Памятник цветущему дереву

Причина, по которой нет совершенных утопий, состоит в общем, в следующем. Если считать, что человек как таковой не изменится, совершенная утопия не может быть создана. Если считать, что человек как таковой изменится, то всякая утопия, как будто и совершенная, сразу же покажется несовершенной. Назвать деспота деспотом всегда было опасно. А в наши дни настолько же опасно назвать рабов рабами.

      Я хорошо помню тот день, что, разделив мою жизнь на две части, врезался в память навеки. Как стыдное воспоминание, которое перед сном по тысяче раз прокручиваешь в голове перед тем, как наконец окунуться в царство Морфея. Или как триумфальная победа – достижение в спорте, учёбе или работе; нечто, что заставляет тебя думать об этом вечно, в мыслях нахваливая себя за успешный ход или за успешное действие. Кажется, я уже вряд ли смогу забыть знойный, душный июньский день. Тогда вокруг, средь центра Токио, пахло пылью, выхлопными газами и раскалённым асфальтом. До меня доносились лёгкие запахи уличной еды, которую готовили в небольших забегаловках и ресторанчиках, а также я отчетливо могла уловить цветочные нотки в духах какой-то блондинки, пролетевшей мимо. Я не смогла запомнить её лица – лишь яркий аромат впечатался в мозг как приятная мелочь: что-то, греящее душу, даже неизвестно почему. Центр города был сплошь забит всякими людьми – суетящимися, подобно тараканам в углах старых, дряхлых квартир в дешёвых районах. Все о чём-то без умолку болтали, смеялись и громко-громко кричали. Подобная шумная атмосфера не была мне близка, хоть всю свою сознательную жизнь я и прожила в громком хаосе и суматохе. Неловко оглядываясь по сторонам и все поправляя сумку, висящую на плече, я быстрым шагом направлялась прямиком на конференцию по социологии. Солнце стояло высоко в небе, сильнее припекая – слегка перевалило за полдень. Неудобные, но красиво выглядящие чёрные лоферы на массивной подошве слегка натирали мне ноги под белыми носками, а мне приходилось все крепче сжимать руки в кулаки и делать вид, что ничего не произошло – негоже двадцати трёхлетнему научному работку кафедры социологии на ходу поправлять ботинки, подобно маленькому ребёнку. Солнечные лучи щекотали мне лицо и заставляли слегка морщиться и щуриться от их яркого света.              Пешеходные переходы кишели спешащими городскими, а я старалась лишь не затеряться в этой толпе – выходило не так уж и просто – и не опоздать на предстоящую конференцию. Ладони мои слегка тряслись и потели – легкая нервозность всегда была присуща мне, особенно перед столь важными событиями. Я поправляла свои длинные рыжие волосы, закидывала их назад, затем снова, разделяя на две части, укладывала на плечи. Крутила серебряные фигурные кольца на пальцах, снимала и вновь надевала на руку резинку для волос – тревожилась, словно в первый раз. Даже сама я не понимала почему: я часто выступала на конференциях, представляла свои исследования и труды. Однако сейчас: что же, всё было иначе. Работа, о которой сегодня я должна была вещать другим учёным-социологам, была действительно неотъемлемой частью моей жизни последние несколько месяцев. Я очень трудилась, работая над ней, и должна была доказать, что мои старания и упорство стоили восхищения. Будучи подавающим большие надежды социологом личности, я просто не могла облажаться, представив им то, чем действительно гордилась. У меня не было права на ошибку сегодня, и я знала это.              Я с трудом отыскала нужное здание среди кишащих прохожими улиц. Пусть я и бывала тут однажды, я всё равно слегка терялась в центре. И как только я наконец пришла к нужному месту, точно удостоверившись в том, что не потерялась, громкие, чуть испугавшие меня хлопки заставили посмотреть наверх. А выше только небо, без каких-то явных источников странного звука. Мне уже начало казаться, что меня настигают слуховые галлюцинации от переутомления: такое уже бывало со мной однажды. Из-за излишнего стресса и недосыпа меня преследовали навязчивые звуки, однако сейчас, кажется, что всё было совсем иначе. Надо мной расстилалось лишь безоблачное посеревшее от поднявшейся пыли полотно. Небо словно выглядело грязным и постаревшим, если так можно было вообще говорить. Казалось, что хлопки и вправду были нечем иным, как галлюцинацией, а значит, можно было не зацикливаться и наконец войти в здание. Но после мои глаза всё же уловили еле-яркий свет, нечто похожее на салюты. Я была слегка удивлена: почему это? Цветастые, громкие узоры в небе среди безоблачного шумного вторника удивляли, но заставляли улыбнуться, хоть на секунду забыть о том, насколько важное событие ждало меня сегодня. Обернувшись и вдоволь наглядевшись, я убедилась в правдивости своих наблюдений – это действительно были фейерверки!              "И какому такому идиоту пришло в голову запускать их прямо в разгар дня в центре Токио?" – вдруг вздумалось мне. Странно, но красиво, а ради чего? Хотя, может быть это был знак? Словно послание откуда-то свыше, будто от вселенной? Я не верила в существование судьбы и во всякие знаки, однако такая необычная вещь прямо перед самым волнующим моментом? Удивляла и заставляла задуматься, вдруг это оно? Тот самый знак, что говорил мне о том, что я делала всё верно, а, может быть, и о том, что сегодня моя жизнь точно должна была измениться? Я могла часами размышлять об этом, выискивая интересные теории, раздумывая над удивительными догадками. Однако сейчас совсем не было времени. Лишь пожав плечами, я вновь обернулась к высокому, словно так официально выглядящему зданию. Будто весь его вид кричал о том, что здесь проходят различные конференции, сборы и всякие важные дела, которыми занимаются лучшие умы столицы. Зайдя через главный вход, я показала охранникам удостоверение личности. Когда они убедились, что я и есть та самая Хираи, которую сейчас только и ждут, они кивнули мне, пропуская. Однако вместо того, чтобы пойти в сторону конференц-зала, я быстро юркнула к дамским комнатам, что, на моей памяти, должны были располагаться в конце правого коридора.              Сбегать в туалеты каждый раз во время сильной тревоги уже стало постоянством для меня. Ещё со времён моего пребывания в интернате, сильно переживая о каких-то моментах, я уходила на своеобразный перекур – никотиновая зависимость тянулась за мной неприятным грузом не первый год, хоть начинать ее в столь строгом месте и было достаточно тяжко. Однако сейчас я не могла себе позволить бесцеремонно закурить прямо в туалете: я хотела лишь постоять в тишине и одиночестве, пытаясь успокоиться. Своеобразный, такой привычный ритуал должен был помочь. Наконец уняв дрожь в коленях, я смогла спокойно выдохнуть. Я успокаивала себя мыслями о том, что я действительно старалась над диссертацией, которую представлю через пару минут. Мои труды не должны остаться без должной оценки, верно? Умыв лицо холодной водой, что сейчас как никогда лучше отрезвляла, я шмыгнула носом и опёрлась на стену, выдыхая. "Всё будет хорошо" - словно мантру повторяла себе я. Через минуту я уже наконец направилась к залу, где и должна была проходить конференция. Походка моя источала уверенность: ту, которую я хотела показать всем вокруг. Ту, в которую люди должны были поверить.              Меня не на шутку напрягло отсутствие света в коридоре, что, кажется, ярко горел минутами ранее. Охрана на посту больше не пила кофе – её вообще здесь не было. Отсутствие людей пугало, не могли же всё просто испариться? Тревога нахлынула новой, оглушающей волной, но я всё старалась взять себя в руки. Без понимания происходящего, я словно в тумане и во мгле добиралась к конференц-залу, в котором меня, кажется, больше не ждали? Я ведь была главной гостьей конференции, тогда почему же меня не предупредили о переносе места встречи? Всё казалось нереальным – до безумия странным и в какой-то мере панически пугающим – до очередной дрожи в теле. Абсолютное неведение до чёртиков пугало, заставляло сбито дышать и отчаянно искать рациональные выходы решения проблемы. Но в голову не приходило ничего, кроме тревожных мыслей. Почему я не могла взять себя в руки? Со стороны лестницы послышались громкие звуки шагов, а после показалась розовая макушка, выглядывающая из-за двери, что выходило на лестничный проём. Я выдохнула, едва подуспокоившись. Всё же, теперь я была не одна в столь странной ситуации, а пока та не дошла до своего апофеза, мне, кажется, удалось обрести компаньоншу.              С сорванной конференции по социологии, внезапного знакомства с восхищающим меня человеком и тьмы непонимания, внезапно свалившейся на меня клубнем, началась череда самых странных событий в моей жизни.              

