осмеливался трогать это его больное место, но тут — разорви всё к херам гранатой! — приходилось молча глотать горькие пилюли правды.       — Я чуть с ума не сошла от горя, полковник. Я собиралась жестоко мстить за него! Как так можно было? О чём вы думали?! — продолжала сыпать обвинениями Паз, и если б не радость от встречи с сыном, то наверняка не ограничилась бы одними обличительными словами.       Майлз до скрежета стискивал зубы, но пока что терпел, не желая оправдываться и в то же самое время чувствуя себя хуже некуда. Он же и впрямь был очень виноват, так виноват, что, наверное, не быть уже прощённым. А потребность в прощении была, хоть и тяжко было самому себе признаваться в этом.       Он только глядел на двоих Сокорро, на мать и сына, и, ощущая всю полноту неловкости, исподволь любовался ими. Он даже рад был, что они так неожиданно встретились, нашли, наконец, друг друга, невольно избавив его от необходимости лгать и дальше. Оставалось лишь надеяться, что оба в конце концов поймут его, призна́ют, что он не мог поступить иначе.       — Бать, прекрати всё это, а, — Паук, не привыкший к материнской ласке, а уж тем более к её излишкам, осторожно высвободился из объятий Паз, но далеко отодвигаться не стал, только вернул отцу его флягу. Полковник же вздрогнул, услышав то, как мальчишка к нему обратился. Рекомы, как и На’ви, не потели, но останься Майлз человеком, то с ним непременно случился бы сей конфуз. Непривычное слово обожгло его изнутри, но тут же обволокло целительным эликсиром. Сын звал его так, будто в душе́ безоговорочно признал отцом. Полковник не ожидал этого, но вот услышал. А ведь в чудеса он не верил с тех пор, как лет в пять понял, что подарки на Рождество покупают по акциям родители, а никакой волшебный дед в их кухонную вытяжку на девяносто третьем этаже протиснуться не может.       — Ты о чём, сын? — Как и в первый раз, заветное слово, непривычное для полковничьего командного голоса, вышло слегка корявым и вымученным.       — Обо всём этом кошмаре, бать. — Паук оставался при матери, не решаясь отказать той в её неконтролируемой любви, да и сам купался в ней всё с большим и большим упоением. — Об охоте на Джейка, о бойнях среди На’ви…       — Да я и сам уже не хочу, — устало признался реком, отпил из фляги и в сердцах сплюнул себе под ноги остатки воды. — Чем дальше всё это заходит, тем в большей опасности оказываешься ты. И однажды, боюсь, ты сгинешь ни за что ни про что во всей этой мясорубке… Я только не знаю, что делать, парень. — Майлз-старший шумно выдохнул и опустил голову. — Я же на службе, я солдат. И обязан подчиняться приказам, завоёвывать плацдарм для новой жизни нашего народа. Я присягу давал. Ты знаешь, сын, что такое присяга?       Паук совсем по-взрослому понимающе молчал. Он явно был умнее своего отца в том же возрасте, да и его теперешнего, наверное, тоже. Не по годам.       — Но, может, мы придумаем что-то… — предположил он, уверенный в том, что придумать это самое что-то так или иначе удастся.       Никто ему не ответил, и на некоторое время среди членов этой странной семьи воцарилось гнетущее — до горечи во рту — молчание.       Нарушили его лишь отдалённый вопль икрана и ожившая рация на шее у полковника, откуда, едва пробиваясь через характерные для этой местности помехи, донёсся чуть взволнованный, но по-военному чёткий голос капрала Уэйнфлита:       «Полковник, приём! Можете отправить меня на губу за самоволку, но для вас тут плохие новости: за вами слежка! Конец связи».