***

             – Агуни! – кажется, паника в этом странном месте не покидала меня ни на секунду. Трясущимися руками я схватилась за предплечье военного, дрожащим голосом все повторяя и повторяя его имя, - это срочно!              Тон голоса звучал на границе отчаянного страха и холодной решимости. Я точно знала что делать, одновременно совершенно не понимая и пугаясь происходящего. Голова шла кругом: словно я во сне, где-то, что за границей реальности. Я резко развернулась и побежала к одному из слабоосвещенных коридоров, все не прекращая оглядываться на товарища, будто боясь, что он может уйти или не поспеть за моим быстрым, взволнованным бегом. Происходящее действительно было срочным, пугающе важным. Мужчина в полном недоумении следовал за мной, всё оглядываясь в непонимании. Сделав пару поворотов, я застыла у одной из распахнутых дверей в пустынном коридоре, не решаясь зайти внутрь, и обеспокоенно обернулась, чувствуя, как все тело обдает холодом и поглощается неизведанным страхом. Тут было странно всё. И всё вокруг пугало также сильно, как и сводило меня с ума.              Агуни сделал несколько размашистых шагов внутрь и застыл в ужасе, точно зверь, встретившийся лицом к лицу с хищником. И этим хищником, внезапно: был его лучший друг. Тот, с кем они попали в Пограничье и тот, кто собрал нас здесь с самого начала для создания некой "утопии". Такеру, что был более известен всем как Шляпник, был тем, с кем я познакомилась тут в первую очередь. Именно с ним мы с Агуни собирались построить идеальное место для невольных узников Пограничья: тех, кто отчаялся и искал забвения. Но что же сейчас происходило? Что это, чёрт его дери, такое?              Ранее белоснежный халат Шляпника был забрызган алой кровью, принадлежавшей четверке молодых людей, ныне валяющихся на полу, не подающих каких-либо признаков жизни. Точно сломанные куклы, они лежали в неестественных позах, широко распахнув стеклянные глаза, полные отчаяния. Я застыла в ужасе, сейчас уже ближе рассматривая столь ужасную картину. Я видела на играх трупы не раз, да что уж таить, на пляже – тоже. Но безжизненные тела, причиной смерти которых послужил человек, которому я когда-то доверяла... Невозможно было словами передать, как ужасно это ощущалось: до трясущихся рук, до подкашивающихся ног, до слезливого блеска в глазах.              В этот день все изменилось, раз и навсегда. После этого ничего уже не смогло быть как раньше: атмосфера страха и жестокости навсегда повисла в воздухе, в этих четырёх стенах. Никогда ранее, с момента попадания в этот мир, я не испытывала настолько противоречивых эмоций. Шляпник, всегда слагающий речи о свободе, надежде и общности последователей Пляжа, сейчас стоял, залитый кровью убитых им пляжников. Он с бескрайним безумием в глазах смотрел то на меня, то на Агуни, а уголки его рта подрагивали, словно Такеру сейчас сорвётся то ли на крик, то ли на плач, то ли на неестественный, сумасшедший смех.              – Эти мрази посмели спрятать свои карты! – он взмахнул ими, словно пытаясь рассечь воздух. Его взгляд был пугающим: точно у навсегда потерявшего рассудок человека, – С этого дня я ввожу новое правило.              Мы замерли в ожидании. Его тело внезапно расслабилось, и он кинул на нас разочарованный взгляд. Словно полный презрения и безумия сейчас, он заставлял нас с Агуни с непониманием устремить свои глаза на него.              – Всех предателей убивают, – процедил мужчина через плотно сжатые зубы, роняя нож из рук. Такеру подошел к нам, с угрозой и плохо скрываемой опаской всматриваясь в наши глаза, – Хираи. Сейчас же собери собрание приближенных.              Затем Такеру наклонил голову на бок и указал на Агуни:              – Собирай всех военных. Обыщите каждый уголок этого вшивого отеля! – Шляпник кинул еще один оскорбленный взгляд на окровавленный номер и решительно направился в конференц-зал. Я и Агуни лишь были не в силах пошевелиться – и что же стало с этим парнем, некогда слагающим целые монологи о равенстве и счастливом будущем жителей пляжа? Что же с ним произошло? Неужели легенда о картах настолько вскружила ему голову, что он был готов убить за них? Я знала ответ, конечно знала. Я понимала, что этот парень настолько был одержим идеей собрания всех карт, что пошёл бы на всё: убийства, мучения. Кажется, даже риск погибели близких ему людей не пугал его. Но как? Почему? Что же с ним стало, и виновата ли в этом я?              Ответа знать не хотелось. Потому что кричащая, рассекающая мглу неоновая вывеска в моей голове гласила лишь одно твёрдое, жестокое "да".              

***

             Пробираясь сквозь криво рассаженные по всей территории Пляжа кусты, я уже много раз успела пожалеть о том, что вообще решила посвятить этот вечер своим мыслям, сидя в красивой обстановке. По крайней мере, поненавидеть сложившуюся структуру Пляжа я могла и в своей комнате – незачем мне было выбираться на мостик возле реки. Однако, раз уж я решила, что эстетика во время мыслительных процессов в разы важнее удобств – заработать пару царапин на ногах от колющих веток терновых кустов все же придётся.              Много воды утекло с того момента, как произошли злополучные события, предшествующие введению идиотского правила о "предателях". Пляж сильно поменялся – до этого я как минимум в него верила, но теперь он стал ждать от приближенных непоколебимости и полного подчинения чужим сумасшедшим идеям. Неприятно было видеть, как сила, вложенная мною в Пляж угасает, замещаясь полным безумием высших и животным страхом перед смертью. Очевидно было, что многие начнут прятать карты – но разве можно карать это смертью в месте, где мы пытались её победить? Как третий номер в иерархии, я всё равно не могла ничего сделать. Может, другие и считали меня влиятельной: как-никак, большинство удобств, которые Пляж имеет сейчас, были придуманы и выдвинуты мной, но на самом деле я всё ещё была бессильна. Беспомощна, лишь с иллюзией на какую-то власть здесь.              Я оглядывалась по сторонам: наконец-то я в нужном месте. Я заправила волосы за уши и быстро шагала к мосту, пока не остановилась возле перил и оперлась на них голыми руками, чувствуя приятный холод слегка заржавевшего железа. Вода красиво билась о берег, оставляя тёмные, влажные следы на нём. Садящееся закатное солнце так чудесно отражалось в поблёскивающей воде, словно создавая симфонию из красиво гармонирующих цветов. Лёгкие блики на воде выглядели будто волшебно, а сам вид отдавал лёгкой сказочностью: словно чем-то, чего я ещё никогда не видела.. На моих устах невольно расцвела приятная, тёплая улыбка. Приятно было осознавать, что я так и не истратила умение видеть красоту, даже находясь в самых ужасных жизненных обстоятельствах. Всё происходящее вокруг прямо сейчас напоминало какой-то тёмный рай. Будто все эти красивые виды были лишь маской, обманом. Пытались заманить тебя на свою сторону, чтобы потом обмануть. Обмануть со всей жестокостью Пограничья. Посеять зерно надежды в виде Пляжа – и заставить вырасти колос отчаяния в виде реальной стороны этого ужасного места.              Глядя на опустевшие и помрачневшие улицы Токио, я невольно заскучала по ранее надоедающей суете и шуму. Находясь здесь, мне казалось, словно я в параллельном мире – однако моя "прошлая" жизнь и "прошлое" окружение походили на настоящее сильнее, чем казалось. Просто все вокруг стало более явным. В обычных наших жизнях люди обманывали и предавали других, вставляли ножи в спину и рушили чужие жизни, лишь бы не потерять свою – спокойную и счастливую. Пограничье ничем не отличается: мы все здесь готовы пожертвовать чужими жизнями, чтобы спасти свою собственную. Чтобы получилось сосуществовать с этим жестоким, ужасным миром и не попрощаться с жизнью раз и навсегда. Чтобы возыметь этот призрачный шанс на возвращение обратно, на свободу и на счастье, что должно было вероятно ждать нас по возвращении в неумолкающую столицу Японии.              – Хираи, - негромко окликнул меня чей-то нежный голос, словно в секунду оказавшийся рядом. Обернувшись и, "вынырнув" из потока своих мыслей, я заметила Куину, мою хорошую знакомую, обеспокоенно глядящую в мою сторону, - всё в порядке?              – Не совсем, - я перевела взгляд обратно на плескающуюся в реке воду, продолжая глазами провожать уходящее солнце. Томно вздохнув, я достала поломанную и, кажется, мокрую сигарету из кармана длинных оливковых шорт. Оттуда же я и выудила дизельную зажигалку. Зажав между губ никотиновую палочку, я чиркнула зажигалкой у самого кончика и, спрятав её в карман, сделала первую затяжку. Никотин горько-сладким дымом расстилался по венам, обжигающее чувство встало поперек горла и я, пережимая фильтр у основания, завела руку с сигаретой за спину и поглядела на Куину, выдыхая дым. Каким же облегчением казались эти долгие затяжки, отдавающие лёгкой болью в голову до приятной трясучки, заставляющие всё вокруг так спокойно плыть, - Когда мы создавали пляж, я правда старалась подарить людям надежду. Создать место, где люди смогли бы отдохнуть от смерти, что ходит за ними по пятам. А сейчас я вынуждена была быть той, кто угрожает нашим последователям этой же самой смертью. Так устала от того, что не могу сделать ничего с этим. Не могу противостоять тем, кто стоит выше. Я повстречала на Пляже уйму замечательных людей – мне пришлось пожертвовать и ими. А если пока не пришлось, то обязательно однажды это случится и принесёт мне столько боли, сколько я пока даже не могу себе представить. Я не могу больше никем жертвовать, это ужасно. Победив в своей первой игре, но потеряв первую свою знакомую здесь, я надеялась больше никогда не увидеть смертей тех, за кого чувствую неподдельное беспокойство и ответственность. У меня была искренняя, такая детская надежда на дружбу и доверие к кому-то: но Пограничье словно не создано для такого. Сейчас же причина смертей таких людей не только жестокие игры, но и мой товарищ, а также непосредственно я. Я больше не доверяю этому месту. Оно должно было стать домом и приютом для всех тех, кто потерял надежду, однако ныне эти надежды собственноручно рушатся благодаря главным здесь. Порой я думаю над тем, чтобы сбежать отсюда – и мне кажется, что это стало бы самым оптимальным решением для меня. Я так не хочу участвовать во всех зверствах, творящихся тут. Вся эта погоня за картами до смерти утомляет.              – Я не думала, что ты так к этому относишься, - наконец, после паузы в долю минуты, задумчиво произнесла Куина, поднося руку к лицу, словно и вправду анализируя мои слова, - Мне казалось, что ты такая же, как и остальные главы. Не столь... Человечная?              Я легко улыбнулась на выдохе, зажимая в зубах сигарету, все не переставая доставать её изо рта и крутить в пальцах. Я хмыкнула с доброй, но потерянной ухмылкой, чуть поднимая брови.              – Знаешь, структура пляжа намного сложнее, чем может показаться. Слова "надежда", " семья", "общность" в последний раз были искренними, вырываясь из уст Шляпника, в тот день, когда мы только нашли этот отель, - я шумно выдохнула и обессиленно опустила голову, аккуратно подзывая Куину ближе жестом руки, – Разве не кажутся эти вседозволенность и хаос совершенно несовместимыми с миром, в который мы попали? Все здесь лишь пытаются забыться, проглатывая все, что готовы дать им Шляпник и приближенные. Это делает их слепыми и бесхребетными. Это делает их немой армией Такеру.              Куина вставила в рот сигарету, которую не стала поджигать. Она слегка нахмурилась, задирая голову и вглядываясь в темное небо, усыпанное бесконечным количеством ярких созвездий. Ночное полотно было сплошь усеяно столь уникальными звёздами, прямо сейчас исчезающими или вновь появляющимися на небосводе. Их никогда не было видно из-за сильной освещенности города, и сейчас возможность смотреть на них была настоящим чудом.              – Да, я думала об этом. Моя мама сейчас в больнице, даже до туалета самостоятельно дойти не может, -она сжала губы, стискивая в них уже, пожалуй, размокшую от слюны сигарету, – Я хочу бороться и хочу выиграть, хочу вернуться домой к маме. И мне не нравится вариант непрекращающегося риска своей жизнью ради того, чтобы собрать карты ради другого игрока... Я знаю, что Шляпник считает нас пешками в его плане, который заключается в том, чтобы стать единственным, кто выберется отсюда. Я не перестану пытаться выбраться, чего бы мне это не стоило. Сегодня сюда прибыл ещё один участник – он тоже считает, что очарование пляжа лишь поддельно, - девушка замолчала на пару секунд, позволяя нам обеим насладиться прекрасным видом с тишине, - Интересный малый.              Я подняла на собеседницу беглый заинтересованный взгляд, а Куина лишь промычала и потерла ладонью заднюю часть шеи, словно опасаясь того, что сказала что-то слишком серьезное.              Эта девушка была умна и невероятно сильна духом. Рядом с ней я не чувствовала того режущего одиночества, которое поглощало меня с каждой секундой пребывания в этом диком месте. Но наиболее обидным было то, насколько она была близка к истине. Намного ближе, чем другие пляжники, но не настолько, чтобы прийти к осознанию того, ради чего пляж водил всех за нос. Того, что было спрятано у всех прямо перед глазами, но находилось настолько близко, что никто не мог заметить. Главная цель пляжа: собрать полную колоду карт, чтобы попасть домой - это лишь предположение, к которому когда-то пришли мы с Анн и Кузурю. Оно даже не было ничем подтвержено: лишь слепая цель, отчего-то придуманная нами тремя. Я и сама давно перестала верить в это, но общее намерение, к которому стремились и лидер, и все его последователи, хотя бы немного удерживало Пляж от превращения в обезумевшее общество, поглощенное нечеловеческим страхом и желанием выжить ценой потери чужих жизней. И это всё бесконечно утомляло. И казалось мне, что ничего сделать я не могу. Или всё же у меня есть надежда на хороший исход? Я всё ещё не могла даже предположить, что будет дальше ожидать меня в столь безумном месте. «Ведь и я тоже без этого умру с голоду, значит, и я делаю поневоле»